Часть 50

      Катакури ворвался в спальню Эдварда Санти словно ураган. Дверь, так немилосердно выбитая его ногой, жалостливо заскрипела и дрогнула, держась только на честном слове. Честно, Катакури не был уверен, что не выбил еë окончательно.       Взгляд тут же прошелся по стенам и полу, оценивая общий дизайн комнаты. На удивление, в спальне Эдварда Санти было очень мало вещей. Точнее, она сама была оформлена в виде строгого минимализма. Это было удивительно после зрелища, которое ему представилось в коридорах, саду и главном зале.       Громкий грохот тут же разбудил чутко спящего Эдварда Санти. Тот, пусть и пришел в себя довольно быстро, всë ещë был сонным и слабо соображающим. Подставы в собственном доме он не ожидал, что явно не сыграло ему на руку.       Когда он увидел в полутьме своей спальни мужа своей дочери, он сначала списал это на сонные галлюцинации, поэтому потер глаза, чтобы избавиться от видения с неприятным ему пиратом. Вот только не успел он убрать руки с глаз, как большая ладонь крепко схватила его за шею, поднимая с кровати. Только тогда он увидел налитые яростью глаза Шарлотты Катакури и понял, что перед ним не видение.       Эдвард схватился за руку, держащую его на весу словно тряпичную куклу. Он едва ли мог сделать что-то такому сильному человеку, даже будь у него огнестрельное оружие. Он слышал, что сильные пираты способны делать так, что от них отскакивают любые пули. Проверять это на практике и злить зятя еще сильнее он не хотел.       Хватка на шее становилась всë крепче и Эдвард решил принять единственно верный для себя вариант — уйти в раболепие.       — Ах, д-доброй ночи, господин Шарлотта. Что привело в-вас... в мою скромную обитель столь поздней ночью? Я... Я исправно следовал заключенному между нашими семьями два года назад договору и... и ничего не делал за вашей спиной!       Катакури слушал Эдварда Санти, и его вдруг охватило непреодолимое желание как следует помыться. Смыть с себя всю ту грязную лесть, что он сейчас использовал, чтобы спасти свою жалкую жизнь. Это было настолько мерзко, фальшиво и наигранно, что Катакури всерьез удивлялся, как дети этой семьи смогли вырасти в нормальных людей, острых на язык и обладающих достаточным критическим мышлением.       Он сам мало контактировал с братьями своей супруги, но вот те нецензурные эпитеты, которыми Крекер описывал Ричарда Санти каждый раз, когда они случайно пересекались у Мэйбелинг, давали понять, что этот человек смог вывести из себя даже Крекера. А это дорогого стоит.       Видя, что Катакури всë ещë молчит и явно не собирается его отпускать, Эдвард вновь принял робкую попытку высвободиться. Ожидаемо, успеха это не принесло. Его лицо постепенно начало синеть, а руки действовали всë более хаотично. Убивать его так рано не входило в его планы, так что Катакури швырнул его в стену, избавляясь от мерзкого ощущения потной кожи под пальцами.       Достаточно сильно, чтобы причинить вред. Недостаточно сильно, чтобы убить его. В самый раз.       Эдвард задушенно захрипел, хватаясь за медленно синеющее горло и чувствуя, как от каждого движения спина простреливает сильной болью. Катакури явно не жалел его, бросая в стену. И сейчас патриарх семьи Санти экстренно обдумывал пути своего побега.       В окно? Высоко и опасно. Он точно покалечится. Защищаться чем-то? Смешно. Антикварная ваза вряд ли подойдет против такого монстра. Тут его взгляд упал на выбитую дверь, тоскливо болтающуюся на еле живых петлях. В его глазах загорелась призрачная надежда.       И он так ей увлекся, что не заметил, как Катакури проследил за его взглядом и невесело усмехнулся.       