Часть 48

      Мэйбелинг всë ещë крепко держала его за штанину, не давая сдвинуться. Собственно, Катакури и не собирался менять свою позу до тех пор, пока его ногу не отпустят. С каждой слезинкой, льющейся из глаз его супруги, Катакури чувствовал боль в своей груди где-то слева. Возможно, именно это чувствовали остальные, когда видели Мэйбелинг истощенной и ослабевшей. Вот только в обоих случаях причиной такого еë состояния был он сам.       Наконец Мэйбелинг вновь заговорила, и голос еë был полон боли, мольбы и страдания. Она говорила с ним не как с равным; она умоляла его, словно он был на несколько ступеней выше неë, влиятельнее и сильнее. Она рыдала и просила только об одном:       — Я прошу Вас! Умоляю! Не возвращайте меня туда, к Отцу! Я не хочу снова жить в том аду, прошу Вас! Я готова на что угодно, только не оставляйте меня!       Она спрятала лицо ему в штанину, не в силах остановить рыдания и мольбы. Она просила, плакала, торговалась, даже не догадываясь, что с каждым словом всë больше гвоздей забивалось в крышку гроба Эдварда Санти. То, что он покойник, было очевидно. Вот только с каждой пролитой слезой его смерть становилась всë более жестокой и изощренной.       И тут Катакури вдруг понял, что Мэйбелинг... думает, словно он собирается... вернуть еë на Паншку? Вернуть туда, где к ней относились так плохо? Туда, где она терпела боль, унижение и презрение? Катакури не знал, смеяться ему или злиться от абсурда.       — Хэй... Мэйбелинг, послушай.       Катакури осторожно присел на корточки и притянул к себе Мэйбелинг, давая ей небольшую опору. Она вцепилась в ткань его жилетки и затихла, готовая слушать. Катакури осторожно положил свою руку ей на спину и принялся поглаживать к такт своим словам.       — Никто не собирается тебя возвращать. Ты будешь жить в этом архипелаге, на этом острове, в этой резиденции до тех пор, пока ты сама не захочешь обратного. Я не буду оставлять тебя наедине с этим ублюдком. Я всего лишь хочу поговорить с ним.       Женщина постепенно затихла, лишь изредка тихо всхлипывая. Катакури продолжил в таком же темпе, понимая, что это помогает:       — Я беру тебя с собой, потому что не хочу оставлять тебя одну. Так мне будет спокойнее. Ты понимаешь меня?       Мэйбелинг судорожно кивнула и немного разжала пальцы, что позволило мужчине освободить свою жилетку и немного осмотреть общее состояние своей жены. Покрасневшие глаза и припухшее нижнее веко не были чем-то необычным после такого интенсивного плача. Шарлотта осторожно утëр мокрые дорожки на еë щеках и взял еë за руки.       — Всë нормально? Ты готова?       Лишь дождавшись полноценного кивка от Мэйбелинг он наконец взял еë на руки, подозревая, что идти пешком ей сейчас будет проблематично. На пути к выходу из резиденции он успел отдать душкам приказ готовить один из кораблей к отплытию на остров Паншка.

***

      Улица встретила их плохладным ночным воздухом и ярким лунным светом, что освещал дорогу до главного порта. Мэйбелинг вела себя тише обычного, видимо, приходя в себя после истерики. Катакури тоже молчал, напряженно думая. Кто ещë знал? Были ли еë братья в курсе? И если были, почему ничего не предприняли? Как давно это продолжалось? И почему никто не помог ей?       Сотни вопросов крутились в его голове, но ни на один не находилось внятного и понятного ответа. Решив пока оставить это, Катакури ускоряет шаг, чтобы как можно быстрее оказаться около порта. Мэйбелинг заламывает руки, напряженно ожидая. Ей тяжело, она явно не хочет возвращаться туда, где пережила, возможно, самые худшие моменты в своей жизни, но она молчит, доверяя Катакури. И это греет сильнее растопленного камина.       Вскоре Катакури поднимается по трапу вместе с Мэйбелинг на руках. Слуги не тратят время, тут же поднимая трап и подготавливая корабль к отплытию. Катакури осторожно ставит Мэйбелинг на палубу и отходит, чтобы решить некоторые вопросы касаемо их пути.       Он знает, что до Паншки два дня пути в спокойном темпе. Но ему нужно добраться туда прямо сейчас и очень срочно. Катакури понимает, что может требовать невозможного, но он будет требовать невозможного до тех пор, пока Мэйбелинг не будет чувствовать себя лучше. И именно эта настойчивость позволяет ему «сбросить» время их пути с двух дней до одних суток. А это значит, что они окажутся на Паншке завтра ночью. Так или иначе это очень хорошие новости.       Катакури оставляет слуг в покое, а сам идëт искать Мэйбелинг, чтобы рассказать ей о дальнейших планах. Он находит еë все там же; она стоит у бортов палубы, наблюдая за отдаляющимся островом и спокойным океаном. Приближение Катакури даже не пугает еë — она молча оборачивается, смотря таким взглядом, что спина покрывается мурашками. Шарлотта старается не думать об этом и становится рядом, тоже смотря в сторону исчезающего Комуги.       — Нам плыть чуть больше суток. Я советую тебе лечь и хоть немного отдохнуть. Если... — голос Катакури неожиданно сел. Он прокашлялся и только после этого смог продолжить. — если ты хочешь, я могу побыть рядом.       Мэйбелинг повернулась к нему и улыбнулась. Слабо, вымученно, но улыбнулась. И это уже говорило о многом. В тот момент Катакури понял для себя абсолютно всë. Он нужен Мэйбелинг, она не против его присутствия поблизости, и она рада, что справедливость наконец восторжествует. Пусть и насильно.

