Часть 15

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокое окно, освещали бесчисленные частички пыли, танцующие в воздухе, словно золотая пыль. Рин стояла на небольшой стремянке, принимая с верхней полки тяжелые свертки с шерстью, которые ей подавал Кенто. — Эй, осторожнее там, — поддразнила она брата, видя, как он надувает щеки от натуги. — Если уронишь это, папа заставит тебя всю жизнь вышивать салфетки в качестве искупления. — А ты бы лучше помолчала, — огрызнулся Кенто, но глаза его смеялись. — Целый день улыбаешься покупателям, как будто за каждый проданный метр ткани тебе дают по конфетке, а на родного брата шипишь, как разъяренная кошка. Домашний тиран в юбке. Знал бы об этом Юта, не стал бы заходить каждый день. Рин простонала как только услышала это имя. Юта был владельцем ресторанчика находящегося буквально в пятнадцати метрах от их магазина. Ему было от силы тридцать, высокий, худощавый с раскосыми голубыми глазами и темными волосами до плеч. Он казался ей немного странным и не без причины. В первый ее день работы он зашел и поздоровался с Кенто, заказав ткани на скатерти. Рин в это же время разбирала старые ткани, чтобы уценить их, однако услышав, как Кенто довольно долго общается с мужчиной (что бывает у него редко), она решила выйти посмотреть с кем он там болтает. Брат ее представил Юте Кихару, она вежливо склонила голову. Минута тишины, по ощущениям девушки, и мужчина кивнул в ответ. С этих пор, он приходил каждый раз на ее смену с обедом для них. На ее закономерный вопрос брату о причинах такого поведения Кихару. Он глупо хихикнул и подразнил тем, что у нее появился новый ухажер. Рин дала ему подзатыльник, естественно, да и она не могла сопоставить действия мужчины с ухаживанием. Он заходил к ним до обеда, вежливо здоровался, ставил на стойку еду и заводил разговор о погоде, который смешивался с такими вопросами как: «Какие фильмы вы предпочитаете Рин-сан?», «Вы любите читать?» и «Что вы думаете о кабуки?». Она не видела в этом ничего подозрительного, это же просто вопросы, так же? Но это не спасло от шуток Кенто, который то и дело повторял одну фразу: «Подожди чутка и он пойдет к отцу просить твоей руки, — смеялся он.—Вот как закончит делать на тебя анкету, а это по моим подсчетам будет через год!» — Ками-сама, кто бы говорил. Ну я хотя бы не превращаюсь в песика, виляющего хвостом, как только на горизонте появляется симпатичная девушка, — парировала Рин, ловко перехватывая очередной тюк. — И, если бы ты так же усердно работал, как жалуешься, у нас бы тут был идеальный порядок, и я бы умерла от скуки, лишенная возможности тебя воспитывать. — Воспитывать? — Кенто с преувеличенным ужасом прижал рулон к груди. — Это называется тирания! Я, между прочим, своими мускулами весь магазин держу! Без меня ты бы не достала ни одной нитки с верхней полки! — О да, твои мускулы — предмет моих постоянных восхищений, — с ухмылкой ответила Рин, спускаясь со стремянки. — Особенно, когда вчера в попытке покрасоваться перед девушкой, ты решил достать весь ящик парчи разом и уронил все. Настоящий герой. — Ненавижу, когда ты права, — проворчал он, но не удержался от улыбки, поправляя рукава юкаты. — Ладно, признаю, есть в твоих словах мизер истины. Ты как-то умудряешься помнить, у кого какой размер и какой цвет жене не нравится. Это жутко. — Это называется «внимание к клиенту», — поправила его Рин, проводя рукой по стопке идеально сложенного льна. — И вообще, тишина. Кажется, заходит покупатель. Но вместо пожилой дамы, ищущей материал на летнее кимоно, в магазин ворвался ураган по имени Наруто Узумаки. — Рин-онэ! — закричал он, едва не сбив с ног небольшой стеллаж с образцами.От его крика явственно вздрогнул даже Кенто. За ним, с куда большим достоинством, вошли Саске и Сакура, которые уже привыкли к экспрессии сокомандника. — Вы тут как на параде, — улыбнулась Рин, откладывая ножницы для ткани. — Что случилось? Магазин шиноби-снаряжения закрыт, поэтому пришли к ткачам? — Объявили экзамены на чунина! — выпалил Наруто, не в силах сдержать восторг. Его голос, казалось, заставил задрожать даже рулоны шелка. — Мы все идем! И мы уже видели других участников! Из Песка! Там такой раскрашенный парень с куклой, и девчонка с веером, и… — он понизил голос до драматического шепота, — …этот, с надписью «любовь» на лбу. Весь в песке. И взгляд у него… фууу, прямо леденит душу! Саске молча кивнул, его взгляд скользнул по полкам с тканью с легким пренебрежением, но он все же был здесь, что о многом говорило. Сакура, слегка покраснев от поведения Наруто, добавила: — Они выглядели… очень сильными и опытными. Рин почувствовала знакомый холодок тревоги под ложечкой. Экзамен на чунина. Все катилось по рельсам знакомого сценария, и знание этого было тяжелым, невидимым грузом. — Это прекрасный шанс для вас проявить себя, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и ободряюще. — Но, — она посмотрела на их возбужденные лица, — судя по вашим глазам и громкости голоса Наруто, вы уже успели потратить кучу энергии на одном только ожидании.