Когда Эдвард вдруг рванул в сторону двери, поначалу у него даже получалось. Он было подумал, что силу этих жалких пиратов явно завышают бесполезные газетчики, но когда он почти покинул спальню, что-то тяжелое и мягкое ударило его в спину, заставив упасть и охнуть от тяжести на себе.       Ему удалось совсем немного выглянуть в коридор, но даже этого хватило, чтобы заметить стоящую в коридоре Мэйбелинг. Но не успели в его голове сформироваться хотя бы одна мысль по этому поводу, его втянуло обратно в комнату, словно тросом.       Рука Катакури вновь приняла нормальное состояние, а сам он нарочито лениво подошел к лежащему на полу Эдварду Санти и поставил ногу на его спину, лишь слегка прижимая. Надо же, одна его нога размером почти со всю его спину. Как же хотелось надавить сильнее, чувствуя, как под ногой хрустят позвонки и рëбра.       Но нет.       Он недостаточно помучался для такой чести.       — Видишь ли.       Впервые Катакури подал голос. И от его тона внутри Эдварда всë затряслось. Он не был боязливым человеком, но справедливо опасался тех, кто был явно сильнее и влиятельнее его. Он никогда не показывал подобных чувств, но в этом случае он не смог совладать со своим лицом.       — Ты привык считать, что все и всë в этом мире рано или поздно окажется у твоих ног.       Катакури надавил чуть сильнее, неиронично наслаждаясь выражением абсолютного ужаса на таком противном для него лице. Это было и правда что-то с чем-то. Только сейчас он понял, что имел в виду Смузи, когда говорила о том, как приятно иногда помучать кого-то, кто очень тебе неприятен. Надо сказать, и правда освежает.       — Это развязало тебе руки и ослабило твою нравственность. Впрочем, я справедливо сомневаюсь, что она когда-то в тебе была.       Катакури даже не стал нагибаться, чтобы использовать разницу в их габаритах для устрашения. Стоило выпустить немного воли и Эдвард Санти буквально заскулил. Решив, что пока воли хватит, Катакури убрал свою ногу и присел рядом с ним на корточки.       — Вот только ты решил причинить вред не тому человеку. И ты явно не ожидал, что кому-то хватит духа и сил начать тебе мстить. Вот только ты кое в чем просчитался, Эдвард.       От звука собственного имени на чужих устах его парализовало от ужаса. Для него было бы великим подвигом, сумей он пошевелить сейчас хотя бы пальцем.       — Семья Шарлотта не прощает тех, кто причинил вред своим. А я в особенности. Так что тебе придëтся очень сильно пострадать перед тем, как я убью тебя.       В этот момент, по всей видимости, Эдвард немного пришел в себя и набрался смелости. Он перевернулся на спину и чуть привстал на локтях, бесстрашно смотря Катакури в глаза. Мысль наконец-то сформировалась в его голове и он выглядел весьма довольным, когда решил рассказать о ней своему мучителю.       — Ааа, так вот оно что. Ночной мститель в деле? Решил отмстить за бедную сиротку? Что же раньше не приходил? Или до секса дошло только сейчас и тебе не понравилось, что товар уже порченный?       Неизвестно, чего он добивался подобными словами. Но то, что его ощутимо пнут прямо в рëбра, явно не входило в один из возможных вариантов событий. Влетел Эдвард в вышеупомянутую дверь, ощутимо приложившись к ней той же спиной. Такого пируэта она не выдержала и, издав громкий звук от столкновения с Эдвардом, задрожала и сорвалась с петель.       Возможно, он глупо предположил, что после подобной словесной провокации Катакури выйдет из себя и устанет от него настолько, что пнëт его один раз, бросит что-то унизительное и покинет его замок навсегда, один или с Мэйбелинг. Но, к сожалению для него, в планах Катакури не было подобного пункта.       Его, корчащегося и задыхающегося от боли, хорошо приложило дверью сверху. Что-то хрустнуло. Кажется, Катакури все же перестарался. Поднялся страшный грохот (всë-таки дверь была не маленькая, да и каменный пол тоже сделал свое дело). Почему на такой шум не сбежался весь замок — загадка. Но ему это было на руку.       — Не смей упоминать Мэйбелинг своим грязным ртом, иначе я вырву тебе язык. Думаю, ты уже убедился, что я не бросаю слов на ветер.       Катакури поднял дверь и вытащил оттуда полуживого Эдварда, вновь схватив за шею. Он болтал ногами, держась рукой за бок. Видимо, сломалось ребро. Катакури мрачно усмехнулся. Одним только ребром он не обойдется. Эдварду придëтся много пострадать этой ночью.       Из-за сломанного ребра он дышал слабо и рвано, а хватка на шее явно не помогала ему. Катакури не было жаль. Он лишь жалел, что сломалось только одно ребро.       — Испытываешь ли ты хоть какое-то раскаяние от того, что совершил? Это ведь страшный грех, а ты, как я вижу, человек достаточно верующий.       Катакури насмешливо осмотрел убранство его спальни, замечая множество икон и другой религиозной атрибутики. Надо же, иногда самые верующие люди могут быть хуже любого монстра.       Эдвард напрягся, силясь сказать хоть слово. Катакури чуть ослабил хват на его шее, но не отпустил, все еще держа навесу.       — Д... Да...       — Как интересно. Ты раскаиваешься потому что считаешь свой поступок ужасным или потому что хочешь остаться вживых?       На этот вопрос Эдвард не ответил. Впрочем, Катакури и не требовался его ответ. Он итак знал, что вопрос риторический. Катакури сжал его шею сильнее, явно намереваясь сжать еë до черноты. Но нет. Пока рано.       Он разжал руку, наблюдая, как Эдвард падает на пол как куль с высоты его роста. Надо сказать, падение вышло не совсем удачным. Кажется, он сломал себе как минимум одну ногу. Громкий крик боли, что издал этот человек, Катакури был готов слушать каждый день.       По всей видимости, во время падения он также приземлился на ту сторону, где было сломано ребро, случайно надавив туда рукой. Мда, он явно чувствует себя очень плохо. Тем лучше для него.       Катакури достал своë копье, что всë это время висело у него за спиной. Один только вид этого оружия в его руках заставил Эдварда испуганно охнуть. Он тут же предпринял попытку отползти, чтобы хоть как-то спастись, но получалось плохо. Боль то и дело простреливала в разных местах его тела, практически парализуя.       Он даже начал молча молиться, чтобы все обошлось и в эту ночь он остался в живых.       Но бог был глух к его молитвам.

Как когда-то был глух, когда Мэйбелинг умоляла его прекратить этот кошмар.

***

      Мэйбелинг, отбросив все рамки приличия, сидела прямо на полу, поджав колени и крепко стиснув их руками. Пальцы тряслись, дышать было тяжело, а тело то и дело непроизвольно вздрагивало. Кажется, это чувство называется паника. Возможно то, что это длится уже большое количество времени, говорит о том, что это явление называется паническая атака.       Холодный пол и холодная стена хорошо отрезвляли, не давая ей провалиться в панику окончательно. Мэйбелинг держалась только из-за этого чувства холода, мурашками бегающего по еë спине. Ей было и правда страшно.       Она слышала каждое слово, каждый звук, что произносился в спальне еë Отца. Слышала и одновременно была как бы не здесь, не в этом коридоре, не в этом замке и не на этом острове. Словно большой слой ваты заложил еë уши, позволяя услышать ругань и чьи-то стоны лишь отдалëнно, на периферии.       Но всë исчезло, стоило ей услышать чьи-то тихие, но быстрые шаги. Эту походку она не спутает ни с нем другим. Ведь так ходит только один человек в еë жизни. Мэйбелинг поднимает глаза, смотря на подошедшего к ней человека. На еë лице паника, страх и боль, а голос словно обрывается, как только она открывает рот, чтобы произнести всего лишь одно слово.       — Ричи?...