Часть 12

Воздух в покоях Рин был густым и неподвижным, словно выдох, застывший в вечном ожидании. Дождь за окном, некогда бывший символом скорби и неволия, теперь был просто фоном. Белым шумом. Как и все остальное. Она сидела на подоконнике, глядя на серые трубы Амегакуре, но не видя их. Внутри нее царила та же пустота, что и снаружи. Пустота, которую не могли заполнить ни бархатные подушки, ни аромат чая, ни хрупкая красота цикламенов. Прошло несколько дней с той ночи. Ночи отчаяния, страсти и ее отчаянного, наивного предложения сбежать. Его ответ — молчаливый, полный страха и упрямства отказ — стал последней каплей. Она смотрела на свои руки, лежавшие на коленях. Они не дрожали. Внутри не было ни ярости, ни страха, ни той изматывающей жалости, что глодала ее все это время. Было лишь холодное, безжалостное понимание. Смысла нет. Он не хочет быть спасенным. Его боль, его обида, его «миссия» стали удобным саваном, в который он заворачивался с маниакальным упорством. Он был пленником не только своего плана, но и собственного страха перед жизнью. Перед миром, где боль не возведена в абсолют, а является лишь частью целого. Он предлагал ей вечность в иллюзии. Но она видела, что его собственная вечность — это ад, выстроенный из камней его личного горя. И он цеплялся за этот ад, как за единственную опору. Рин закрыла глаза. Образ Какаши, всегда такой яркий и болезненный, вдруг померк. Не потому, что она разлюбила. А потому, что понимала — ее миссия здесь, в этой башне, провалилась. Она не сможет вытащить его. Как медик, она поставила диагноз: болезнь неизлечима. Пациент отказывается от лечения. Она была готова сгореть в пламени его безумия, лишь бы вытащить оттуда искру человечности. Но теперь она понимала — там не осталось даже искры. Только пепел. Внезапная перемена в атмосфере комнаты заставила ее вздрогнуть. Это было не искажение пространства, не появление Обито. Дверь в ее покои, обычно невидимая или запечатанная, теперь была просто дверью. И в ее проеме стояла женщина. Конан. Она была такой же, как и на редких проповедях Пейна, которые Рин видела из своего окна и какой она ее помнила из, уже чужой и такой далекой, жизни: невозмутимая, с фиолетровыми волосами и глазами цвета золота, в плаще Акацуки, но без капюшона. Ее взгляд, холодный и аналитический, скользнул по комнате, по Рин, по мольберту с незаконченным рисунком, по вазе с цветами. Тишина затянулась. Рин не шевельнулась, не выразила ни удивления, ни страха. Ее собственная апатия была лучшей защитой. — Ты — та самая, — наконец произнесла Конан. Ее голос был ровным, без эмоций, но в нем не было и привычной безжизненности Обито. В нем была твердость. — Та, которую он прячет. — Он никого не прячет, — тихо ответила Рин. — Он коллекционирует. Как эти цветы. — Она мотнула головой в сторону цикламенов. — Чтобы напоминать себе, что когда-то видел что-то живое. Конан вошла в комнату, ее шаги были бесшумными. Она подошла к мольберту и посмотрела на рисунок. Рин не стала изображать хаос или их с Обито переплетенные фигуры. Она рисовала абстракцию — черные, тяжелые мазки, которые начинали расползаться по краям, как будто бумага сама пыталась их отторгнуть. — Он изменился, — констатировала Конан, глядя на рисунок. — Последние недели. Он стал неосторожным. Разрозненным. Его планы, которые всегда были выверены, теперь имеют сбои. Он отменяет встречи, исчезает на дни. И появляется здесь. На этом этаже, который всегда был под строжайшим запретом. Рин молчала. Она понимала, что Конан не из любопытства пришла. За ее визитом стояло нечто большее. — Я верю в идеал Пейна, — Конан повернулась к Рин, ее взгляд был прямым и неумолимым. — В мир без войн, где дети не будут гибнуть, как гибли мы. Я верила, что Тоби наш союзник в этом, но сейчас