Часть 9

Ночь опустилась на сад, как покрывало, взятое из траурного комплекта для важных случаев. Бет шла медленно, не создавая волн, больше от привычки, чем от страха. В этой семье даже сад казался дрессированным. Ветки не хрустели, гравий молчал, и ветер подчинялся. У старого кипариса она остановилась: никаких паролей и бесполезной драматургии. Всё куда тоньше. Слева пошевелился воздух, именно воздух, не фигура. И только спустя мгновение силуэт собрался воедино. Плащ, чёрный как изнанка крыльев ворона, оседал с плеч человека, чьё лицо не разглядеть не потому, что темно, а потому, что не положено. Бет достала из подола платья пергамент, сложенный в четыре раза, без восковой печати, имён и эмблем. Только слова с просьбой. Человек взял, девушка кивнула, и силуэт исчез в темноте в паузе между дыханием.

***

Люциус вернулся домой с тем самым выражением лица, с каким возвращаются люди, случайно выигравшие больше, чем рассчитывали. Слуги встали у стен, как и положено мебели с пульсом. — Чернила, бумагу и кого-нибудь, кто умеет писать без ошибок, — бросил на ходу мужчина, стягивая и бросая перчатки на лакированную поверхность столика у лестницы. — Срочно! Мне нужен сын! Письмо ушло в ту же ночь, а Драко прибыл в субботу вечером в пыльной форме, уставший, но собранный. Он знал, — если отец вызывает без предисловий, дело очень серьёзное. Кабинет отца пах кожей, затхлой горечью старых книг и чем-то металлическим, будто воздух здесь был прокопчен не временем, а властью. Малфой шагнул внутрь. С потолка свисала хрустальная люстра, но свет от неё не касался углов комнаты, они словно сопротивлялись, оставляя часть пространства в полумраке. — Садись, — не оборачиваясь, сказал Люциус. Отец стоял у окна спиной к сыну, одной рукой перебирая короткие перья павлина в вазе с цветами. Драко сел в кресло, то самое, где сидел ещё в семь лет, выслушивая лекции об ответственности рода. Тогда ему хотелось быть похожим на единственный авторитет в семье, сейчас же хотелось одного — быть как можно дальше отсюда. — Всё прошло… даже лучше, чем я ожидал, — медленно начал Люциус, наконец поворачиваясь. — Только представь, благословение официальное, слова королевы, сказанные вслух на публике, под светом люстр и взглядов всего Лондона. Драко слышал от знакомых на рынке, когда отдавал очередную партию украшений, о том, что королева дала согласие на брак семей магов, хотя раньше никогда этого не делала. Не то чтобы его интересовали чужие дела, но там было кое-что ещё, на что всё-таки не обратить внимание не получалось. — Грейнджер? — переспросил парень, смакуя фамилию на языке. — Именно, — подтвердил отец и присел напротив, поднимая глаза. — Ты ведь всё ещё ищешь? — Да, каждый день. Пока ничего, — он знал, что отцу не понравится, и всё равно сказал как есть. Люциус слегка кивнул, глава семьи это уважал — правду, принимая её не за откровенность, а за попытку не облажаться. — Если Грейнджеры не приедут до конца завтрашнего дня — возвращаешься в Хогвартс и сам снимешь мерки с девчонки. — Понял, — выдохнул Малфой, не отрывая взгляда от золотой чернильницы. — И… заодно присмотрись к ней, — в голосе Люциуса было нечто… не подозрение, скорее, ожидание. Драко почувствовал, как внутри сжались рёбра. Потому что он уже смотрел, смотрел, когда не надо было. Когда она злилась, когда молчала, когда плакала в выручай-комнате, а он держал её, не зная, успокаивает ли или просто сдерживает. — Сделаю, как скажешь, — выдохнул парень почти хрипло, а пальцы сами собой сжались на подлокотниках кресла. Отец откинулся назад и едва улыбнулся, редко, беззвучно, но с наслаждением. — Молодец. За окнами начинался дождь со снегом, полупрозрачный, как чьи-то шаги на мраморе. Как и думал Малфой, к отцу никто так и не зашёл из Грейнджеров. Поэтому он сразу же отправился к Хогвартс. Вернулась и она. Королевская почти-невеста снова в стенах школы. Словно ничего не случилось. Ни бала, ни поклона, ни