В ту ночь Катакури не сомкнул глаз, наблюдая за тем, как слабо вздымается грудь Мэйбелинг во сне.

***

      Утро у неë было очень сумбурным. Первое время она не понимала, где она находится и что вообще происходит вокруг неë, но вскоре всë встало на свои места. Вспомнился ночной случай, еë истерика, все слова Катакури, пронизывающие и волнующие, вспомнилась и цель их плавания. Катакури хотел... поговорить с еë Отцом, кажется? Вот только о чем он собирался говорить? И кстати о Катакури...       Мэйбелинг осмотрела каюту, в которой всë это время спала. Вчера она была совсем без сил, поэтому особо не рассматривала интерьер своей временной спальни. Оказалось, она достаточно уютная. В меру жесткая кровать, небольшой рабочий стол с полочками над ним, прикрученный комод для вещей и большой сундук, который можно использовать для хранения личных вещей или ценной провизии. Катакури поблизости не было.       Ушел? Кажется, ночью он сидел поблизости, охраняя еë. Возможно, он решал какие-то срочные вопросы? Или тоже пошел немного передохнуть? Мэйбелинг не знала, но собиралась выяснить. И как только она спустила ноги с кровати, дверь в каюту открылась, впуская солëный морской воздух и яркий солнечный свет. Женщина немного прищурилась, рассматривая фигуру, стоящую в проходе.       Катакури держал в руках небольшой поднос, на котором стояла тарелка с супом, несколько кусочков хлеба и стакан чистой воды. По всей видимости, он не ожидал, что Мэйбелинг проснется к его приходу, потому что на какое-то время он остановился в ступоре, после чего пришел в себя и сразу же вошел внутрь, закрыв за собой дверь.       — С пробуждением.       Катакури не стал желать ей доброго утра, потому что не знал, можно ли назвать его таковым. Мэйбелинг слабо улыбнулась такому жесту, ответила похожей фразой и молчаливо наблюдала за тем, как Катакури осторожно ставит перед ней поднос с завтраком.       — Приятного аппетита.       — Спасибо.       Губы Мэйбелинг окрасила слабая улыбка. Пусть она чувствовала себя куда лучше, чем вчера, на душе всë равно было паршиво и гадко. Катакури понимал это и не приставал с распросами, молча находясь поблизости и наблюдая за тем, чтобы она съела всë до последней капли. Впрочем, наблюдение здесь было лишним: она итак была ужасно голодной, так что съела бы всë и без чьего-то надзора.       — Мы прибудем к месту назначения этой ночью. Я сообщу более точное время чуть позже. Если тебе... Будет что-то нужно, сообщай мне об этом, я достану всë необходимое.       Мэйбелинг слабо кивнула и продолжила медленно есть. Катакури сидел рядом, не отвлекая. Женщина очень ценила вот такое ненавязчивое проявление заботы, но не могла сказать об этом прямо сейчас. Словно что-то сжимало еë горло так крепко, что даже дышалось с трудом.       Вскоре вся еда на подносе была уничтожена. Пусть и с явной вялостью, но Мэйбелинг поела, и этого Катакури было достаточно. Он оперативно собрал всю посуду и поставил поднос на свой рабочий стол. Покидать Мэйбелинг в такой ситуации не было ни малейшего желания.       — Я делаю это нечасто, но... Прости меня. За то что...       Мэйбелинг осторожно взяла его за руку, чуть сжимая его пальцы. Холодная. Еë рука холодная. Она замëрзла? Или это от нервов? Катакури вновь чуть было не начал волноваться, но один взгляд Мэйбелинг подействовал как ведро холодной воды.       — Всë в порядке.       Она слабо улыбнулась, утешая его как маленького ребёнка. Она смотрела на него, словно вынуждая поверить в то, что вины Катакури в еë срыве нет. И даже если он будет накручивать себя без причины, сама Мэйбелинг совершенно не считает его виноватым.       — Это не Ваша вина что... Кхм.       Катакури предпочел быстро кивнуть головой, признавая глупость сказанного и тут же сворачивая этот разговор. Ему не хотелось пробуждать воспоминания Мэйбелинг ещë сильнее и делать ей хуже.       Кажется, это чувство называется забота. По крайней мере, ему так говорили.       Тем временем Мэйбелинг окончательно пришла в себя и даже стала выглядеть немного свежее, осматривая его каюту более внимательным взглядом. Заметила несколько царапин на деревянных стенах каюты, маленький коврик, заброшенный почти под самую кровать.       