Я как раз собиралась пойти домой, сделать перерыв и достать из печи пирожки с капустой. Кенто, присмотри за магазином. — Опять я? — вздохнул тот, но уже без прежнего энтузиазма, с любопытством поглядывая на команду 7.—Эй, оставишь мне тоже? —Я не уверена насчет пирожков с капустой, но с картошкой я положу в печь как только приду домой, — пообещала она. —Ну ладно, и это сойдёт, -сделал страдальческое выражение лица он. Через пятнадцать минут компания устроилась за большим деревянным столом в уютной гостиной дома Нохара. Стол ломился от чашек с дымящимся чаем и большой тарелки с румяными, только что испеченными Рин пирожками. Наруто уплетал их за обе щеки, нахваливая и размахивая руками, Саске ел молча, но одобрительно кивал, а Сакура деликатно отламывала маленькие кусочки, украдкой поглядывая на него. Рин наблюдала за ними, подливая им чай, и в ее сердце теплилось странное, почти материнское чувство. Они были так молоды, полны амбиций и еще не подозревали, какое испытание их ждет. Этот дом, пахнущий выпечкой и теплом, был для них островком нормальности перед грядущей бурей. Вскоре Наруто, наскоро допив чай и сунув в рот последний пирожок, объявил, что ему срочно нужно тренироваться, и потащил за собой нехотящего, но не сопротивляющегося Саске. Сакура же задержалась, помогая Рин собрать посуду и отнести ее на кухню. — Рин-сан, — тихо начала Сакура, когда они остались одни. Звук льющейся из крана воды был единственным, что нарушало тишину. — Я… я стала ходить в библиотеку. Читаю книги по медицине. После того, как увидела, как ты работаешь в госпитале и в Стране Волн. Рин посмотрела на нее с одобрением, вытирая руки полотенцем. — Это очень мудрое и взрослое решение, Сакура. Медицина — это сила, которая не только спасает жизни, но и дает тебе независимость и уверенность в себе. — Но там так много непонятного, — призналась Сакура, опуская глаза на тарелку в ее руках. — Сложные термины, схемы, формулы чакральных потоков… Я иногда чувствую себя такой глупой. Хотя, я была одной из лучших в Академии. После Саске, конечно. Рин на мгновение задумалась, затем кивнула. — Подожди тут. Она поднялась в свою комнату и вернулась с небольшой, но увесистой картонной коробкой. Внутри аккуратными стопками лежали тетради в синих обложках, исписанные ровным, старательным почерком, и несколько потрепанных учебников с закладками. — Это мои старые конспекты и учебники времен Академии и начала работы в госпитале, — объяснила Рин, протягивая коробку Сакуре. — Там все изложено более простым языком, с моими пометками на полях, схемами, которые я сама рисовала, чтобы понять. Думаю, тебе будет гораздо легче начать с этого, чем с сухих академических фолиантов. Сакура взяла коробку так бережно, словно это была хрустальная ваза, ее глаза засияли от благодарности и надежды. — Правда? Я могу? Спасибо огромное, Рин-сан! — Конечно, — улыбнулась Рин. — Но помни, теория — это только фундамент. Истинное мастерство приходит с практикой и железным контролем. Начни с основ, не спеши. Они еще немного посидели на кухне, допивая чай, и Рин заметила, как взгляд Сакуры снова стал неуверенным. Девочка теребила край своего платья, явно что-то обдумывая. — Рин-сан… — наконец выдохнула она, ее щеки залились румянцем. — Как ты думаешь… Саске-кун… он… он когда-нибудь… Рин мягко вздохнула. Она знала, что этот вопрос неизбежен, как смена времен года. — Сакура, — начала она осторожно, отодвигая свою чашку. — Тебе сколько? Тринадцать? — Да, — прошептала Сакура. — В твоем возрасте сердце живет своей жизнью, и это прекрасно и нормально, — сказала Рин. — Но Саске… у него за плечами не детские обиды, а тяжелое, кровавое прошлое. Его клан, его семья… Он несет в себе боль и ответственность, которые большинство взрослых не могут даже выдержать. Его мысли, его амбиции, его единственная цель сейчас — это сила. Месть. А не девичьи вздохи у окна. Сакура потупила взгляд, ее плечи слегка ссутулились, словно