я вижу трещины. И они исходят отсюда. От тебя. — От меня ничего не исходит, — Рин покачала головой, и в ее голосе впервые прозвучала усталая горечь. — Я просто зеркало, в котором он пытается разглядеть то, чего больше нет. Он сломался, пытаясь в нем увидеть свое отражение. Конан изучающе смотрела на нее. — Ты не боишься. — Нет. — Ты не пытаешься бежать. — Бежать некуда. От себя не убежишь. И от него — тоже. — Кто ты? — спросила Конан. Простой, прямой вопрос. Рин встретила ее взгляд. В ее зеленых глазах не было ни лжи, ни игры. Лишь глубокая, бездонная усталость от всей этой бесконечной трагедии. — Я — его самая большая ошибка, — тихо сказала она. — И его единственное оправдание. Он украл меня, чтобы доказать себе, что его боль имеет смысл. Что разрушение мира — это акт любви. Но это не любовь, совсем нет. Слова, такие откровенные и лишенные всякой надежды, висели в воздухе. Конан не моргнула. Для нее, видевшей столько смертей и предательств, это была не сентиментальная драма, а стратегическая информация. — Он становится угрозой для самого плана, — произнесла Конан, больше думая вслух, чем обращаясь к Рин. — Его одержимость тобой делает его уязвимым. Ненадежным. — План, — Рин тихо рассмеялась, и этот звук был сухим, как треск ломающейся ветки. — Ваш план — это самоубийство всего человечества под аплодисменты. Вы хотите дать людям сон, потому что не можете вынести реальность. Он — потому что не может вынести свою боль. Вы — потому что не можете вынести боль других. Какая разница? Конан замерла. Никто и никогда не говорил с ней так. Никто не бросал им, «богам» Амегакуре, такой вызов, облеченный не в гнев, а в ледяное равнодушие. — Ты понимаешь, что я могу убить тебя прямо сейчас? — спросила Конан, и в ее голосе не было угрозы. Лишь холодная констатация. — Да, — Рин кивнула. — И это будет милосердие. Гораздо большее, чем то, что предлагаете вы и он. Они смотрели друг на друга — пленница, потерявшая надежду, и апостол, начавшая сомневаться в своем боге. Две женщины, запертые в разных клетках одного и того же цирка безумия. Внезапно Конан повернулась и сделала шаг к выходу. Но на пороге остановилась. — Он сказал, что ты — джинчурики Треххвостого, ключ к нашему плану. Рин не ответила. Она снова смотрела в окно. — Но ты не похожа на оружие, — тихо добавила Конан. — Ты похожа на приговор. И она вышла, оставив дверь открытой. Символический жест, который уже ничего не значил. Рин осталась сидеть в своей красивой, уютной клетке. Эмоциональное отдаление было завершено. Она больше не пыталась до него достучаться. Не пыталась спасти. Она просто ждала. Ждала развязки. Приход Конан ничего не изменил. Но он кое-что прояснил. Безумие Обито было заразным. Оно начинало разъедать и его союзников. И в этой трещине, в этом семени сомнения, возможно, таился не шанс на спасение, а шанс на уничтожение. Но ее это уже не волновало. Ее война закончилась. Она капитулировала. Не перед Обито, а перед очевидностью. Смысла не было. Оставалось только ждать, когда рухнет сцена, и все эти актеры в масках и плащах, включая ее саму, будут погребены под обломками их собственного грандиозного, бессмысленного спектакля. Она посмотрела на свои руки. Руки медика, призванные лечить. Руки, которые теперь были лишь инструментом в чужой игре. Но в ее капитуляции, в этом ледяном безразличии, вдруг зародилась крошечная, едва заметная искра. Не надежды. Не веры. А... холодного, расчетливого интереса. Если его безумие заразно, и оно начало подтачивать его же собственный лагерь... Значит, его монолитная стена не так прочна, как кажется. И если она не может спасти его душу, возможно, она может помочь разрушить его планы. Не из мести. А как акт милосердия к миллионам, которых он собирался погрузить в вечный сон. Мысль была