кислой мины на её лице, которую она пыталась прикрыть желанием учиться, а Драко казалось, что ей хотелось сгореть к Мерлину на костре. Гермиона вошла в Большой зал на завтрак прямо, как надо. С плечами, будто у неё на них что-то хрупкое, возможно, нервы, перекрученные в узел. На неё никто не обращал внимания, но девушка выглядела так, будто смотрели все. Она села на край ряда и почти незаметно положила салфетку на колени, отчего захотелось отпустить шутку, вот только вряд ли его сейчас поймут. Парень сидел на своем месте, лениво крутя браслет с мелким бисером, Нарцисса всучила перед отъездом. «Чтобы знал, что я тебя обязательно жду дома», — прошептала Нарцисса, обнимая согнувшегося к ней сына. Не хватало ещё несколько кусочков дорогого шоколада в фольге для полной картины и… салфетки на коленях. — Помочь? — Панси, как всегда, нарисовалась рядом. Не ожидая ответа, взяла его руку, застегнула застежку браслета почти с материнской нежностью. Он покосился на Гермиону, заприметив две газеты. Одна как у всех: всё шевелится, прыгает, заголовки истерично мигают и повторяются. На второй же, по сравнению с первой, изображения казались мёртвыми, чёрно-белыми и неподвижными. Маггловская? Драко почти фыркнул. Отец, похоже, был прав, что семья Грейнджер не слишком-то жалует магию. «Тогда какого хрена она здесь?». Бунт? Грейнджер и бунт… Ага, как же. Звучит, как отвратительная драма, в которую можно было бы сыграть, не будь он частью пожирателей. Девушка делала вид, что ест, но не жевала, лишь двигала еду по тарелке. Она чего-то ждала. — Сегодня к нам присоединяются… — голос Дамблдора разнёсся по большому залу, дрожью отражаясь по стоящей посуде, заставляя всех заткнуться, — новый преподаватель и ученик. Двери распахнулись для тех, кого только что размыто представили. Краем глаза Малфой заметил, как Гермиона сжалась, словно ей под дых дали, хоть спина прямая, но брови и губы предательски дрогнули. Значит её суженный его необходимый помощник? Драко решил не подходить первым, не пожимать руку, уж больно этот кретин его раздражал. Он просто будет игнорировать и наблюдать, так сказать, пока не вмешиваться. С таким решением он прошёл мимо неё у библиотеки. Грейнджер стояла, сверяясь с расписанием с однокурсницей и по привычке грызла кончик карандаша. Волосы собраны в высокий хвост, ворот рубашки едва ли не душит. Хоть у неё и отсутствовало на лице какое-либо выражение, но руки дрожали, выдавая всё, что она с таким усилием старалась скрыть. Парень зашёл внутрь, скользнул вдоль полок и занял место у дальнего окна. Отсюда было видно всё: как она выбирала книги, заставляла себя читать и переписывала что-то с газет, и как затем сидела в углу, поджав ноги под себя, щелкая странички учебников на автомате. Да для неё учеба как ебаная религия, других хобби, видимо, не было. Развлечения туда же. Даже на слизеринских вечеринках, где иногда мелькала даже Лавгуд, её не вспомнить. Малфой потер запястье, где болтался браслет от матери. Подарок на «удачу» ощущался как удавка. Парень закатил глаза, листая свои записи по трансфигурации, которые успел набросать к следующему занятию, но взгляд всё равно скатывался к ней. Она не замечала, она вообще будто ничего не замечала вокруг. А парень не понимал, зачем делает всё это, когда уже тысячу, мать его, раз можно было подойти, сказать всё по делу, сделать, уйти и забыть. Зачем-то вглядывался в её движения, считал шаги между ними и отмечал, как легко можно задремать в библиотеке, подперев голову и сдавив пальцы в кулак. Пытался понять, как можно быть такой замкнутой и загнанной, но при этом не разлететься на куски, Драко, наверное, разнес бы всё, что попалось ему на глаза. Хотя… Грейнджер трещала по швам, он сам был тому свидетелем в выручай-комнате. Малфой прикусил язык. Уж слишком далеко он зашёл в мыслях у себя в голове. Не для того он здесь, чтобы философствовать. Парень ушёл, так ничего и не сделав. Через день