Часть 13

Тишина длилась три дня. Три дня, в течение которых Какаши был призраком. Его чакра, ранее столь отчетливая для сенсоров Акацуки, теперь растворялась в фоновом шуме мира. Он не атаковал, не проводил разведку, не оставлял следов. Он просто исчез, и эта пустота действовала на Обито сильнее любой атаки.Каждое донесение Зетсу о "возможном следе" заставляло его вздрагивать. Каждое сообщение Конан о "необходимости сосредоточиться на плане" воспринималось как укор. Он проводил все больше времени в покоях Рин, но не для разговоров, а просто находясь рядом. Он сидел в углу, наблюдая, как она рисует, пьет чай, смотрит в окно. Ее спокойствие сводило его с ума. Она стала его навязчивой идеей, его якорем и его проклятием. На четвертый день Зетсу доложил о странном сигнале — кратковременной, почти неуловимой активации чакры в старом, заброшенном акведуке к востоку от Амегакуре. Месте, не имеющем стратегического значения, но... находившемся прямо на пути одного из их тайных маршрутов снабжения. И это был не просто след. Это была визитная карточка. След "Чидори", намеренно оставленный на короткое мгновение, словно насмешка. Обито почувствовал, как его кровь закипает. Это был вызов. Прямой и насмешливый. Какаши не просто прятался. Он играл с ним. — Он там, — прошипел Обито, вскакивая. Его единственный глаз горел. — Он наконец совершил ошибку. — Это ловушка, — холодно констатировал Черный Зетсу, материализовавшись рядом. — Неважно, — отрезал Обито, уже набрасывая плащ. — Я покончу с этим. Раз и навсегда. — Конан советует... — МНЕ НАПЛЕВАТЬ НА СОВЕТЫ КОНАН! — рявкнул Обито, и пространство вокруг него исказилось от всплеска чакры. — Она здесь, чтобы выполнять план, а не указывать мне! Я разберусь с Какаши сам! Он уже почти телепортировался, когда до него дошла простая, ужасающая мысль. Это была ловушка. Но не та, о которой думал Зетсу. Он резко обернулся к Рин. Она смотрела на него, и в ее глазах он прочитал то же понимание. Отвлечение. Какаши не был в акведуке. Он был здесь. Где-то рядом. И он выманивал его из башни. На мгновение Обито замер, разрываясь между яростью и страхом. Уйти — оставить Рин без защиты? Или остаться — и позволить Какаши насмехаться над ним? Его любовь и его одержимость столкнулись в смертельной схватке. И победила одержимость. — Ни шага из этой комнаты, — бросил он Рин, и в его голосе звучала отчаянная угроза. — Зетсу! Удвой охрану вокруг ее покоев! Никто не входит и не выходит! Он не стал ждать ответа. Пространство сжалось, и он исчез, унося с собой бурю ярости. Как только его присутствие растворилось, Рин медленно поднялась. Она подошла к двери и прикоснулась к дереву. Печать была мощной, но... не его работы. Более грубой, созданной Зетсу. А Зетсу, при всей их силе, были ограничены в творчестве. Она закрыла глаза, вспоминая уроки медицинских печатей, которые когда-то изучала. Принципы потока чакры, точки напряжения, узлы силы. Эта печать была как замок — сложный, но с одним ключом. А ключ всегда один: концентрация и воля. Где-то глубоко внутри нее, за стеной апатии и отречения, шевельнулось нечто знакомое. Воля к жизни. Воля к свободе. Не для себя. Для него. Чтобы положить конец этому безумию. Она прижала ладони к двери, чувствуя пульсацию чужой чакры. И начала медленно, методично вплетать в нее свою собственную — не грубую силу Исобу, а тонкую, точную, насколько она могла сейчас сотворить, нить медицинского контроля, ищущую слабое место. *** Конан наблюдала за этим из своего кабинета через другую бумажную бабочку. Она видела, как Тоби в ярости телепортируется. Видела, как Рин подходит к двери, как печать на двери начала мерцать. И она поняла, что момент истины настал. Тоби, движимой эмоциями, покинул свой пост. Пленница пытается бежать. А Какаши... Какаши был где-то здесь, выжидая. Она поднялась. Ее лицо было бесстрастным. План требовал стабильности. Стабильности не было. Значит, пришло время навести порядок. Она не пошла к покоям Рин. Она направилась в командный центр, где находился основной Зетсу, координирующий охрану башни. — Повысить уровень угрозы до максимального, — отдала она приказ, ее