Заметила и висящее оружие над своей кроватью. Точнее, это была причудливая инсталяция, содержащая в себе несколько видов оружия. Небольшой острый топорик, старый револьвер и что-то вроде короткого меча. На вопросительный взгляд супруги Катакури спокойно пояснил:       — Это что-то вроде предмета искусства. Висит без дела, только пыль зря собирает. Но всë рабочее. Может только револьвер окончательно заржавел и уже не стреляет.       Она понимающе покивала головой, поправила пучок и спрятала выпавшие из него пряди. Это заметил и Катакури. Какое-то время он молчал, но не сдержался и всë-таки спросил.       — Почему ты всегда ходишь с собранными волосами? Я никогда не видел тебя с распущенными волосами.       Мэйбелинг как-то неловко дëрнулась, сложила руки на бëдрах нервным жестом и тихо прокашлялась. Катакури понял, что вопрос не совсем корректный и хотел было вновь извиниться (уже второй раз за сегодня и второй раз за всю свою жизнь), но Мэйбелинг опередила его.       — В этом нет ничего такого. Моя... религия говорит о том, что красота женщины заключается в еë поведении и еë волосах. До 10 лет девочки вольны в прическе, но после 10 лет им следует собирать волосы, чтобы... скрыть свою красоту. Распускать их дозволено только при кровных родственниках мужского пола, перед женщинами за закрытыми дверями и перед мужем...       Мэйбелинг подняла глаза, смотря на Катакури с некоторой неловкостью.       — ...после консумации брака с ним.       Кончики его ушей вспыхнули, словно горячие угли. Ах, вот оно что... Кхм, действительно, вопрос был не совсем коррентным с его стороны. Наверное, что-то подобное должно было остаться для него на уровне тайны. Мэйбелинг же тихо хмыкнула и принялась крутить кольцо, подаренное Катакури, на пальце.       — Распущенные волосы являются знаком полного, абсолютного доверия. Чем-то вроде... Признания того, что женщина чувствует себя в достаточной безопасности рядом с мужчиной, что готова распустить свою прическу и подвергнуть себя некоторым неудобствам. Зная, что выбранный мужчина поможет справится со всеми трудностями, что окружают женщину.       Шарлотта заправила маленькую прядь за ухо и тихо выдохнула.       — В конце концов такие длинные и густые волосы в распущенном состоянии и правда не слишком удобно носить.       Мужчина прокашлялся, безуспешно пытаясь согнать с себя то чувство неловкости, что сжало его тело. И правда не стоило затрагивать эту тему... И почему его вдруг понесло заговорить об этом?       Чтобы хоть ненадолго сбежать от взгляда Мэйбелинг, Шарлотта схватил мирно стоящий поднос и быстрым шагом вышел из каюты. Вслед ему донесся тихий женский смех.       С другой стороны, ему удалось хоть немного развеселить свою жену.       А потом, когда солнце село за горизонт, а Катакури и Мэйбелинг молчаливо коротали время в каюте, один из матросов доложил о скором прибытии на остров Паншка.

***

      Катакури видел, что Мэйбелинг сложно совладать с собой. Видел, что она едва ли переставляет ноги, выходя из капитанской каюты и подходя к спущенному трапу. Видел, но мог помочь только слабой хваткой на еë плече. Вот только это едва ли помогло.       Мэйбелинг остановилась прямо у трапа. Еë ноги словно вмëрзли в лакированное дерево намертво, не давая ей сделать ни шагу. Впрочем, ей самой едва ли хотелось сейчас идти. Катакури отпустил еë плечо и осторожно опустился на одно колено возле неë, чтобы видеть еë лицо и в случае чего подстраховать.       — Я... Я не готова. Ах, я... Я не смогу... Прошу Вас, я не смогу...       Катакури осторожно взял еë за руку; Мэйбелинг упрямо замотала головой, слабо нахмурившись и поджав губы от страха и сильной паники. Мужчина понимал, что рано или поздно им придëтся сойти с корабля, поэтому старался не слишком сильно давить на Мэйбелинг. И это сработало. Спустя некоторое время она наконец нашла в себе силы сделать несколько глубоких вдохов и слабо кивнуть. Катакури мысленно сказал спасибо и, осторожно подхватив Мэйбелинг на руки, спустился с корабля.