выручай-комната, как по щелчку, открылась мастерской перед слизеринцем, соскучившимся по своему ремеслу. Всё на своих местах: вощеные ящички, лупы, грубые шкалы. Замок как всегда знал, зачем Драко сюда пришёл. Серебро комкалось в узор под пальцами, он мял эскизы в комки бумаги, пока подруга ворвалась без стука, как всегда. — Ты что, подсел на Грейнджер? — с порога оглушительно громко крикнула Паркинсон. — Нет, — Малфой даже не оторвался. — Хм… А ты знаешь, что по школе ходят одни очень интересные слухи? — девушка присела рядом, пытаясь заглянуть в его лицо сбоку. — Да мне вообще похер, что там ходит, — выдохнул он и плюхнул заготовку в холодную воду. Пар взвился, как лёгкое раздражение в груди. Панси скрестила руки, смотря на него и выжидая продолжение диалога. — Мне надо снять с Грейнджер мерки для отца, — Драко наконец поднял голову, — ему поручено сделать обручалку для её семейки и мне заодно нужно проверить её, так, на всякий. — А с… жениха? — покосилась подруга на несколько вырванных листов из альбома. — Может, мне ещё букет поймать у них на свадьбе? — недовольно буркнул Малфой, а Панси прорвало смехом. Парень хотел бы сказать, что её смех не раздражал, но тем не менее он раздражал. Всё сейчас бесило. Последние несколько дней в Слизерине только о них и говорят. Неизвестно, кто об этом растрепал, да и не важно, но он видел, как Гермиона старалась избегать большого количества однокурсников и приходила в гостиную к поздней ночи, когда все спали. Ей не хотелось к себе внимания настолько, что она начала приходить на занятия почти под начало, хотя раньше сидела первее всех, и уходить, как только хлопнет учебник в руках преподавателя. На выходе из выручай-комнаты, вон там, по коридору дальше, снова она. Шла быстро, будто убегала, а за ней плелся этот Реддл с выражением уверенного щенка, который вот-вот получит кость со стола. — Ну, и че ты застыл? — Паркинсон лениво потянулась у стены. — Раз тебе нужно — подойди. Даже если зубрилка с ним, ничего он не сделает. — Я не собираюсь трогать этого павлина, — Драко сжал челюсть. — Как же он заебал. — А может Том действительно её любит? — Или просто надеется, что её ротик заткнёт его комплексы. — Ого, — подруга присвистнула, а Малфой закатил глаза. — Но если так глянуть со стороны, смотрятся они неплохо. — Блять, Паркинсон, уймись ты уже, — не выдержал парень, — если ты не заткнёшься, я тебе твоими же серьгами шею прошью. Драко ушел, а девушка только довольно хмыкнула. Правда, есть вариант сделать всё быстро. Можно было отдать кольцо Реддлу. Он прекрасно сам справится, Малфой уверен, и кольцо наденет на эту королевскую куклу и проверит её. Всё красиво выйдет. Вот только Драко так не работает. Парень не собирался отдавать ничего. Ни кольца, ни шанса. Ни, черт подери, очков за выполненное задание. Поэтому он подкараулил Забини с дополнительных по зельям. — Блейз, ты мне срочно нужен. — Слушай, я, конечно, твой братан, но если это снова про тех девчонок, я па… — темнокожий недоверчиво покосился на него. — Нет, — отмахнулся Драко. — Мне нужно, чтобы ты задержал Реддла на полчаса. — Как? — Не знаю, придумай что-нибудь, предложи ему команду квидича. — Он же вроде не любит квидич. — Вот и поговори с ним об этом, доебись по этому поводу. Забини ухмыльнулся, действовать кому-то на нервы он любил. Через несколько минут всё уже было запущено. Грейнджер вышла из класса с вечно поджатыми губами и заметками подмышкой. Парень вынырнул из-за колонны и проскользнул за ней послушной тенью. Она свернула в коридор в общий поток людей, а он как змея перед броском, выхватил Гермиону из толпы, где она, скорее всего, хотела затеряться, тихо, цепко и с треском в конце. Схватил её за запястье и утащил за собой в ближайшую подсобку, где дверь едва слышно хлопнула. Девушка пискнула, оттолкнула его, но уже запоздало — замок щелкнул, и он повернулся, глядя сверху вниз. — Что за… Малфой, ты в своём уме?! — её голос