чудовищной. Это означало окончательно принять свою роль в его трагедии — не спасителя, а палача. Но разве истинный медик иногда не обязан ампутировать гниющую конечность, чтобы спасти все тело? Ее разум, до этого онемевший от отчаяния, начал работать с новой, непривычной скоростью. Она анализировала каждое слово Конан. Сомнение. Стратегический интерес. Холодная оценка угрозы. Конан не была союзницей. Но она была диссонансом в оркестре Обито. А диссонанс можно усилить. *** В это же время в своих личных покоях, расположенных в самом сердце башни, Конан стояла перед огромным, монохромным рисунком, изображавшим оригами-птиц, улетающих в бесконечное небо. Но ее мысли были далеко от искусства. Образ женщины в той комнате преследовал ее. Не ее красота или слабость. Ее присутствие. Та тихая, безжалостная ясность, с которой она произнесла: «Вы хотите дать людям сон, потому что не можете вынести реальность». Это было слишком близко к правде. Правде, которую Конан и Нагато похоронили под горой идеалов и оправданий, выкованных в огне бесчисленных войн и потерь. Они стали богами, чтобы больше никогда не чувствовать себя беспомощными детьми, смотрящими на смерть своих родителей. Но эта женщина она была живым укором. Напоминанием, что их божественность была куплена ценой отказа от собственной человечности. И теперь их главный союзник, загадочный и могущественный Тоби, называвший себя Мадарой в их первую всемирную, рисковал всем их грандиозным замыслом из-за личной, болезненной одержимости. Ее коммуникатор, замаскированный под бумажную бабочку, дрогнул. «Пейн. Есть проблема. Тоби. Его стабильность под вопросом». Ответ пришел не сразу. «Объясни». «У него есть пленница. Джинчурики Треххвостого. Но она не просто сосуд—его слабость. Он теряет фокус. Его решения становятся эмоциональными». «Слабость можно устранить». Конан замерла. Палец, готовый сложить печать для уничтожения бабочки, дрогнул. Устранить. Такова была их логика. Просто. Эффективно. Но... «Ее устранение может его сломать окончательно. Или сделать непредсказуемым. Он скрывает ее на верхнем этаже. Я была там. Он создал для нее личное пространство». На другом конце провода повисла тяжелая пауза. Пейн, состоящий из шести тел, мыслящий как единый стратег, обрабатывал информацию. «Наблюдай. Если его ненадежность поставит План под угрозу мы вмешаемся. По-нашему». Связь прервалась. Конан опустила руку. «По-нашему». Это означало одно — безжалостное устранение угрозы. Будь то девушка, или сам Тоби. Она подошла к окну. Дождь все еще лил. Амегакуре. Их детище. Их тюрьма. Их храм. И теперь в его стенах зрела новая болезнь. И она, Конан, апостол бога, должна была решить — быть хирургом или стать частью инфекции. *** Обито стоял перед Гедо Мазо, но его взгляд был обращен внутрь себя. Отчет от Зетсу о провале на корабле и гибели его подручного был холодной констатацией факта. Какаши не купился на подделку. Это не было неожиданностью. Какаши всегда был умным. Слишком умным. Но раньше его ум затуманивался чувствами. Виной. Скорбью. Теперь, судя по всему, он отбросил и это. Он стал чистым, холодным оружием. Оружием, нацеленным на него. И это злило. Глубоко, иррационально злило. Он хотел, чтобы Какаши страдал. Хотел, чтобы он метался в отчаянии. Вместо этого его вечный соперник, его проклятая совесть, нашел в себе силы для ясности. А потом был визит Конан. Зетсу доложил и об этом. Краткий, сухой отчет: «Конан вошла в покои пленницы. Провела там семь минут. Покинула. Эмоции пленницы не изменились». Эмоции не изменились. Это было хуже всего. Что они говорили? О чем могла говорить Конан с Рин? Он чувствовал под собой почву, которая, казавшаяся незыблемой, начала колебаться. Его личная война с прошлым начинала влиять на его войну за будущее. Он