Рен

Стальная дверь захлопнулась с гулким стуком, который эхом разнесся по коридору. Я прошел несколько метров и нажал кнопку вызова лифта. Только войдя внутрь, позволил себе потерять самообладание, устало вздохнул и провел трясущейся рукой по волосам. Это было жалкое зрелище. Если бы это был кто-то другой, я бы обрадовался подобному предложению. Позволил бы ему думать, что у него есть шанс, прежде чем скормить Чату. Но это было не шоу. Это была она. И хотя я уже делал это бесчисленное количество раз – знал процесс, знал, чего ожидать, – ее образ, медленно распадающийся передо мной душой и телом, застал врасплох. Нечасто кто-то или что-то могло вызвать у меня реакцию, которую я тщательно не планировал. После почти трех десятилетий обучения самоконтролю моя самодисциплина была почти идеальной. Почти идеальной. В последнее время я стал вести себя более безрассудно, давая волю эмоциям. Это освежало, приводило в ярость, и если я не буду осторожен, это все испортит. Я прислонился к задней стенке лифта и сделал глубокий, долгий вдох. Сердце чуть успокоилось. Я мог бы прикоснуться к ней, – я желал этого, – но было слишком рано. Я хотел большего, чем страх. В голове все еще звучали образы: ткань, скользящая вниз, эластичный пояс, зацепившийся за мягкую, податливую плоть, то, как она подалась вперед, покорная, ждущая в предвкушении. И испуганная, такая испуганная. Мне хотелось разорвать ее на части и заставить кричать. Я хотел утешить ее и сказать, как она прекрасна, совершенна и мила. Я хотел раскрыть ее и проглотить целиком, почувствовать самые глубокие ее части. Двери лифта открылись на последнем этаже, и я ступил на сверкающий пол пентхауса. Сняв ботинки, направился в главную ванную комнату. Мне нужен был холодный душ. Ее глаза. Смятение, затем осознание. Маленькая беспокойная складка на лбу. Ткань. Ткань, зацепившаяся за… блять. Холодная вода падала сверху, как дождь. Я сгорбился в душе, держась руками за стены. Вода стекала по лицу, но совсем не охлаждала. Я все еще был пиздец как возбужден. Это было единственное, чего я не мог контролировать. Достаточно было одного взгляда этих широко раскрытых влажных глаз, и все. Так было всегда. … …и резко наклонился в ее сторону, не отрывая какого-то безумного взгляда. Она отпрянула от неожиданности, чуть не расплескав воду. — Ты чего? — Это может показаться неприятной новостью, но у меня жесткий стояк, – прямо сказал я, по-прежнему держа руку на ее колене. — Чувак, ты серьезно? – от удивления она даже раскрыла рот. Какая абсурдная ситуация. — На тебя, – продолжал я. Моя рука медленно, но верно двигалась выше, к ее бедру. – Я в этом уверен. Я, на удивление, быстро привык к ее обществу в доме Стрейда. Сначала она, наверное, думала, что я не особо дружелюбный, – в первые дни ее пребывания наверху я особо не разговаривал с ней, лишь закатывал глаза и фыркал на очевидные вопросы, – но постепенно, день за днем, моя смелость начинала набирать обороты, и уже через недели две я мог открыто с ней болтать и прикалываться. Конечно, Стрейд увидел в нашем частом совместном времяпровождении свои плюсы и начал показывать нас обоих на стримах. Уже тогда, жестко трахая бедняжку и делая надрезы на ее нежном теле по воле Стрейда во время одного из стримов, я испытал к ней буйное влечение. Было ли это вспышкой гормонов травмированного парня-хиккана? Скорее всего. Думать уже не хотелось. Пока она отходила от шока, я пробрался ко входу во влагалище. Она резко откинула голову и издала полувсхлип-полустон. Мне это понравилось. Вода все же выплеснулась из ванной: я с небывалой дикостью навалился на нее сверху. … Я рыкнул и тряхнул головой так сильно, что чуть не защемил шею. Она так легко доверилась мне, и я мог взять ее в любой момент. Но я хотел действовать медленно. Возможно, даже хотел, чтобы все было как можно реальнее: выстраивание отношений и все такое. Нужно было подождать еще несколько месяцев. Но я оступился. Слишком возбудился, слишком рано начал. В голове снова возник ее образ, и член напрягся сильнее. Приближался пик возбуждения, и желания становились все более взрывными и дикими – это заметно отличалось от обычного влечения. В прошлом у меня было слишком много инцидентов – одни забавные, другие катастрофические – в результате неосторожности. Вот в чем минус быть звероподобным. Но сейчас я не мог рисковать. Я опустил руку, чтобы поласкать себя. Я сильно хотел ее, но пока сойдет и это. Опираясь