дрожал, но больше от злости, чем от страха. Парень закатил глаза медленно и демонстративно, как будто устал от мира, где всё время приходится объяснять очевидное. — Если бы я хотел тебя тронуть — ты бы уже лежала. «Или кричала» — добавил про себя не без удовольствия. Гермиона отступила на два маленьких шага, насколько позволяло пространство. Спина почти уткнулась в холодную кладку стены. Воздух в подсобке был спёртый, пах пылью, кожей, металлическими цепями от старых метелок и влажным деревом. Свет сквозь решетчатое окно рубил на лица полосами, будто на допросе. Шахматная тень скользнула по её шее, делая кожу бледнее, чем обычно, глаза казались тёмнее, не страх, нет, тут куда сложнее. Глубже. Драко в очередной раз поймал себя на том, что смотрит дольше, чем нужно. — В общем, — начал парень, выпрямляясь, — я хочу сделать всё быстро, Грейнджер. — Сделать что? — она сложила руки на груди и по привычке вздёрнула подбородок. Механика защиты и поза и тон — привычная мантия гордости, которую она тянула на себя при любой попытке сближения. Вот только голос дрогнул, легко, как тонкая трещина по стеклу. — Мерки, — Малфой бросил коротко, доставая из внутреннего кармана небольшой бархатный мешочек. Внутри катушка заколдованных ниток и кольцо с тусклым рубином. Он даже не счёл нужным утаивать, выложил всё на ближайшую поверхность, как медаль на витрину. — С пальца под обручальное. Слышала о таких? Или твой жених тебе не удосужился объяснить? — Что за бред… — она замерла с приподнятыми бровями, которые потом сжались. — Да не я же за хренового Реддла выхожу, Грейнджер, — раздраженно бросил Драко. — У меня просто работа от отца. Замерить, посмотреть, примерить тебе кольцо с возможным подходящим размером и всё. Это займёт две гребаные минуты, если ты не будешь ныть. Хотя… признаться, в драме ты сильна. Гермиона пропустила выпад мимо ушей, всматриваясь в кольцо. Оно было… странным? Словно на грани чего-то живого. Камень в центре отблёскивал багровым при повороте головы, с маленькой, почти невидимой, вкрапленной трещиной, похожей на молнию. Металл был довольно тонким, напоминал чем-то змеиную кожу с гравировкой из рун, что переливались как живые, если смотреть под углом. Но девушка продолжала стоять на месте. Ни слова. Ни шага. — Садись, — процедил Малфой сквозь зубы, пододвигая старый скрипящий стул, даже пыль с него не сдув. Грейнджер молчала. — Блять, сядь ты уже! — повторил он с ещё большим раздражением. — Это не предложение, это — условие, и чем быстрее ты сделаешь, тем быстрее ты снова сможешь пойти страдать в одиночестве. Драко видел, как она начала дышать всё чаще и глубже, плечи судорожно поднимались, будто закачивали воздух, которого и так в комнате было с гулькин нос. Слишком знакомая ситуация, с тревожными симптомами, причиной которых становился он сам. Щека фантомно заныла напоминанием, а организм, как старый пес, заранее чувствовал опасность ещё до того, как она вцепится в горло зубами. «Спокойно, не рыпайся. Не напугай ещё больше». Малфой решает сесть первым, нарочито спокойно, опускаясь на скрипящий стул, как на трон, с безвольно-уверенной позой. Тянется к тёмно-синей катушке, и та едва заметно дрожит, чувствует воздух и стынет, когда достигает нужной длины. Самозакрепляющаяся ручная работа отца — дело весьма дорогое, как раз для таких ценных девиц. — Если ты дашь мне всё измерить, — слизеринец говорил ровно, глядя на неё так, как учил Люциус: спокойно с лёгкой тенью угрозы в случае отказа, — я забуду обо всём, что было в выручай-комнате и после зельеварения. И ещё сделаю так, чтобы слухи прекратились. Вся эта болтовня про «голубков», «змей с книжками» и «кто кому что должен» исчезнет. Странно, но почти всегда, когда Драко оставался наедине с Гермионой в этих случайных, будто выверенных гребаным Богом моментах — он вспоминал мать. Не в том сентиментальном смысле, как могло бы быть, а именно в качестве системной ошибки. Во