голос был ровным и холодным. — Все выходы заблокировать. Активровать протокол "Тишина". Никто не покидает башню без моего личного разрешения. — Но господин Тоби... — начал Зетсу. — Тоби отсутствует, — холодно парировала Конан. — Я беру командование на себя. И... приготовьте камеру содержания в нижних уровнях. Для особо важного пленника. Она не уточняла, для кого именно. Но Зетсу понял. В воздухе запахло изменой. *** Заброшенный акведук оказался пустым. Лишь легкий запах озона и обожженного камня витал в воздухе — следы намеренно оставленного "Чидори". Обито стоял посреди руин, его ярость медленно сменялась леденящим душу пониманием. Его обманули. Как ребенка. И в этот момент он почувствовал это. Слабый, но отчетливый всплеск чакры из башни. Попытка взлома печати. Рин. Он рванулся обратно, пространство искажалось вокруг него в паническом вихре. Он мчался сквозь измерения, проклиная себя за глупость, за слепоту, за... Он материализовался в коридоре у своих покоев как раз в тот момент, когда дверь в покои Рин с глухим щелчком открылась. И он увидел их. Рин, стоящую в проеме, ее лицо было бледным, но решительным. И Какаши. Он стоял в тени в конце коридора, не делая ни единого движения. Его единственный видимый глаз был прикован к Обито, и в нем не было ни ярости, ни ненависти. Лишь холодная, абсолютная пустота. Оружие, нашедшее свою цель. — Здравствуй, Обито, — тихо сказал Какаши. Его голос был ровным, но в нем вибрировала сталь. — Давно не виделись. Обито застыл, его мир сузился до двух точек: до Рин в дверном проеме и до Какаши в тени. Его планы, его могущество, его боль — все это рассыпалось в прах в один миг. Ловушка захлопнулась. И он попал в нее добровольно. Воздух в коридоре застыл, словно превратился в стекло. Три фигуры, три угла рокового треугольника, замерли в немом противостоянии. Прошлое, настоящее и будущее сошлись в этой точке, готовая взорваться. Обито стоял, застигнутый врасплох. Его разум, еще секунду назад кипевший яростью, теперь оцепенел. Он видел Рин в проеме двери — живую, реальную, его единственную и самую большую слабость. И видел Какаши — того, кто был воплощением всего, что он ненавидел, и всего, о чем он сожалел. Его плащ еще колыхался от недавнего искажения пространства. Какаши не двигался. Его поза была расслабленной, но каждый мускул был готов к взрывному действию. Его единственный видимый глаз, холодный и безжалостный, был прикован к Обито, но Шаринган под повязкой видел все — каждое движение Рин, каждую тень в коридоре, каждую микроскопическую перемену в выражении лица его старого друга. Он ждал. Как хищник, знающий, что добыта сама пойдет в пасть. Рин стояла между ними. Ее сердце бешено колотилось, но ее разум был ясен. Она видела боль в глазах Обито, видела холодную решимость в позе Какаши. И понимала, что этот миг — тот самый, которого она бессознательно ждала все эти недели. Конец иллюзий. Первым нарушил тишину Обито. Его голос прозвучал хрипло, с надрывом. — Отойди от нее, Какаши. Какаши не удостоил это ответом. Его взгляд скользнул к Рин. — Иди ко мне. Эти два простых слова подействовали на Обито как красная тряпка на быка. Все его сомнения, вся его боль взорвались слепой, животной яростью. — Я СКАЗАЛ, ОТОЙДИ! — он рванулся вперед, его рука, сжатую в кулак, уже окружало искажение пространства. Но Какаши был быстрее. Он не стал атаковать. Он просто исчез с места и появился прямо перед Рин, прикрывая ее собой. Его движение было настолько быстрым, что даже Шаринган Обито едва успел за ним уследить. — Не двигайся, — тихо сказал Какаши Рин, не отводя взгляда от Обито. — Он не посмеет ударить, пока ты рядом. Обито замер в нескольких шагах, его грудь вздымалась. Какаши был прав. И эта правда доводила его до бешенства. — Ты... ты всегда... — он не мог выговорить слова, захлебываясь ненавистью. — Я всегда приходил слишком поздно, — закончил за него Какаши, и его голос впервые зазвучал не холодно, а с горькой усталостью. — Но не в этот раз, Обито. В этот раз я заберу ее. И тебе не остановить меня. — НЕ СМЕЕШЬ! — завопил Обито. Пространство вокруг него заколебалось, стены коридора