материализовался в своих покоях, срывая с лица маску с яростным жестом. Его отражение в полированной поверхности стола было искаженным, изуродованным. Шрамы, которые он носил с гордостью, как знак своей жертвы, теперь казались лишь уродливыми отметинами. Он подошел к стене и с силой ударил по ней кулаком. Камень треснул, но боли он почти не почувствовал. Физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось внутри. — Почему? — прошептал он в тишину, обращаясь к призраку той, старой Рин. — Почему ты не можешь просто... принять? Принять меня? Признать, что я был прав? Что этот мир не стоит слез? Но призрак молчал. А живая Рин, находящаяся этажом выше, молчала еще громче. Ее молчание было не покорностью, а судом. И теперь к этому суду, возможно, присоединилась Конан. Он сжал виски пальцами. Нет. Он не может допустить сомнений. Сомнения — это слабость. Слабость ведет к поражению. Он должен быть сильным. Для нее. Для того, чтобы спасти ее от этого ужасного мира. Даже если для этого придется... заставить ее замолчать. Навсегда. Мысль пронзила его, как ледяной клинок. Устранить ее. Как предлагала бы логика Пейна. Устранить слабость. Устранить источник сомнений. Но вместо решимости его охватила новая, всепоглощающая волна отчаяния. Он рухнул в кресло, закрыв лицо руками. Он не мог. Она была последней нитью, связывающей его с тем мальчиком, которым он когда-то был. Убить ее — значило убить последнюю часть себя. Он был в ловушке. Заперт между титаническим планом, который больше не приносил утешения, и живым напоминанием о своей неудавшейся жизни, которое он не мог ни отпустить, ни уничтожить. А где-то далеко, в дождливом порту, Какаши, ведомый холодной яростью, искал нить, чтобы дотянуться до него. А в соседней башне его главная союзница начала подсчитывать риски его существования. И в центре этого шторма, в своей тихой комнате, сидела женщина, которая, наконец, перестала быть призраком прошлого и стала самым страшным оружием настоящего — живым, безмолвным вопрошанием, от которого не было спасения ни в одном из миров. *** Прошло несколько дней, бесформенных и лишенных смысла. Рин сидела на полу, спиной к стене, и смотрела в стену. Она перебирала в памяти визит Конан. Холодный, оценивающий взгляд. Слова, лишенные эмоций, но полные стратегического расчета. «Он становится угрозой для самого плана». Это была не жалость. Это был диагноз, поставленный равнодушным хирургом. И этот диагноз странным образом освобождал ее. Если его собственная союзница видела в нем угрозу, значит, ее холодное отречение было не слабостью, а единственно верной позицией. Она больше не была заложницей его безумия. Она стала его зеркалом. Зеркалом, в котором он, возможно, начинал видеть свое истинное отражение. Дверь в ее покои растворилась беззвучно. Она не повернула головы. Она знала, кто это. Чувствовала его присутствие — тяжелое, заряженное подавленной бурей. Обито вошел. Он был без маски, без плаща. В простой темной одежде, он казался меньше. Уязвимее. Его лицо было бледным, а под единственным глазом залегли темные тени. Он выглядел так, будто не спал несколько дней. Он остановился посреди комнаты, не решаясь подойти ближе. Воздух трещал от невысказанного напряжения. — Конан была здесь, — произнес он. Его голос был хриплым, лишенным привычного бархатного тембра. Рин медленно подняла на него взгляд. Ее глаза были спокойными, как поверхность озера в безветренный день. — Да. — Что она тебе сказала? — в его тоне прозвучало нечто, похожее на страх. — Она констатировала факты, — ответила Рин. Ее голос был ровным, без обвинений, без упреков, просто констатация. — Ты теряешь фокус. Твоя одержимость мной ставит под угрозу ваш великий план. Ты стал ненадежным союзником. Он сжал кулаки, его челюсть напряглась. — Она не