одной рукой о стену душевой кабины, я энергично задействовал другую, представляя себе ее лицо, тело, голос – все-все. Так приятно, что она вновь рядом со мной. Очень приятно. Я прикусил губу так сильно, что пошла кровь, и кончил на кафель. Итак. Вернувшись в гостиную, я уселся на кожаный диван и взял с журнального столика свой телефон. Нажал на приложение, и на экране появилось видео – черно-белая запись с камеры ночного видения. Сначала я подумал, что она спит на раскладушке, но потом она подняла руку, чтобы вытереть глаза. Снова плачет. Ее слезы были восхитительны, яростные глаза – еще более восхитительны, но в то же время и отвратительны до безумия. Вид того, как она трусит, вызывал у меня ликование и ярость в равной степени. Злые слова были забавными, и все же моя кровь закипала. Эти сложности изматывали, углубляя трещины в холодной внешности. Сначала из них просачивались лишь проблески живых эмоций, но в последнее время они разгораются с новой силой. К лучшему или к худшему, но мертвые части внутри меня снова зашевелились. Она была так прекрасна, когда в ее глазах блестели слезы. И в то же время от этого щемило сердце. Почему она такая несчастная? Почему она не благодарна? Я позволил ей убежать тогда, и, кажется, зря. Когда-то я был ее единственным другом, так почему она не рада снова жить со мной? Неужели ее жалкая бесцельная жизнь, которую она так наивно пыталась выстроить все эти года, была лучше? Какого хрена! Я мог заставить ее нуждаться во мне, это было просто. Но я хотел, чтобы она смотрела на меня так, будто весь остальной мир – ненужная брехня. Именно так я к ней относился. Я готов отдать всего себя, сделать для нее все, что угодно, лишь бы все получилось. Не многие были способны на такую преданность, поэтому ей стоит поскорее включить свой тупой мозг и поразмыслить философски. Большую часть своей жизни я был тряпкой. И это мягко сказано. В детстве я никогда не чувствовал себя привлекательным, а отсутствие общения делало меня неуверенным в себе. Дружба была редким явлением. Свиданий не существовало – была попытка, которая провалилась с позором. Единственными людьми, которые проявляли ко мне хоть каплю привязанности, были мать, хоть и с большой натяжкой, она и Стрейд. Было время, когда даже мысль об этом имени вызывала холодный пот и невообразимую печаль. Теперь же оно вызывало лишь одну-единственную дрожь, незаметную для окружающих. Правда, Стрейд продемонстрировал мне самое близкое подобие любви. Но это была пустота, фанера, красивая снаружи и легко разбиваемая. Ни основы, ни сути, лишь средство для воплощения бессмысленной жажды крови. И все же нельзя отрицать, что это был формирующий опыт. Я стал старше и измученнее. Заполнил пустоту кровью и телами, вольными или невольными. Слишком много потакал себе. Я не забыл, что, пытаясь убежать от человека, который меня погубил, я стал им. Но это стоило того. У меня появилась роль. Люди смотрели на меня с уважением, даже с интересом. И платили хорошо. Многое можно сделать ради денег, правда же? А потом – приобретение, которое все изменило. Возможно, именно тогда образовалась первая трещина – тонкая и едва заметная. Потерять ее было огромным сожалением. В то же время, если бы этого не случилось, я мог бы так и не проснуться, застряв в цикле неутолимого голода. Эта потеря кое-что показала мне... напомнила, что люди могут отдавать себя по-собственному желанию. И я вспомнил о ней. Она была не единственной, все-таки, но первой. Это уже было достойно того, чтобы отыскать ее. Кровь снова прилила к телу, и я застонал в отчаянии. Взял себя в руки, не отрывая глаз от телефона. Теперь она лежала совершенно неподвижно, предположительно спала. Я наблюдал за тем, как равномерно вздымается и опускается ее грудь, и жалел, что не могу прижаться к ней щекой, почувствовать, как бьется ее сердце. Видишь, сука, что ты делаешь со мной? Я кончил во второй раз, а с губ сорвалось ее имя. Упал обратно на диван и уставился в потолок. Видео было недостаточно, руки было недостаточно. Я так скучал по ней, и осознание того, что она находится подо мной, ждет в темноте, где никто другой не сможет ее увидеть или прикоснуться к ней, было умопомрачительным. Я принял решение. Я был готов рискнуть. … Стальная дверь открывалась медленно, словно человек по ту сторону старался быть незаметным. В комнате, где почти не было звуков и отвлекающих факторов, даже малейшие звуки усиливались, и я проснулась