поплыли. — ОНА МОЯ! Я ВЕРНУЛ ЕЕ! Я СПАС ЕЕ ОТ ЭТОГО ПРОКЛЯТОГО МИРА! — Спас? — Голос Рин прозвучал тихо, но он прорезал истерику Обито, как лезвие. Она шагнула вперед, из-за спины Какаши, и посмотрела прямо на Обито. — Ты не спас меня, Обито. Ты украл. Украл мою свободу. Украл мой выбор. И ты пытаешься украсть весь мир, лишь бы не смотреть в лицо собственной боли. Ее слова, такие спокойные и безжалостные, обрушились на него. Он отшатнулся, словно от удара. — Нет... ты не понимаешь... — это был уже не крик, а стон. — Я все понимаю, — ее голос дрогнул. — Я понимаю, что ты сломан. Но это не дает тебе права ломать других. Ни меня. Ни его. — Она кивнула в сторону Какаши. — Ни весь мир. Она посмотрела на Какаши, и в ее глазах он прочитал то, чего боялся больше всего — не любви, не надежды, а бесконечной, всепрощающей печали. Печали по тому, кем они все когда-то были. — Какаши, — тихо сказала она. — Давай уйдем. Это было последней каплей. Предательство. Полное и окончательное. Ярость Обито, сдерживаемая все эти недели, вырвалась наружу с такой силой, что каменные стены коридора затрещали. Его Шаринган вспыхнул алым светом. — НИКТО НИКУДА НЕ УЙДЕТ! Пространство вокруг Рин исказилось. Он не стал атаковать Какаши. Он решил забрать ее. Просто забрать и спрятать так далеко, чтобы никто и никогда не нашел. Но Какаши предвидел и это. Его рука метнулась вперед, и не для того, чтобы остановить Обито. Он схватил Рин за запястье и резко рванул ее к себе, в тот самый момент, когда пространство вокруг нее начало сжиматься. Искажение схлопнулось впустую. Обито застыл с широко раскрытыми глазами, не веря в происходящее. Его техника... она не сработала. Какаши вырвал ее прямо из лап Камуи. — Как... — прошипел он. — Я научился читать тебя, Обито, — холодно сказал Какаши, все еще держа руку Рин. Его Шаринган пылал. — Ты предсказуем в своей одержимости. Ты всегда будешь пытаться забрать ее, а не сражаться со мной. И я был готов. В этот момент с грохотом распахнулись все двери в коридоре. В проемах стояли десятки белых Зетсу. А из тени впереди выплыл Черный Зетсу. — Господин, — его безразличный голос прозвучал как похоронный звон. — Конан приказала нейтрализовать угрозу. Обито обернулся, и на его лице смешались ярость и неверие. Не только Какаши предал его. Предала и его собственная союзница. Он оказался в ловушке. Зажатый между врагом, которого ненавидел, и союзниками, которые больше ему не доверяли. А в центре всего этого — женщина, которую он любил больше жизни и которую сам же превратил в свое проклятие. Какаши мягко оттолкнул Рин за спину, занимая боевую стойку. Его кунай уже был в руке. — Кажется, вечеринка начинается, — произнес он, и в его голосе вновь зазвучали знакомые насмешливые нотки, но теперь в них слышался только металл. — Что скажешь, Обито? Готов ли ты умереть во второй раз? Оглушительный рев чидори был не просто звуком. Это был вихрь, воронка из чистой энергии смерти, вырвавшаяся из ладони Какаши и устремившаяся к Обито. Воздух загорелся, затрещали каменные стены, а ослепительный свет тысячи птиц выжег тени на стенах. Но Обито не дрогнул. Его Шаринган в единственном глазу сузился, предвосхищая траекторию. Пространство перед ним исказилось, превратившись в спиральный водоворот. Чидори должно было уйти в никуда, в измерение Камуи. Хатаке не мог позволить просто поглотить атаку. Рванувшись вперед, он попытался изменить траекторию, чтобы ударить в подлинное тело, но на его пути стеной встали белые Зетсу, бросившиеся под лезвие молнии с самопожертвованием насекомых. И в этот миг, когда все внимание Обито было приковано к атакующему Какаши и его бездумным щитам, он на роковую долю секунды оказался спиной к Рин. Всего в нескольких шагах. Рин не шелохнулась. Она стояла, наблюдая за хаосом, и в ее глазах не было ни страха, ни ярости. Лишь бесконечная, копившаяся неделями скорбь и холодная, стальная решимость. Он был прав. Она была его приговором. Она не стала кричать. Ее голос прозвучал тихо, но с такой сконцентрированной силой воли, что перекрыл грохот сражения. Он был обращен не вовне, а внутрь, к тому чудовищу, что дремало в самой ее сути. — Исобу. «Рин-сан, вам нужна помощь?»