от тяжести этих слов. — Гоняться за ним сейчас — все равно что пытаться поймать ураган голыми руками, — продолжила Рин, ее голос был мягким, но неумолимо-четким. — Ты только измотаешь себя и выставишь напоказ свою уязвимость. А знаешь, что по-настоящему может заставить такого парня, как Саске, остановить на тебе взгляд? Не как на назойливой девочке, а как на человеке? Сакура с надеждой, смешанной со страхом, подняла на нее глаза. — Сила, — четко произнесла Рин. — Уверенность. Независимость. Умение постоять за себя и прикрыть его спину в бою. Не быть обузой, а быть опорой. Сейчас вся твоя энергия, все твое внимание будут потрачены куда продуктивнее не на вздохи и ревность, а на тренировки, на учебу, на оттачивание своих навыков. Стань сильнее. Стань тем, на кого Какаши-сенсей и он сам смогут положиться без тени сомнения. И тогда, возможно, он сам обернется и увидит в тебе не просто розововолосую одноклассницу, а равную. Личность. Рин замолчала, делая паузу: —И в целом, не стоит на нем зацикливаться. В будущем, у тебя будет много поклонников, я уверена. Ты очень красива, Сакура, а он не единственный парень на деревне, — девушка погладила ее по плечу, выражая поддержку. Сакура слушала, затаив дыхание. В ее глазах боролись обида, боль от горькой правды, но прорастали и ростки новой, более зрелой решимости. — Ты права, — наконец выдохнула она, сжимая кулаки. — Я буду стараться стать сильнее. Спасибо, Рин-сан. — Умница, — Рин ласково потрепала ее по розовым волосам. — И начинай с этих тетрадей. С основ. Все великие медики начинали с азов. После ухода Сакуры в доме снова воцарилась тишина. Рин вышла в маленький внутренний садик с чашкой чая. Пение птиц и шелест листьев были умиротворяющими, но эта тишина была иной, чем в доме Какаши. Более мирной, безопасной, но и более… одинокой. Она скучала по тому дому. По его спартанской простоте, по запаху легкой пыли, по тому ощущению молчаливого понимания, которое витало в воздухе, даже когда они не разговаривали. И, конечно, по нему. По его нелепым отговоркам, по тому, как он мог часами читать на кухне и неловко прикрывать обложку книги, при ее приходе, по тому, как его единственный видимый глаз мог выразить целую гамму чувств — от усталой иронии до бездонной грусти. По их неловким, прерывистым разговорам, которые, тем не менее, значили для нее больше, чем любые красивые слова. Их взаимодействие после возвращения застопорилось. Они виделись в госпитале, иногда пересекались на улицах, но между ними выросла невидимая стена из невысказанного. *** Через пару дней, когда Рин как раз заканчивала обслуживать сложную клиентку, разбирающуюся между двадцатью оттенками хаки, в магазин вошла Куренай. Высокая, статная, в своем обычном темном одеянии, она выглядела уставшей, но довольной. И тут Рин пригляделась к ее волосам, в которых некоторые прядки были немного светлее. Мысль сразу же перескочила на то, что в этом мире вряд ли есть мастер по окрашиванию, значит, Юхи красилась самостоятельно. — Всем привет! — Куренай! — Рин искренне обрадовалась, закончив с покупательницей. — Ты вернулась! — Только что. Миссия ранга C, ничего эпичного, но моя команда умудрилась устроить небольшой хаос на ровном месте, — улыбнулась Куренай, имея в виду Хинату, Шино и Кибу. — Соскучилась по нормальной еде, чистой постели и взрослым разговорам. И по тебе. Идем ко мне? Выпьем чаю, поболтаем. Без этих вечно голодных и вечно чего-то требующих учеников. — С превеликим удовольствием, — согласилась Рин, с облегчением перепоручив магазин Кенто, который тут же начал ворчать и, подозрительно покраснев при виде Куренай, решил отпустить ее. —Завидую тебе, был бы у меня один такой, жизнь была бы легче в несколько раз, — рассмеялась она, открывая дверь. —Я свободен. Просто к слову, — совершенно невзначай и тихо произнес блондин, еще больше краснея. —Возьму на заметку, Кенто-кун, — подмигнула Куренай, заставив ее брата стать окончательно алым. Рин наблюдала за этим с приоткрытыми ртом, не зная как реагировать. Так… Она решила не зацикливаться на этом и сделать вид что этого не было. Для блага ее же психики, которая и так была расшатанной. В уютной, продуманной до мелочей квартире Юхи царил образцовый порядок. Пока та заваривала ароматный цветочный чай, Рин смотрела на свое отражение в зеркале в прихожей. Темные, почти черные корни ее волос уже отросли до середины плеч, создавая резкий контраст с обесцвеченными концами. Она предполагала, что они так быстро отрасли из-за использования чакры