всём этом было что-то не так: в глазах, в голове, в той дрожи руки, которую можно не заметить, если не знаешь, как она начинается. Грейнджер же всё ещё стояла в оборонительной позе, успев достать палочку, но её взгляд коротко скользнул вниз, на побелевшие от напряжения пальцы, потом в пол. Задумалась, да, она заметила. Сделка была очень выгодной. Понимала, что Драко не угрожал, а предлагал, хоть и в своём извращённом слизеринском ключе. Медленно, словно находясь в воде, она подошла ближе. — Больно будет? — тихо спросила не потому, что боялась, а потому, что вспоминала. Парень взглянул на неё впервые почти по-человечески, ответив не сразу. — Нет, больше не будет… Гермиона, — имя застряло в горле колюче, как проволока. Её имя всегда было в глотке не по размеру, как будто он глотал ледяной осколок. Девушка села медленно, почти не дыша. Драко разложил катушку с нитками и осторожно, но уверенно взял её руку. Касание было тёплым, странно, он ожидал, что она будет холодной и липкой, как всегда после таких приступов. Но это была просто рука, живая, сильная, с едва дрожащими пальцами. — Только не шевелись, — прошептал Малфой, прикладывая нить к основанию пальца. И Грейнджер не шевелилась, но он чувствовал, как кожа под его подушечками, живая и пульсирующая, говорила всё за девушку. Говорила громче, чем она когда-либо скажет словами. Кольцо лежало рядом. Пока ещё. И ни один из них не знал, что будет, когда она его наденет. Тёмный камень на серебре отливал багровым, пока нитка всё ещё охватывала её палец. Грейнджер дышала с ним в унисон. Рука почти не дрожала, но Малфой видел, как бледнеют костяшки, видел, как тень снова ползет по её лицу от скул к подбородку. Цвет уходил с кожи подобно воде сквозь трещины в стекле. «Неужели для неё это настолько плохо? — задумался Драко, но сразу тут же себя одёрнул: — Не твоё собачье дело, она — часть задачи. Всё на этом». — Хорошо, — пробормотал он вслух, прикидывая и делая вид, что что-то просчитывает в уме. — Тогда, возможно… размер будет… — парень скосил взгляд на отметку, которую сделала заколдованная нить, — тебе подойдёт этот размер, — договорил Малфой, взяв кольцо. Металл лёг в ладонь с неожиданной тяжестью, будто знал, куда направляется, будто знал, чью судьбу собирается вскрыть скальпелем. — Палец, — коротко. Гермиона медлила, взглядом показывая, что была сейчас не здесь. Снова эта отстранённость, словно она под чем-то. Не-ет, не наркота, зрачки в порядке и поведение слишком холодное. Будто она ушла в себя и осталась только оболочка. Но затем будто отмерла, взяв кольцо, и покрутила его между пальцами. — Ты это делаешь для своего отца? — спросила она глухо, но без насмешки, скорее, как факт, которому уже бессмысленно сопротивляться. Грейнджер натянула серебряный ободок на безымянный, отлично. Металл чуть дрогнул, коснулся кожи, как живое. Драко не стал выжидать, поднялся и отошёл оглядеть подсобку. Нужно было время. Кольцо не сразу показывало, как объяснил Тёмный, сначала оно должно «считать», а потом дать реакцию. — Да, — ответил Малфой спустя пару секунд, — твои родители обещали зайти… — Зря твой отец всё это затеял. Мама в особенности не любит всё… — девушка замялась, как будто стеснялась самой формулировки. — Магическое, — подхватил он и кивнул, — Я знаю, все знают, не переживай. — Просто мама не возьмет их, — Грейнджер опустила взгляд, словно заранее пытаясь объясниться. — Мистер Люциус потратит время впустую. — Это приказ самой королевы Великобритании, — пожал плечами парень. — Как он может отказаться? — Я понимаю, конечно, это не обсуждается, — её голос стал еще тише, — но он может не стараться. Малфой усмехнулся, качнувшись к стене и задумчиво постучав пальцем по шершавой поверхности. Чтобы Люциус Малфой не постарался над заказом королевской семьи… Он хотел пошутить, но остановился на полуслове, когда услышал встревоженное: — Драко… почему это кольцо светится красным? Что происходит?