еще до того, как в комнату кто-то тихо зашел. Теплое тело скользнуло рядом со мной, мягко подвинув, чтобы освободить место. Я резко вскочила. — Ш-ш-ш, все в порядке, – послышалось из темноты. – Я не буду причинять боль. — Что ты делаешь? Я смогла разглядеть тень Рена, его лицо, очерченное лучами красного света. Он крепко обхватил меня за талию и прижал к себе. — Я просто захотел обнять тебя. Заснуть. — Я не могу… – запротестовала я. В этих трех словах было столько противоречивых эмоций. Я чувствовала их и знала, что он тоже. — У тебя были немного тяжелые дни, – сказал Рен, поглаживая мои руки. – Тебе нужно отдохнуть. Воздух стал другим — более мягким. Можно надавить и переступить черту, но не без такта. Все равно нужно было быть внимательной. Тон и подача имели значение. — Рен, – кротко начала я, – боюсь, я не смогу быть такой, какой ты хочешь меня видеть. Наступила долгая пауза, пока Рен обдумывал мои слова. К моему облегчению, он оставался невозмутимым. — Я понимаю, тебе кажется, что ты должна бороться, – наконец заговорил Рен, перейдя на сочувственный тон. – Мне тоже так казалось. Я боролся, чтобы показать, что я пытался. Чтобы доказать, что я хороший человек. Но тебе не нужно ничего доказывать. Это нормально – принимать то, что с тобой происходит. Это не делает тебя слабой. — Разве ты не хочешь, чтобы я была слабой? – передо мной сидит человек, который вырывал мне зубы, потому что я отказывалась есть. Что он, черт возьми, несет? Простыни зашуршали, когда Рен приподнялся и посмотрел на меня. — Если ты так думаешь, значит, ты вообще ничего не осознала. — А что будет, если я не осознаю? – это было то, что я пыталась выяснить все это время. Прежде чем я успела остановить себя, слова, о которых я действительно хотела спросить, вырвались наружу. – Что ты делал с людьми? Рен продолжал смотреть на меня сверху вниз. Выражение его лица было неразборчивым, а неподвижность – пугающей. Я подумала, не слишком ли переборщила. — Все зависело от того, насколько далеко они были готовы зайти, – ответил Рен, похоже, решив, что мне можно получить эту информацию. – Те, кто не был готов, долго не протянули. У тех, кто понимал и осознавал, было больше времени, – его деловая манера говорить звучала холодно. – Время от времени мне попадался кто-то особенный, готовый отдать все. Я восхищался такой страстью, – Рен вздохнул так тихо, что его едва можно было услышать за моим собственным нервным дыханием. – Но это была не игра на выживание – не совсем. Было гораздо больше способов умереть, чем выжить. Я сокрушенно поникла головой. — Ты убивал людей. — Дорогая, главное – путешествие, а не место назначения. Из глаз потекли обреченные слезы. Я уже знала о его развитом безумии, но полное подтверждение было подобно раздроблению грудной клетки. Рен стал убийцей. Человек, которого я когда-то считала единственным лучом света, разгорающимся и потухающим на глазах, повторял судьбу гребаного маньяка, возможно, еще более извращая ее. — Почему ты это делал? – я повысила голос, и он дрогнул от накативших слез. – Почему, почему, блять?! — Это было другое время. Другие обстоятельства. И я не буду лгать – мне это нравилось. Я схватилась за голову. Мне не выбраться из этого дерьма. Рен глубоко болен, и я ничем не могу ему помочь. Неужели это все? Моя конечная? — Тише, тише, милая, все в порядке, – успокаивал Рен. – Все нормально. Рен обнял меня, пока мои рыдания становились все более отрывистыми и горькими, нежно целуя в щеки и поглаживая по спине. Он уже утешал меня подобным образом когда-то, и на мгновение я позволила себе снова прижаться к нему. Я так давно не чувствовала его тепла... когда меня обнимали, а не прижимали к себе. Поэтому, когда губы Рена коснулись моих, у меня не было сил оттолкнуть его. Он, казалось, не возражал против того, что я не ответила на поцелуй – просто был очарован тем, что я не сопротивлялась. — Мне придется быть с тобой пожестче, – пробормотал Рен, прижимаясь к моим губам. – Извини… – он опять поцеловал меня, – …конечно… – и еще один поцелуй, – …но я надеюсь, что ты сможешь осчастливить меня. Губы онемели, а голова закружилась. Стоп… Слишком много мыслей... Я была перегружена и не могла понять, кто сильнее – гнев, страх, я или он… Стоп! И он остановился. Но не раньше, чем наклонился, чтобы прошептать то, что пробрало меня до костей и в то же время пробудило новое, глубоко запрятанное и еще не сформировавшееся чувство. — Скоро.