Исобу, точнее ее свойство регенерировать тело владельца. — Куренай, — начала Рин, возвращаясь в гостиную. — Ты не поможешь мне? Хочу вернуть свой натуральный цвет. Одной неудобно, обязательно где-то пропущу. — Конечно, — Куренай без лишних слов достала все необходимое и усадила Рин на стул посреди комнаты, застелив ей плечи старым полотенцем. — Надоел блонд? А по-моему, тебе шел. — У меня появилось стойкое ощущение, что это надо обязательно сделать, — уклончиво ответила Рин, чувствуя, как прохладная, пахнущая аммиаком краска ложится на ее кожу головы. Она же не могла сказать, что ни один человек в этом мире не смог бы ее правильно обесцветить—это первое, и, второе— сделать по той же методике окрашивания, за которые она платила приличную сумму каждые несколько месяцев. К сожалению, в мире ниндзя не было салонов красоты. Пока что. Первое время они болтали о пустяках — Куренай рассказывала о новых тенденциях в миссиях, о глупостях, которые творят ее ученики, чаще всего рассказывая про конкретного из них. Но по мере того, как Куренай старательно втирала краску, разговор стал переходить на более личные темы. — Асума, — вздохнула Куренай, — он… он чудесный. Настоящий, понимаешь? Но иногда он так погружен в свои мысли, в свои обязанности перед кланом, в эту свою… мужскую солидарность с Какаши и Гайем, что я чувствую себя будто на обочине его жизни. Как декорация. Мы с ним так долго вместе, я бы сказала даже слишком, а он так и не делает следующий шаг. У нас и так опасная работа, а Асума даже не задумывается о будущем и меня это так злит! Рин слушала, кивая. Она ее понимала, тем более зная будущее Асумы, это звучало как предсказания от Юхи. —Может, стоит ему намекнуть? — по взгляду Куренай стало понятно, что этих намеков уже было немалое количество. —Я говорила ему это прямо, Рин. Это наш постоянный повод для скандала последний год. —Может тогда стоит притормозить? — неуверенно предложила девушка.— Сделайте небольшую паузу в отношениях и он почувствует разницу, с тобой или без тебя. Да и ты сможешь рассмотреть свои отношения со стороны, подумать. —Неплохая идея, -прикусила губу она.—Мне тоже надоело быть всегда удобным вариантом для него. Рин улыбнулась подруге, пока она не перевела тему в другое русло, которое она не хотела затрагивать. — А ты с Какаши как? — ловко перевела стрелки Куренай, меняя перчатки. — Что-то я не вижу вас вместе. Похоже, не спешит он за тобой в магазин тканей, помогать складывать шелка. Рин фыркнула, с трудом представляя Какаши, терпеливо разбирающегося в сортах парчи или улаживающего споры клиенток о подходящем оттенке. — Да уж, вряд ли это его стихия. Я сама не понимаю свои чувства, если честно, поэтому не хочу давать ему или себе каких то несбыточных надежд. И по нему видно, что не знает как подступиться и поэтому выжидает. Все так усложнилось… — И такое бывает, — протянула Куренай с пониманием в голосе. — Не торопите события. Но я могу сказать совершенно точно, что ты ему небезразлична, по нему это прям явно видно. Может, он ждет знаков с твоей стороны? —Каких? И даже если так, я пока не в состоянии быть с кем-то. После того, что было там, — тихо ответила Рин, закрывая глаза. —Ну, если он действительно хочет быть с тобой, ему это не станет помехой. Мое мнение. Пока краска делала свое дело, они ели якитори, купленные по дороге к Куренай, и говорили о будущем, о планах на экзамены, о деревне. И в этой простой, бытовой близости, в запахе краски для волос, Рин почувствовала, как понемногу отступает та тревожная напряженность, что жила в ней с момента возвращения. *** Госпиталь Конохи был стерильным и прохладным, пахнущим антисептиком и свежим бельем. Рин, стоя у подоконника, аккуратно доливала воду в вазу с полевыми цветами, которые принесла пожилая пациентка после утренней прогулки. Эта монотонная, мирная работа успокаивала, позволяя мыслям течь плавно и без надрыва. Дни в госпитале стали для нее своеобразной медитацией. Дверь в палату открылась без стука. Рин обернулась, ожидая увидеть медсестру или самого пациента, но на пороге стоял Генма, засунув руки в карманы своего жилета. Его взгляд, как всегда, был немного скучающим, но в нем угадывалась искра делового интереса. — Нохара, прервешься? — бросил он, не тратя времени на приветствия. — В отдел технологий, быстро. — Что случилось? — убрала руку от вазы Рин, нахмурясь. — Что то не то с артефактом из моего… запаса? — Хуже, — в его голосе прозвучала редкая нота чего-то, похожего на азарт. — Свой. Наш. И он