-тут же отозвался он. «Да.Мне нужна твоя чакра.» Прошло меньше секунды, прежде чем тело Рин начало меняться. Из ее горла вырвался нечеловеческий, многослойный рев, в котором сплелись ее собственный голос и древний, скрежещущий рык Треххвостого. Из ее спины, из пор ее кожи, вырвались клубы густого, ядовито-красного чакрового пара. Это была кипящая, первобытная энергия. Пар сгустился в мгновение ока, образовав вокруг нее призрачный, но чудовищный каркас — три свирепых хвоста из чистой энергии и оскаленную полную клыков пасть. Это была не полная трансформация, но даже это выглядело устрашающе. Первый энергетический хвост, даже не направленный сознательно, метнулся в сторону, прошибая насквозь двух Белых Зетсу, которые обратились в пыль. Второй — с оглушительным грохотом обрушил часть свода коридора, завалив обломками один из проходов. А третий... третий, будто ведомый ее глубинным желанием, пронзил пространство, игнорируя искажения Камуи, и со свистом вонзился прямо в спину Обито и тут же вынырнул из его тела, оставив там дыру. Учиха замер. Его рука, все еще удерживавшая печать для техники, безвольно опустилась. Искажение пространства исчезло. Он медленно, очень медленно обернулся. Его взгляд встретился с ее спокойным взглядом. В ее глазах уже не было знакомого зеленого света. Они пылали тусклым, ядовито-розовым свечением хвостатого. Но где-то в самой глубине, в самом их центре, он увидел ее. Настоящую ее. Ее взгляд на секунду сменился сожалением, смешанным с облегчением. И странное спокойствие снизошло на него. Вся ярость, все безумие, вся тяжесть лет одиночества и ненависти разом ушли. Он смотрел на женщину, которую любил больше жизни, которая стала причиной его падения и теперь становилась его искуплением. — Рин... — его губы шевельнулись беззвучно. Кровавый энергетический хвост, пронзивший его грудь, почти не причинил физической боли. Было лишь ощущение леденящего холода и... освобождения. Он видел, как ее глаза закатываются, ее тело, истощенное чудовищным выбросом энергии, обмякло, и она безжизненно рухнула на каменный пол, потеряв сознание. Чакровый каркас вокруг нее рассыпался в клубящийся пар, который медленно начал рассеиваться. Обито пошатнулся и тяжело опустился на колени. Его рука инстинктивно потянулась к ней, но не дотянулась. В его единственном глазу не было упрека. Лишь бесконечная усталость и тихая благодарность. — Так... лучше... — прошептал он, и его тело начало медленно крениться набок. Какаши, отбросивший последнего Зетсу ударом ноги, застыл в шоке. Он видел, как она призвала силу хвостатого зверя и поразила его. Его разум, еще секунду назад яростный и сфокусированный, онемел. Он рванулся к Рин, подхватывая ее безжизненное тело, пальцы нащупывали на шее пульс. Он был слабым, нитевидным, но был. Она была жива. Затем его взгляд упал на Обито. Тот лежал на боку, уставившись в пустоту. Его дыхание было поверхностным, из страшной раны на груди обильно сочилась кровь, пропитывая темную ткань его плаща. Он был смертельно ранен. — Обито... — имя сорвалось с губ Какаши, полное невысказанной боли и давно похороненной дружбы. Обито медленно перевел на него взгляд. В его глазу не было ни злобы, ни торжества. Лишь странное, безмятежное принятие. — Забери ее... Какаши... — его голос был тихим, прерывистым, хриплым от крови. — И... уходи... Быстро... Здесь... небезопасно... Он знал, что умирает. И в этот последний миг его мысли были не о мести, не о Бесконечном Цукиёми, а о ее безопасности. В этот момент из тени разрушенной арки вышла Конан. Она стояла, наблюдая за разворачивающейся драмой, ее лицо было бесстрастной маской. Ее бумажные бабочки мерцали в пыльном воздухе. Какаши поднял на нее взгляд, его рука сжимала кунай. Все его мышцы напряглись, готовые сражаться до последнего вздоха, чтобы защитить Рин. Но Конан не сделала ни одного враждебного жеста. Она медленно, почти незаметно, покачала головой. — Уходите, — произнесла она, и ее голос был ровным и холодным, как поверхность горного озера. — Миссия провалена. Тоби мертв. Убивать вас сейчас — бессмысленная трата сил. Какаши не расслабился. Он понимал, что это не милосердие. Это холодный расчет. — Она все равно ваш ключ, — сказал он, поднимая тело Рин на руки. Его голос был хриплым от усталости и напряжения. — Вы придете за ней снова. Конан смотрела на него, и в ее золотых глазах не было ни угрозы, ни обещания. Был лишь безжалостный факт. — Когда-нибудь... Да, — тихо подтвердила она. — Мир иллюзий будет создан. И для него понадобятся все хвостатые звери. Но не сегодня. Сегодня... — ее взгляд скользнул по неподвижному телу Обито, — мы хороним одного безумца. У вас есть время. Но оно не вечно. Она сделала шаг назад, растворяясь в облаке бумажных бабочек, которые тут же разлетелись, блокируя один из коридоров, но оставляя им путь к отступлению. Это был и жест пропуска, и молчаливая демонстрация силы. Какаши не стал медлить ни секунды. Бросив последний, прощальный взгляд на умирающего Обито, он крепче прижал к себе Рин и стремительно рванулся к ближайшему разбитому окну, которое было частично разрушено атакой Исобу. Он знал, что должен выбраться из Амегакуре до того, как Конан передумает или Пейн вмешается лично. Обито лежал один в разрушенном коридоре, среди пыли, обломков и тишины, наступающей после бури. Его взгляд был устремлен в зияющую дыру в потолке, за которой угадывалось серое, бесконечно дождливое небо Амегакуре. Воздух выходил из его легких с тихим, клокочущим свистом. Перед его внутренним взором проплыли образы. Смеющийся Минато-сенсей. Серьезный, вечно всего добивающийся Какаши. И она... Рин... с сияющими, добрыми глазами, протягивающая ему подобранную на берегу ракушку. «Я всегда буду рядом и лечить твои раны, Обито!» Он тихо усмехнулся. Горько, но без злобы. — Прости... Рин... — прошептал он в наступающую пустоту. — И... спасибо... Его глаз закрылся. Дыхание остановилось. Тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в проломах стен, окончательно поглотила его. Учиха Обито, призрак прошлого, тиран, мечтавший стать богом, и одинокий мальчик, так и не сумевший оправиться от своей боли, нашел, наконец, свой покой. Приняв смерть от руки той, ради кого он затеял всю эту войну. А Какаши, с бесценной ношей на руках, уже исчезал в серой, смывающей все пелене вечного амегакурского дождя, унося с собой хрупкую надежду и тяжелое знание того, что это затишье — лишь короткая передышка перед новой, еще более страшной бурей. *** Он бежал. Сквозь пелену дождя, сквозь лабиринт ржавых труб и мрачных переулков Амегакуре. Вес тела Рин в его объятиях был одновременно невыносимой тяжестью и единственной, за которую он цеплялся, точкой реальности. За спиной, в сердце башни, оставалось все: призрак друга, оплаченный кровью долг, и гулкая пустота, в которую провалилась его ярость. Тело знало дорогу само. Мышцы, доведенные до автоматизма неделями выслеживания, вели его по кратчайшему, самому незаметному пути. Разум же был пуст, если не считать одного имени, одного образа, что он нес на руках. Все остальное — боль, вина, усталость — подождет. Сейчас нужно было бежать. Он вынесся на окраину города, к полуразрушенному причалу, где в тумане, как обещал, виднелась массивная тень гигантской жабы Джирайи. Асума стоял на корме лодки, кунай-кастеты наготове, лицо напряжено. Увидев Какаши, он резко выдохнул, но его взгляд сразу же перешел на безвольную фигуру в его руках. — Жива? — коротко бросил Асума, помогая ему подняться на борт. — Еле дышит, — хрипло ответил Какаши, не в силах произнести больше. Он опустился на колени, по-прежнему прижимая Рин к себе, как будто боялся, что ее отнимут снова. Ее голова беспомощно упала ему на плечо. Из люка появился Джирайя. Его взгляд, обычно полный легкомыслия, сейчас был серьезным и тяжелым. Он окинул взглядом Какаши, его окровавленную одежду, бледное лицо Рин. — Обито? — спросил он тихо. Какаши закрыл единственный глаз, делая над собой нечеловеческое усилие, чтобы выдавить слова. — Мертв. В воздухе повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь шумом дождя и хлюпанием воды о бока жабы. — Как? — наконец произнес Джирайя, опускаясь рядом. Какаши смотрел на