***

Она заметила его с опозданием. Вернее, заметила голосом. Имя. Фамилия. Оттенок восхищения в тоне директора, будто в школу наконец поступил сам чёртов будущий король Великобритании в юности. Гермиона в этот момент делала ровно то, что делала каждое утро в этом учебном году — пыталась не задохнуться в собственном напряжении. И когда Грейнджер всё-таки подняла взгляд, её ладони сжали стакан с яблочным соком чуть крепче, чем стоило бы. Том Реддл. Том. Реддл. Девушка поперхнулась, не кашлянула, не сглотнула неудачно, а именно поперхнулась. С грязным звуком, как будто кусок реальности встал поперёк горла. Лавгуд обеспокоенно кивнула в её сторону, но Гермиона уже стояла. Куда пошла — неважно, главное, чтобы подальше от этой сцены, от этой фамилии, от этого голоса с запахом корицы. Мир принцессы Дианы, которой изменяли, трещал где-то в углу Ежедневного Пророка и казался теперь почти уютным, почти нормальным и безопасным на контрасте. Но разумеется, Том увидел её, конечно. Почему бы нет? Он же всегда замечал, стоило ему только поймать на себе взгляд и всё. Стальная хватка. Присосался к вниманию, как дорогой галстук к чужой шее. Реддл ходил за ней, появлялся слишком часто, слишком близко, словно знал расписание лучше преподавателей или вовсе писал его. Будущий супруг был буквально везде: в коридоре, в библиотеке, в зеркале за плечом, в полумраке душной лестничной клетки между этажами. Где-то на третьем дне преследований Гермиона снова открыла потертый кошелёк, нащупала серебристый флакончик с капсулами и открутила крышку. Затем сжала зубы и проглотила. Ей пришлось это сделать, потому что она просто начинала путать реальность с домыслами. Том действительно стоял у входа в кабинет трансфигурации, или ей показалось? Он намеренно дотронулся до её плеча у библиотеки или она просто наткнулась на него? Грейнджер не знала да и не хотела знать. Все эти годы она строила стены из экзаменов, приличий, ритуалов и правил. А он влез в Хогвартс, как насмешка над всеми её усилиями, как кривой кирпич в идеально отстроенной колонне. А самое ужасное — она боялась, что если Реддла станет ещё чуть-чуть больше, Гермиона сломается. Не крича. Не убегая. Просто треснет, тихо, медленно, с болью внутри. Словно те окна в их доме, что промерзали зимой на чердаке, которые вроде стоят, но если постучать, рассыплются. Даже когда получилось оторваться от Реддла с помощью Малфоя, тревога только нарастала. Грейнджер хотела отказаться и сбежать из той подсобки, и уже формулировала язвительную реплику, но что-то держало её, то ли усталость, то ли что-то ещё. Поэтому просто протянула руку. Вот только после того, как она надела кольцо, и через минуту вспышка резанула по глазам густым алым светом, как под кожей, впервые за всё время Гермиона увидела, как на лице Драко промелькнуло не равнодушие. Даже не издевка, а настоящий, чистый испуг. Девушка сдёрнула кольцо резко, словно выплюнула яд. Бросила ему или в сторону, уже не помнила, и побежала прочь. Просто побежала, не оглядываясь. Всё. Хватит. Замок давил, как пресс, где в каждом углу взгляды, в каждом голосе ожидание. Слишком много всего и слишком мало воздуха. Она не помнила, как оказалась у двери в лазарет. Полузакрытая, наверное, кто-то забыл провернуть ключ. Тихий короткий скрип и Гермиона внутри. Холодный запах лекарств, выстиранных простыней, больничной тишины. То, что нужно. Её место. Грейнджер