работает. Касуга-сан сказал, без тебя не разберемся с настройками твоего аналога, поэтому я здесь. Любопытство пересилило недоумение. Сдав дежурство старшей медсестре, Рин последовала за Генмой по знакомому пути в административный корпус. Лаборатория отдела технологий изменилась с ее последнего визита. Раньше она напоминала алхимическую мастерскую, теперь же больше походила на сборочный цех. На длинном столе, заваленном микросхемами, паяльниками и тонкими металлическими пластинами, лежало несколько странных устройств. Это были плоские, отполированные до матового блеска пластины из темного дерева и металла, размером с ладонь. На их поверхности угадывались едва заметные линии, разделяющие ее на сегменты. В центре одного из устройств светился мягким голубым светом знакомый значок — силуэт камеры. — Нохара-сан! — Касуга Нара поднялся им навстречу, его лицо сияло от гордости. — Взгляните! Мы назвали их «Говорящими плитами». Временное примитивное название, но суть отражает. Он взял одно из устройств и провел пальцем по его поверхности. Дерево отозвалось легкой вибрацией, и на нем загорелись несколько значков: трубка, конверт, та самая камера. — Принцип мы подсмотрели у вашего «смартфона», — пояснил Касуга. — Используем комбинацию чакры-проводника в дереве и микроскопические печати, реагирующие на прикосновение. Они могут передавать голос на расстояние, если оба устройства активированы и настроены на один канал чакры. И… — он с торжеством нажал на значок камеры. Устройство щелкнуло, и на его поверхности появилось чуть размытое, но абсолютно четкое изображение лаборатории, застывшее как на картине. — Они… они могут фотографировать? — прошептала Рин, ее глаза расширились от изумления. Она брала в руки свой разобранный телефон всего пару недель назад. За такое короткое время они не просто поняли принцип, а создали работающий аналог, пусть и грубый. Это было невероятно. — Фотографировать и сохранять изображения, — кивнул Касуга. — Память, конечно, ограничена, но мы работаем над этим. Вот тут и кроется проблема. — Он вздохнул и указал на стол, где аккуратно лежал собранный телефон Рин. — Мы восстановили ваш оригинал, насколько смогли. Чтобы перенести логику меню, создать аналогичные значки… нам нужен ваш «словарь». Вы единственная, кто понимает, что значат эти символы. Рин медленно кивнула, все еще не веря своим глазам. Она взяла свой телефон. Он был собран, но следы вскрытия были видны невооруженным глазом. Сердце ее заколотилось, когда она нажала кнопку питания. Экран загорелся, показывая знакомые обои — фотографию заката в горах, которую она сделала в одном из походов. — Хорошо, — выдохнула она, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Давайте, я помогу вам с переводом меню. Она села за стол, и Идзуми тут же подала ей блокнот и карандаш. Рин начала диктовать, тыкая в значки на своем телефоне: «Этот значок — «звонок». Этот — «сообщения». «Контакты». «Настройки»… Работа поглотила ее. Она объясняла, а ученые тут же наносили на деревянные пластины своих устройств какие-то фуин, преобразовывающиеся в новые значки на японском. Процесс был увлекательным, и на время Рин забыла о подступающей грусти. — А это? — Генма, молча наблюдавший до этого, ткнул пальцем в значок в углу экрана ее телефона. Это была разноцветная мандала, значок галереи. — Галерея, — автоматически ответила Рин. — Там хранятся все фотографии и видео. Она нажала на него, чтобы продемонстрировать. Экран телефона заполнился сеткой из маленьких квадратиков-превью. И ее словно ударили кувалдой по голове со всего размаху. Семья. Фото с годовщины свадьбы родителей. Улыбающийся отец, придерживающий маму за руку, которая смотрит на него с нежностью.Вот она, ее старшая племянница, Ангелина, корчит рожицу в объектив, ее волнистые каштановые волосы разлетаются по ветру, а рядом младшая, Каролина, с измазанным в торте лицом, кажется, это фото ее десятилетия. Они все вместе — она, ее сестра и девочки — на пикнике, их лица залиты солнцем и счастьем. А вот короткое видео, которое она сама сняла: Каролина пытается поднять Ангелину на заснеженную горку, и они вместе с хохотом скатываются в сугроб. Боль ударила в виски с такой силой, что у Рин потемнело в глазах. Это не было просто воспоминание. Это был шквал ощущений: запах хвои и мандаринов, вкус горячего шоколада на том пикнике, ощущение холодного снега за шиворотом и безудержный, заразительный смех девочек. Это была украденная жизнь. И глядя на эти фото, она понимала, что та жизнь была