имеет права... — Она имеет, — мягко прервала его Рин. — Потому что ты сам дал ей это право. Ты позволил личному затмить глобальное. Ее слова, сказанные без единой нотки осуждения, ударили его больнее, чем любая ярость. Он отшатнулся, словно от пощечины. — Я делаю это для тебя! — вырвалось у него, и в его голосе вновь зазвучала знакомая, отчаянная боль. — Все это чтобы создать мир, где ты будешь в безопасности! Где мы будем вместе! Рин покачала головой. Медленно, с бесконечной печалью. — Нет, Обито. Ты делаешь это для себя. Чтобы доказать себе, что твоя боль имела смысл. Ты возвел нашу историю в абсолют и решил, что весь мир должен разделить ее с тобой. Он замер, его глаз расширился. Казалось, он пытался проглотить ее слова, но они застряли у него в горле, вызывая удушье. — Я все понимаю, — тихо сказала Рин. Она поднялась с пола, ее движения были плавными, лишенными страха. Она подошла к нему, остановившись так близко, что могла чувствовать исходящее от него тепло и запах озона. — Я понимаю боль потери. Понимаю желание все исправить. Но ты не исправляешь, Обито. Ты уничтожаешь. Она посмотрела прямо в его глаз, и ее взгляд был полон не ненависти, а чего-то более страшного — смирения и прощения. — Я прощаю тебя, Обито, — сказала она так тихо, что это было похоже на шелест листьев. — За то, что украл меня. За то, что пытался переделать. За всю эту боль. Я прощаю тебя. Но я не пойду с тобой. Ни в твой иллюзорный рай, ни в эту реальность, которую ты превратил в ад. Мое место не с тобой. Он стоял, не в силах пошевелиться, словно ее слова превратили его в камень. Его единственный глаз был прикован к ее лицу, и в нем читалось такое смятение, такая всесокрушающая боль, что, казалось, еще мгновение — и он рассыплется в прах. — Нет... — это был не крик, а стон, вырвавшийся из самой глубины его существа. — Ты не можешь... Я не позволю... — Ты не можешь меня заставить, — парировала она. — Ты можешь запереть мое тело, но не мою волю. Ты проиграл, Обито. Не Какаши. Не Конохе. Ты проиграл самому себе. Ты стал тем, против кого всегда боролся. Он вдруг рванулся к ней, его руки сжали ее плечи с такой силой, что должно было быть больно. Но Рин не дрогнула. Она смотрела на него с тем же спокойным, прощающим взглядом. — Ты умерла! — прошипел он, его лицо исказила гримаса ярости и отчаяния. — А я остался! Я видел ад! И я вытащу тебя из него, даже если для этого придется сжечь дотла весь этот проклятый мир! Его глаз, Шаринган, вспыхнул кровавым светом. Чакра вокруг них сгустилась, тяжелая, удушающая. Но Рин не отводила взгляда. — Тогда убей меня, — сказала она так же тихо. — Сейчас. Сделай это. Если я — твоя слабость, твое препятствие... устрани меня. Докажи, что ты способен на это. Докажи, что ты — не тот мальчик с мечтой стать Хокаге, а настоящий монстр, каким ты себя возомнил. Его пальцы впились в ее плечи так, что костенели суставы. Дыхание его стало прерывистым, хриплым. Кровавый свет в его глазу плясал, выжигая все вокруг. Он был на грани. На грани срыва, на грани того, чтобы совершить последний, непоправимый шаг. Но он не смог. Его руки дрогнули. Свет Шарингана погас так же внезапно, как и вспыхнул. Он отшатнулся от нее, словно обжегшись, его грудь вздымалась от тяжелых, бессильных рыданий, которые он не мог издать. — Я... не могу... — это было похоже на предсмертный хрип. — Я не могу... Он посмотрел на нее — на ее спокойное лицо, на глаза, полные прощения, которого он не мог принять, — и в его собственном взгляде было столько потерянности, столько детского, невыносимого ужаса, что казалось, он вот-вот рассыплется. И он исчез. Не с помощью телепортации. Он просто вышел за дверь, оставив ее одну в центре комнаты. Рин осталась стоять, все еще чувствуя на плечах жар его пальцев. Ее сердце билось ровно. Не было триумфа. Не было жалости. Было лишь леденящее душу понимание того, что она только что сделала. Она не просто отвергла его. Она нанесла удар в самое сердце его философии. Она предложила ему прощение, которого он не мог взять, и бросила вызов, на который он не смог ответить.