нашла шкафчик, третий слева. Метки на пузырьках были стёрты, но она знала все по внешнему виду и запаху. Эти ампулы выдавали особым студентам. Для тех, кто не спал по ночам, и у кого синяки под глазами были постояннее, чем цвет глаз. Слизеринка села на самую дальнюю койку, перетащила ширму. Наконец-то она одна в тишине, где единственным звуком было биение сердца в горле. Она выпила всё, что было нужно, спокойно, по порядку. Как учила няня, которую приставили к ней дома на время её «приступов»: один глоток — ложись, два — забудь. Когда Гермиона положила голову на подушку, потолок слегка качнулся, а голоса за дверями стихли. Где-то там вечеринка приветствия Реддла и факультетные игры. Здесь же одна девушка, пустые скрипящие кровати и столько усталости, что не осталось даже слёз. Сон пришел быстро и, может, впервые за долгое время без сновидений. Проснулась Грейнджер так, как будто её затаскивали обратно в тело за волосы — медленно и противно. В горле стоял вкус железа и пыли, а голова пульсировала на уровне плеч, словно кто-то впихнул туда дополнительный вес. Простынь на койке валялась сбившимся комом и липла к коже, как вторая чужая. Она моргнула, стараясь поймать мысль о последнем разе, когда принимала такие сильные транквилизаторы. Наверное, это было в начале года, то есть пару месяцев назад. А до этого… кажется летом, когда мама пыталась вычеркнуть отца из разговора и сама же получила по шее, когда Гермиона просидела в своей комнате, обмотавшись простыней и не выходила, пока Бет насильно не впихнула ей ложку супа в зубы. Примерно так и ощущала себя девушка: пусто, чисто, практически без эмоций. Дверь приоткрылась знакомым тонким скрипом и спустя несколько мгновений послышался голос, чуть пискливый, но тёплый, как старый платок в кармане: — Гермиона, рад, что вы проснулись, я принёс вам завтрак, — Рудольф аккуратно положил тарелку на тумбу рядом. — Свежий батон с маслом без корки, как вы любите, я сам отрезал, — домовик смотрел на неё глазами, полными вселенской тревоги. — А ещё я сделал всё, что вы просили, я поговорил с Добби, он служит в доме Малфоев. А еще с Бинки, он работал на дядю Люциуса до того, как его отправили полировать серебро навсегда. Они много знают, правда, в особенности про парнишку, который вам не нравится и докучает. Грейнджер с трудом подняла взгляд. Кусок масла на батоне казался странно символичным. Уж слишком ровный и идеальный. — Что узнал? — голос хрипел, будто простыл на сквозняке. — Драко никогда не хотел идти по пути отца, мисс, — эльф присел на кровать и придвинулся поближе. — Он даже пробовал сбежать один раз, но потом его вернули. Что с ним было в наказание, можете сами представить. А ещё он частенько захаживает на черный рынок и продаёт драгоценности. Среди эльфов говорят, что это неудачные экземпляры самого Люциуса, которые он стыдится выставлять на свои витрины. — Спасибо, Рудольф, — кивнула девушка. Эльф засопел то ли от радости, то ли от смущения. — У меня для тебя ещё одно поручение. Недавно в выручай-комнате я потеряла кольцо с железным цветком в виде лилии, мне нужно его найти. — Все сделаю, мисс, приятного аппетита, — домовик соскользнул с простыни так, будто боялся, что от его слов в комнате рухнут стены, а через секунду девушка осталась одна. Гермиона ела молча, пока взгляд не зацепился за маленькую щель в потолке. Почему-то прошлое лето отказывалось уходить из головы.