не просто счастливой. Она была настоящей. А все, что здесь, — ее работа в госпитале, магазин отца, даже молчаливая забота Какаши — казалось бледной, неумелой подделкой. Она случайно нажала на «звук» следующего видео и из телефона раздалось: «Снимаешь?» — ее смешливое. Это было их свидание. Вечерний парк аттракционов полный людей и развешанных повсеместно разноцветных гирлянд, он отдавал запахом попкорна и сахара. На кадре она, улыбается, с длинными волнистыми блондинистыми волосами в бежевом сарафане. Как она была счастлива тогда, не описать словами. Это был совершенно другой человек, у которого единственная на тот момент проблема была в сдаче курсовой. Через несколько месяцев она сделает каре, в попытках изменить себя, после всего, что между ними было и могло быть. Сколько она проходила с каре, которое ей совершенно не шло? Год или полтора? «Конечно, как тебя не снимать? Я буду пересматривать это видео и вспоминать этот день.» Парень перевел камеру на себя. Черные растрепанные волосы, темные глаза и озорная улыбка. Он подмигнул в камеру и его взгляд, такой родной, был устремлен прямо ей в душу. «И как бы ты не делала равнодушный вид, я знаю, что ты посмотришь это видео и будешь улыбаться каждый раз, пересматривая его!». Он рассмеялся, на ее попытку отобрать телефон, прозвучало ее отдаленный возглас—«Ну хватит уже!» — и видео завершилось. Она и забыла, как он выглядел.Если бы он был чуть постарше и с левой стороны лица были бы шрамы… Если бы его не сбила машина и он не умер.На кого он был бы похож, Рин? Она замерла, не в силах пошевелиться, сжимая телефон в побелевших пальцах. Дыхание перехватило. Генма, сидевший рядом, заметил ее состояние. Он видел, как дрогнули ее губы, как глаза наполнились такой бездонной тоской, что его обычная скучающая маска на мгновение сползла. — Нохара, — его голос прозвучал неожиданно тихо, без привычной едкой нотки. — Эти люди на фото твоя семья? Рин не ответила. Она просто медленно кивнула, не в силах оторвать взгляд от экрана. По щеке скатилась предательская слеза и упала на стол с тихим стуком. В лаборатории воцарилась гнетущая тишина. Касуга и Идзуми переглянулись, не зная, что сказать. Генма, к удивлению всех, не ушел и не съязвил. Он молча наблюдал за ней, его пронзительный взгляд был прикован к ее лицу. — Там было по-другому? — наконец спросил он, подбирая слова. — Не так, как здесь. Пусть это была не основная причина ее реакции, но и этого простого вопроса было достаточно, чтобы плотина прорвалась. Возможно, из-за накопившейся усталости, может, из-за невыносимой боли от этих фотографий и видео, а может, потому что впервые кто-то спросил ее об этом без подозрения или страха, а с простым человеческим любопытством. — Да, — выдохнула она, голос ее дрожал. Она вытерла щеку тыльной стороной ладони. — Там не было чакры. Не было ниндзя. Не было… постоянной борьбы. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями, однако, то и дело всплывало его лицо, воспоминания смешивались с настоящим. Его лицо накладывалось на лицо Обито. Они были слишком похожи, пугающе.— Я училась. Сначала закончила колледж на фармацевта. С красным дипломом. — В ее голосе прозвучала гордость, тут же сменившаяся горечью. — Потом… потом я поняла, что хочу большего, поступила в университет. Стала изучать китайский. — Китайский? — переспросил Генма, его брови поползли вверх. Для него, ниндзя, чьи миссии редко выходили за пределы нескольких соседних стран и этого континента, это звучало как нечто с другой планеты. — Да. Это был сложный, но красивый язык. Иероглифы, как маленькие картины. Я хотела стать переводчиком. — Она быстро перелистнула видео, стараясь не смотреть, остановилась на фотографии смеющихся девочек, и ее голос смягчился, наполнившись невыразимой нежностью и болью. — А это мои племянницы. Им было… сейчас им должно быть уже 13 и 12. Я практически была для них второй мамой. Мы все делали вместе. Гуляли, смотрели фильмы, я помогала им с уроками… — Она замолчала, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. — А теперь… теперь их нет. И той жизни нет. И все, что осталось— это картинки на стекле. Как будто это было не со мной, а с кем-то другим, очень давно. Она закончила, и в лаборатории снова повисла тишина, но теперь она была другой — не неловкой, а полной сочувствия и понимания. Генма несколько мгновений молча смотрел на нее, его лицо было серьезным. Потом он резко встал. — Касуга-сан, — сказал он начальнику отдела. — Думаю, на сегодня с переводом