Он не смог ее убить. И теперь, когда его союзники начинали сомневаться, а его враг становился все более безжалостным, эта его слабость могла стать для него смертным приговором. И она, Рин, только что продемонстрировала ему это с пугающей ясностью. *** В своих покоях Конан складывала оригами, но ее пальцы, обычно такие точные, дрожали. Она чувствовала чакру Тоби — не просто бурлящую, а истерзанную. Как будто в нем сражались два человека, разрывая его изнутри. Ее бумажная бабочка дрогнула. Сообщение от Зетсу: «Следы сканирования чакры. Методика Конохи». Коноха приближалась. А их лидер терял связь с реальностью. Решение было холодным и безоговорочным. Ей нужна была правда. Она вошла в покои Рин, растворив печать бумажными бабочками. Рин стояла у мольберта, выводя углем резкие, бессмысленные линии. — Он пытался тебя убить? — спросила Конан без предисловий. — Нет, — Рин повернулась. Ее лицо было спокойным, но в глазах — усталая грусть. — Он не смог. Потому что где-то глубоко внутри он все еще тот мальчик, который верил в любовь. И это мучает его больше, чем любая ненависть. Конан изучала ее. — Твой... Какаши. Он близко. Имя задело невидимую струну. Рин чуть заметно вздрогнула, но тут же овладела собой. — И что с того? Он выполняет свой долг. Как и вы. Как и он. — Но ты сказала, что не пойдешь ни с одним из них. — Я никуда не иду, — тихо ответила Рин. — Я здесь. И я стала зеркалом, в котором он вынужден видеть то, от чего бежал все эти годы. Свою человечность. Свою слабость. Свою неспособность окончательно отказаться от любви. Именно это и губит его план. Не сила врагов, а его собственная, неизжитая боль. В соседней комнате Обито, незримо стоявший за стеной, сжал кулаки. Каждое слово Рин вонзалось в него острее любого клинка. Она была права. Черт возьми, она была права! Он ненавидел ее за эту ясность. И... и все еще любил. Эта двойственность разрывала его на части. Он слышал, как Конан говорит: «Ты ошибаешься. Наш план сильнее его слабостей». «Увидим», — был спокойный ответ Рин. Когда Конан ушла, Обито рухнул на колени в темноте своей скрытой комнаты. Его тело сотрясали беззвучные рыдания. Он сжимал голову руками, пытаясь выдавить из себя эти проклятые чувства. Любовь. Тоска. Боль. Он вспомнил ее улыбку. Ее смех. Ее обещание всегда быть рядом. Он вспомнил, как умирал под камнями, думая только о ней. И затем — годы тьмы, пустоты, гнева. Он построил всю свою новую личность на ненависти к миру, который отнял ее. А теперь она была здесь. Живая. И она не просто отвергала его новый мир — она отвергала его. Того, кем он стал. Но при этом... при этом каким-то непостижимым образом все еще верила в того, кем он был. Это было невыносимо. Он материализовался в тронном зале. Черный Зетсу ждал его. — Конан сомневается, господин, — безразлично констатировал он. — Я знаю, — прошипел Обито. Его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Наблюдай за ней. Но когда Зетсу исчез, Обито остался один в пустом зале. Приказ наблюдать за союзницей был признаком слабости. Паники. И он это понимал. Он посмотрел на свои руки — руки, способные искажать пространство, подчинять себе хвостатых зверей, бросать вызов целым деревням. Но они были бессильны перед одной хрупкой женщиной, чей образ жил в его сердце, несмотря ни на что. Его план, его месть, его вечная иллюзия... Все это вдруг показалось ему жалкой попыткой убежать от самого себя. А Рин, сидящая в своей комнате этажом выше, стала живым воплощением той правды, от