лицо Рин, на ее влажные от дождя ресницы. Он снова видел тот момент: искаженное чакрой пространство, вспышку ядовито-красного света, ее спину и Обито, застывшего в странном, почти умиротворенном принятии. — Она, — прошептал он, и его голос сорвался. — Треххвостый. Он... он даже не попытался увернуться. Джирайя и Асума переглянулись. В их глазах читалось одно и то же: конец одной истории и начало чего-то нового, чудовищного и непредсказуемого. Джирайя тяжело вздохнул и положил руку на плечо Какаши. — Держись, парень. Мы должны выбираться отсюда. Сейчас главное — ее жизнь. Какаши кивнул, не в силах говорить. Он чувствовал, как его собственная чакра, истощенная до предела, начинает сдавать. Но он не отпускал ее. Джирайя отдал приказ, и гигантская жаба с якорем во рту, мощным толчком отплыла от причала, , скрываясь в серой пелене дождя и тумана. Амегакуре, мрачный монумент боли и безумия, медленно растворялся за ними. *** Очнулась Рин от ощущения качки. Не той, что была в ее каменной тюрьме, а живой, влажной, соленой. Сквозь закрытые веки она чувствовала рассеянный серый свет. Воздух пах океаном, дегтем и... безопасностью. Она медленно открыла глаза. Низкий деревянный потолок, покачивающийся в такт волнам. Она лежала на узкой, но чистой койке, укрытая грубым шерстяным одеялом. Рядом, на табурете, сидел Какаши. Он не спал. Он просто сидел, уставившись в одну точку на полу, его единственный видимый глаз был пуст и затуманен. На нем не было брони, только простая темная одежда, и он казался невероятно усталым. Повязка с символом Конохи лежала рядом, на небольшом столике. Он почувствовал ее взгляд и встрепенулся. Пустота в его глазу сменилась тревогой, а затем — осторожным, почти робким облегчением. — Рин? — его голос был хриплым от неиспользования. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь слабый, хриплый звук. Все тело ныло, будто ее переехал каток. Воспоминания нахлынули обрывками: коридор, крики, свет «Чидори», леденящий холод чакры Исобу, прошивающей ее собственное тело... и взгляд Обито. Последний взгляд. Слезы сами по себе покатились по ее щекам, горячие и соленые. Не от горя, не от радости. От всего сразу. От боли, от освобождения, от невыносимой тяжести того, что она сделала. Какаши не стал ничего спрашивать. Он молча пододвинулся, взял ее руку — ту самую, что когда-то держал в своей, — и сжал ее с такой силой, словно боялся, что ее смоет за борт. Его пальцы были холодными, но в их хватке была вся та твердость, которой ему не хватало тогда, на мосту Канаби. — Все кончено, — тихо произнес он, глядя на их сплетенные пальцы. — Ты в безопасности. Она смотрела на него, на его усталое, осунувшееся лицо, на отросшие волосы, которые казались еще ярче на фоне темных кругов под глазами. Она видела в нем не героя, не спасителя, а такого же израненного, уставшего человека, как и она сама. — Он... — она с трудом выдавила из себя, голос был шепотом. — Он умер? Какаши медленно кивнул, его взгляд снова стал отрешенным. — Да. Она закрыла глаза, давая слезам течь. Она ожидала чувства триумфа, облегчения, но внутри была лишь огромная, зияющая пустота. Пустота, в которой тонули и боль, и вина, и память о мальчике с ракушкой. — Я его убила, — прошептала она, не как вопрос, а как констатацию чудовищного факта. Какаши сжал ее руку еще сильнее. — Ты остановила его. Он... Обито сам выбрал этот конец. Он не сопротивлялся. Они сидели в тишине, слушая скрип дерева и шум волн. Двое людей, связанных кровью, смертью и долгом, нашедших друг в друге единственную опору в мире, который рухнул и для него, и для нее. — Что теперь? — наконец спросила Рин, открывая глаза. Какаши посмотрел на нее. В его взгляде не было готовых ответов. Была лишь усталая решимость и та самая, знакомая ей ответственность. — Теперь мы возвращаемся домой, — сказал он. — И мы будем жить. Со всем, что случилось. Это единственное, что мы можем пока сделать.  Какаши не отпускал ее руку, а она смотрела в потолок, чувствуя, как качка укачивает не только тело, но и душу, погружая ее в глубокий, исцеляющий сон, полный теней прошлого и неясных очертаний грядущего.