достаточно. Нохара не в состоянии. Касуга, выглядевший расстроенным и немного виноватым, поспешно кивнул. — Конечно, конечно, Нохара-сан. Простите, мы не хотели вас расстроить. Рин молча встала, ее ноги были ватными. Она отдала телефон Идзуми и, не глядя ни на кого, направилась к выходу. — Эй, Нохара, — окликнул ее Генма у самой двери. Она остановилась, но не обернулась. — Фармацевт с красным дипломом и переводчик с китайского, — произнес он сзади. В его голосе не было насмешки. Скорее, некое уважение к фактам. — Здесь, в Конохе, ты тоже нашла себе применение. Другое. Но не менее нужное. Это была не похвала и не утешение. Это была просто констатация. Но в его словах, таких неожиданно простых и честных, не было жалости, которую она так ненавидела. Было признание. Рин кивнула, все так же не оборачиваясь, и вышла в коридор. Дверь закрылась за ней, оставив ее наедине с призраками прошлого и неопределенностью будущего. Она шла по вечерним улицам Конохи, не видя и не слыша ничего вокруг. Яркие краски заката, крики торговцев, закрывающих лавки, смех детей, бегущих домой — все это проплывало мимо, как размытый фон за стеклом. Внутри нее была лишь густая, тяжелая тишина, наступившая после эмоционального шторма. И боль. Ноющая, глухая боль, похожая на фантомную боль в ампутированной конечности. Она чувствовала потерю не как воспоминание, а как физическую пустоту в груди. Она не пошла в магазин к отцу. Ее лицо, ее глаза выдавали бы все, а сил притворяться, улыбаться и отвечать на вопросы Кенто у нее не было. Она машинально свернула на знакомую дорогу и очнулась только у порога особняка Хатаке. Здесь, в этом полупустом, пахнущем старым деревом и одиночеством доме, не нужно было ничего изображать. Дверь была не заперта. Она вошла внутрь. В гостиной было пусто и тихо. Она сбросила сандалии и прошла на кухню, инстинктивно ища хоть какое-то занятие для рук, чтобы заглушить вой в душе. Она наполнила чайник и поставила его на плиту, ее движения были медленными, автоматическими. Шум закипающей воды был единственным звуком, нарушающим тишину. Рин облокотилась о столешницу, глядя на прыгающую крышку чайника, но перед глазами снова стояли они — Каролина с ее озорной улыбкой и Ангелина с серьезными, большими глазами. «Сейчас им должно быть уже 13 и 12». Эта мысль пронзила ее острее любого куная. Она пропустила их взросление. Она никогда не узнает, какими они стали, какие у них теперь увлечения, о чем они мечтают. Для них она навсегда осталась тетей, которая бесследно исчезла однажды. Возможно, они уже почти забыли ее. —Я тебя люблю, слышишь? Почему ты не можешь мне ответить тем же, Рин? Что я делаю не так?! — он шел за ней быстрым шагом. —Я тебе все разъяснила, не заставляй повторяться, -что именно она ему говорила до этого Рин не помнила. Однако, в ее памяти запечатлелось навсегда — она хотела с ним расстаться, не от того, что он ей не нравится, а из-за страха перехода их отношений во что-то действительно серьезное. Рин не разу не говорила ему, как любит его, а он произносил это каждый день.Как же это было глупо. Она перешла практически на бег и остановилась у пешеходного перехода, оставалось пять секунд до красного. Ей не составило труда быстро перейти его. Рин думала, что он остановится у пешехода и у нее будет фора, чтобы скрыться. Он не остановился, побежал за ней. Рин остолбенела услышав за собой визг шин, пытающихся затормозить, но было поздно. Когда она обернулась он уже лежал в десятке метров от нее, весь в крови и дергающимися пальцами. Из гостиной донесся легкий шорох, а затем мягкие шаги. В дверном проеме появился Какаши. Он был в простой домашней одежде, без жилета и маски, в руке — раскрытая книга. Он остановился, увидев ее. Его единственный видимый глаз мгновенно счел ее позу, застывшее выражение лица, невидящий взгляд, устремленный в пространство. — Рин? — его голос прозвучал тихо, без обычной небрежности. Она медленно обернулась. Ей не нужно было ничего говорить. Все было написано на ее лице — та боль, которую она так тщательно прятала все это время, теперь была обнажена и беззащитна. Какаши не спросил «что случилось?». Он отложил книгу на стол и подошел ближе. Его взгляд скользнул по ее влажным ресницам, по плотно сжатым губам. — Генма нашел меня в госпитале, — тихо начала она, голос ее срывался. — Они… они сделали аналог телефона. Попросили помочь с переводом. Я… я открыла галерею. Больше объяснений не потребовалось. Он все понял. Он видел ее телефон, когда его принесли в отдел технологий. Он догадывался, что там может быть что-то личное. — Я видела их, — прошептала она, и голос наконец предательски дрогнул. — Семью. Того…тех, кого любила.