которой он бежал все эти годы. Правды о том, что он, Учиха Обито, все еще способен любить. И именно это окончательно губило его. *** Воздух в заброшенном складе на окраине портового городка был густым от запаха плесени и пыли. Какаши стоял перед самодельной картой, на которой были отмечены все их недавние находки: лаборатория на Пустых островах, корабль-призрак, сети контрабандистов. Его палец водил по линиям, соединяющим точки, но взгляд был устремлен внутрь себя. После провала на корабле что-то в нем окончательно переключилось. Исчезла лихорадочная спешка, сменившись ледяной, методичной яростью. Он больше не был охотником, бросающимся на каждый шорох. Он стал пауком, плетущим паутину. — Они играют в кошки-мышки, — тихо проговорил он, обращаясь к Джирайе, который сидел в углу на бочке, делая заметки в свитке. — Но у каждой игры есть правила. И паттерны. — И ты их нашел? — не отрываясь от записей, спросил Джирайя. — Нашел. — Какаши ткнул пальцем в три разные точки на карте. — Лаборатория. Корабль. Этот порт. Все маршруты снабжения, все ложные следы... они ведут сюда. — Его палец переместился к Амегакуре. — Но не в сам город. Они огибают его. Как будто боятся подойти слишком близко. Джирайя поднял взгляд. — Опасаются внимания Пейна? — Возможно. Или... — Какаши замолчал, его единственный глаз сузился. — Или он прячет что-то на подступах. Не в центре паутины, а где-то рядом. Достаточно близко, чтобы контролировать, но и достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания союзников. Он отвернулся от карты и посмотрел на Джирайю. — Мне нужен не прорыв в Амегакуре. Мне нужно найти эту щель. Точку, где его контроль ослабевает. Где его одержимость перевешивает его осторожность. — И как ты предлагаешь ее найти? — Он следит за нами, — сказал Какаши. — Значит, мы дадим ему то, что он хочет увидеть. — В его голосе зазвучал холодный, расчетливый тон. — Асума продолжит давить на портовых крыс. Ты, Джирайя, сделаешь вид, что пробираешься к Амегакуре. А я... я исчезну. — Рискованно, — нахмурился Джирайя. — Если он почует, что ты близко... — Он уже почуял, — перебил Какаши. — Он знает, что я здесь. Но он ждет, что я буду метаться, как загнанный зверь. А я не буду. Я стану тенью. И когда он перестанет ощущать мое присутствие... именно тогда он совершит ошибку. Он обязательно посмотрит туда, где спрятано его самое ценное. Мне нужно лишь поймать этот взгляд. Он повернулся и вышел на улицу, в промозглый вечерний воздух. Его фигура растворилась в сумерках так быстро, что даже Джирайя на мгновение усомнился, был ли Какаши здесь вообще. Эта новая, безмолвная решимость была почти пугающей. *** Обито стоял в своей скрытой комнате, прижав ладони к холодной каменной стене. Он чувствовал чакру Какаши — ту самую, знакомую до боли, — но сейчас она была нечеткой, рассеянной, как будто его вечный соперник научился дробить свое присутствие. Он здесь. Где-то рядом. Ищет лазейку. Мысль не вызывала ярости. Лишь тяжелое, давящее беспокойство. И странное, предательское ожидание. Почти... тоску. Он оттолкнулся от стены и материализовался в покоях Рин. Она сидела на полу, все так же рисуя свои геометрические узоры. Она не вздрогнула, не обернулась. Просто продолжила то, что делала. — Он здесь, — произнес Обито, и его голос прозвучал хрипло. Рин закончила проводить линию и отложила уголь. — Я знаю. — Как? — его удивила ее уверенность. — Потому что иначе ты не был бы здесь, — она наконец подняла на него взгляд. Ее глаза были спокойными, но в их глубине он увидел что-то новое... понимание? — Ты пришел, потому что боишься. Не его. Того, что он может сделать со мной. Или... того, что я могу сделать, когда увижу его. Он замер, пораженный ее проницательностью. Она видела его насквозь. Всегда видела. — Я