А я здесь и я никогда… Она не закончила, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Слезы, которые она сдерживала в лаборатории и по дороге домой, наконец хлынули беззвучными потоками по щекам. Она не рыдала, просто стояла, опустив голову, и плакала — тихо, безнадежно, от всей накопленной тоски по тому, чего больше не существовало. Какаши не пытался ее обнять или утешить словами. Он знал, что некоторые раны слишком глубоки для утешений. Вместо этого он молча подошел к шкафу, достал две чашки, засыпал в них заварку и налил закипевшую воду. Аромат свежего зеленого чая медленно наполнил кухню. Он поставил одну чашку перед ней на столешницу. Простой, бытовой жест. Жест присутствия. Он был здесь. Он не уйдет. И в этом не было давления или требований. Рин сделала глубокий, прерывистый вдох и вытерла лицо рукавом. Она взяла чашку, ощущая ее тепло через фарфор. Оно было реальным. Заземляющим. — Я рассказывала Генме, — сказала она после долгой паузы, глядя на темнеющую в чашке заварку. — О том, что училась на фармацевта. На переводчика. Он… отнесся к этому серьезно. Не как к бреду или сказке. — Генма — прагматик, — тихо ответил Какаши, прислонившись к столешнице рядом, но не слишком близко. — Для него факты — это факты. А твои знания — это факт. Он, в отличие от многих, видит в тебе не просто джинчурики или загадку, а ресурс. В его словах не было ничего утешительного, но была странная правда, которая успокаивала. Да, она была ресурсом. Но она была и человеком. И, кажется, здесь, в этой комнате, это понимали. — Мне иногда кажется, что та жизнь была сном, — прошептала она. — Очень ярким, очень реальным сном. А это… — она обвела взглядом кухню, — это суровая явь. Но сегодня, глядя на эти фото… я поняла, что все наоборот. Это иногда кажется сном. Кошмаром, от которого я не могу проснуться. — Миры разные, — сказал Какаши, делая небольшой глоток чая. — Но боль — она везде одинаковая. Тоска по дому. По людям, по тому, что потеряно. Через некоторое время Какаши отодвинул свою пустую чашку. — Голодна? — спросил он просто. Рин покачала головой. — Нет. Спасибо. — Я приготовлю онгири, — заявил он, как будто не слыша ее отказа, и направился к холодильнику. — С тунцом. Ты будешь есть. В его тоне не было приказа. Это была констатация факта. Забота, выраженная на его языке — языке действий и простой, сытной еды. Рин не стала сопротивляться. Она наблюдала, как он ловко формирует рисовые треугольники, и впервые за весь вечер уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. Этот человек, способный одним движением руки остановить сердце врага, с таким же сосредоточенным видом лепил ей еду, потому что видел, что она не в порядке. Когда он протянул ей тарелку с двумя аккуратными онгири, она взяла один. — Спасибо, — сказала она, и это «спасибо» значило гораздо больше, чем просто благодарность за еду. Она откусила маленький кусочек. Рис был теплым, рыба — соленой. Все было просто и реально. Как его присутствие. — Завтра, — сказала она, откладывая онгири, — я пойду в госпиталь. И, наверное, вернусь в отдел технологий. Доделаю перевод. — Хорошо, — кивнул Какаши. — Скажи Генме, если его «говорящие таблички» будут мешать работе госпиталя, я лично использую их для тренировочных мишеней. На этот раз она улыбнулась по-настоящему, слабо, но искренне. Это была такая знакомая, привычная угроза, адресованная Генме. Она допила чай и поставила чашки в раковину. — Я, пожалуй, пойду спать. — Да, — согласился он. — Тебе нужно отдохнуть. Она кивнула и вышла из кухни, направляясь в свою комнату. За спиной она слышала, как он начал мыть посуду — размеренные, убаюкивающие звуки. Лежа в постели, Рин прислушивалась к этим звукам. Боль никуда не ушла. Тоска по племянницам, по сестре, по той жизни — все это осталось с ней, тяжелым камнем на сердце. Но острота, та пронзающая, парализующая боль, что охватила ее в лаборатории, понемногу отступала, сменяясь глубокой, усталой грустью. Она закрыла глаза. В памяти снова всплыли лица девочек. Но на этот раз к горю примешалась странная, тихая благодарность. Благодарность за то, что они у нее были. За ту любовь, что они ей подарили. И, возможно, именно эта любовь, эта память о том, что значит — заботиться и быть второй мамой, давала ей силы сейчас заботиться о других в госпитале, быть опорой для Сакуры, терпеть ворчание брата.