не позволю ему тебя забрать, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала не угроза, а почти мольба. — Почему? — тихо спросила Рин. — Ты же сказал, что я — твоя слабость. Что я ставлю под угрозу твой план. Разве не логичнее было бы устранить меня сейчас, пока он не добрался сюда? Он не нашелся что ответить. Логика кричала "да". Но что-то другое, что-то глубокое и иррациональное, сжимало его горло. — Я... — он попытался найти слова, но они рассыпались в прах. — Я не могу. Рин медленно поднялась и подошла к нему. Она не прикасалась к нему, просто стояла рядом, глядя на его искаженное болью лицо. — Потому что ты все еще любишь меня, Обито, — прошептала она. — Не ту идеализированную версию из прошлого. А ту, что здесь. Ту, что видит тебя насквозь и все равно... все равно не отворачивается. И это пугает тебя больше, чем любая угроза. Ее слова обожгли его, как раскаленное железо. Он отшатнулся, его глаз наполнился паникой и яростью. — Замолчи… — Я понимаю, что ты разрываешься между двумя безднами, — продолжала она, не повышая голоса. — Между мечтой о мире, где я жива и счастлива, и кошмаром реальности, где ты должен быть моим тюремщиком. И ни одна из этих бездн не приносит тебе покоя. Он закрыл лицо руками, его тело содрогнулось от беззвучного рыдания. Она была права. Черт возьми, она была права во всем. Он ненавидел ее за это. И... и все еще любил. Эта любовь жгла его изнутри, превращая все его титанические планы в прах. — Что мне делать? — это был шепот, полный отчаяния и растерянности. Шепот того самого мальчика, который когда-то заблудился в темноте пещеры. Рин посмотрела на него, и в ее глазах мелькнула бесконечная грусть. — Я не могу сказать тебе это, Обито. Потому что любой твой выбор будет сделан из страха. Отпустить меня из страха потерять контроль. Удержать из страха остаться в одиночестве. Убить из страха перед любовью. — Она покачала головой. — Пока ты боишься, ты не свободен. И я не могу освободить тебя от этого страха. Это ты должен сделать сам. Он стоял, не в силах пошевелиться, сраженный простотой и жестокостью ее правды. Он был богом, способным перекраивать реальность, но был бессилен перед собственным сердцем. *** Конан наблюдала за их разговором через бумажную бабочку, спрятанную в складках занавески. Она слышала каждое слово. Видела его боль. Его слабость. "Он становится угрозой", — думала она, холодно анализируя ситуацию. Его нестабильность была теперь не просто предположением, а доказанным фактом. Но что было более рискованно — устранить его сейчас, вызвав хаос в их рядах, или ждать, пока он окончательно сорвется? Ее коммуникатор дрогнул. Сообщение от Пейна. "Подготовь отчет о готовности к фазе два. Требуется стабильность". Стабильности не было. И она понимала, что не будет, пока жива эта женщина. И пока жив Тоби, одержимый ею. Она сложила печать, и бумажная бабочка рассыпалась в пыль. Решение было принято. Она не будет устранять Тоби. Пока. Но она должна быть готова к тому дню, когда его слабость поставит под угрозу все. И для этого ей нужен был запасной план. План, который, возможно, включал в себя устранение не только Тоби, но и его пленницы. *** В промозглом порту Какаши, невидимый как тень, следил за одним из мелких контрабандистов, связанных с сетью Акацуки. Его разум был чист и холоден, как лезвие. В башне Амегакуре Обито стоял на коленях в покоях Рин, раздавленный грузом своей неразрешенной любви и ненависти. А в соседнем крыле Конан перебирала свитки с печатями, рассчитывая силы, необходимые для устранения обоих. Три одиночества. Три стратегии. Три судьбы, сплетенные в тугой узел, который мог разрубить только кризис. И кризис этот приближался с каждым тихим шагом Какаши, с каждым вздохом отчаяния Обито, с каждым холодным расчетом Конан.