***

Картина должна была быть подарком от семьи к совершеннолетию Гермионы. Торжественный семейный портрет, на котором все должны были выглядеть значимо и внушительно. Художник приехал на чёрном автомобиле с кожаными сиденьями и чемоданом, в котором стояло столько кисточек, что можно было бы ими перекрасить всех людей в этой стране. Он пах терпентином, табаком и чем-то остро-пряным, возможно, тем самым недорогим гвоздичным лосьоном, который так обожал отец. Старик был седой, с пожелтевшими пальцами и нервной привычкой щёлкать ногтями по пуговицам на манжете. Он молчал почти всегда, но если говорил, то всегда в повелительном наклонении: — Мисс, левее. Голову наклоните. Леди Грейнджер, улыбайтесь без зубов. Первые три дня прошли в статичной агонии. Отец постоянно отсутствовал, мать сидела в кресле с выпрямленной спиной, как будто к ней пришили антикварную балку. Гермиона же старалась не моргать, и всё равно казалось, что художник каждый её взгляд складывает в оценку. Вот только в какой-то момент Маргарет вдруг предложила: — Знаешь, Гермиона… может, тебе стоит отпустить волосы? Девушка повернулась. — Что? — Только для портрета, ты же всё время с этой тугой прической. Давай немного смягчим, скажем так, для образа? И впервые за всю жизнь Гермиона почувствовала, что мать говорит не как вещь, а как человек. Из надзирателя на мгновение она показалась союзницей. Девушка поддалась авантюре и распустила тугой пучок, сразу почувствовав расслабление на затылке. На холсте же всё заиграло: свет, текстуры, даже взгляд стал менее колючим. Художник одобрительно кивнул, а он за эти три дня никогда не кивал. Через двое суток приехал отец. Вошёл молча, в пальто, прошёл мимо, будто их не было, но затем повернулся к холсту у лестницы на мольберте и завис. Девушка будет помнить этот «завис» до конца жизни. Ему понадобилось пятнадцать секунд, чтобы подойти, плюнуть на пол и ударить по мольберту с такой силой, что картина, не высохшая, скользнула и упала на пол, смявшись углом, пропоров холст синим мазком по глазам Гермионы. — Ты что, решила продать её? — Я… просто… — Маргарет начала оправдываться, по глазам было видно, как она на ходу искала ответ. — Ты хочешь, чтобы моя дочь выглядела, как слабая? Как шлюха из дешёвой рекламы? Ты с ума сошла? Мать ничего не ответила и на мгновение в холле воцарилась тишина, но лишь на мгновение. Тупой удар ногой по нижней планке холста раздался эхом по первому этажу. Краска треснула, а в груди Гермионы что-то сжалось, как комок бумаги. Художника увезли в ту же ночь. Он ничего не сказал, просто собрал кисти и больше никто его не видел. А девушке выдали старый холщовый мешок и перчатки. Корнелиус присел в гостевое кресло и приказал: — Собирай. — Зачем… — Чтобы понять, что нельзя позволять себе слабость. Ни в жизни. Ни в образе. Если хочешь быть частью этой семьи — будь добра быть тем, чем мы из тебя делаем, а не тем, кем ты хочешь быть. Гермиона молча собирала обрывки: челюсть матери, свои глаза, половину губ и каплю, стекшую со скулы не то кровь, не то краску. На следующий день Бет ей снова заплела в привычный тугой «правильный» пучок, только корни на затылке болели, будто там не пучок прорастал, а кандалы. Похоже она не была той, кого можно рисовать.

***

От воспоминаний есть перехотелось вообще. Желудок сжался в тонкий, невидимый кулак и держал так, что даже мысли о куске тоста казались насилием. Поэтому Грейнджер, приведя себя в порядок, пошла туда, где ждали бумаги с начала недели, и из-за Реддла она всё никак не могла туда зайти. Длинный коридор подземелья пах пылью, смирением и слишком старым деревом. Она на автомате пересчитывала камни под ногами. Семнадцать, поворот, пять направо, два вниз, резкий стук в дверь. — Войдите, — протяжный голос в нос сказал изнутри. Снейп сидел за столом как изваяние, в черной мантии, с руками, сцепленными перед собой, и взглядом, которым можно было плавить камни. Выглядел он как всегда так, будто вся школа ему задолжала, но платить никто не спешил. Гермиона подошла и протянула лист. — Мне нужно… — голос слегка дрогнул, — полторы недели, чтобы сдать академические экзамены в частной школе. Декан Слизерина взял бумагу двумя сухими, с натянутой кожей пальцами и прочитал всё за пять секунд, а затем медленно поднял на неё глаза. — Знаете, мисс Грейнджер, есть поговорка: «на двух стульях…». — Не усидеть, — закончила она за него и выпрямилась, — я понимаю, но я и не пытаюсь. Просто пока у меня есть такая возможность, я ей воспользуюсь. Профессор криво усмехнулся, как будто она произнесла не довод, а шутку. Тишина сгустилась между ними, как старая гарь при неудачном эксперименте. — Успеваемость у вас отличная. Пока, — он поставил подпись. — Но это не вечно, вам всё равно придется выбрать. — Знаю. Подумать об этом — первое, что я сделаю на досуге. Снейп откинулся в кресле. — Знаете, мисс Грейнджер, будь у меня выбор, я бы выбрал мир без магии. Там вам будет куда безопаснее. Теперь можете идти. — Спасибо, профессор, — девушка кивнула и вышла. Дверь захлопнулась мягко, но в ней было что-то окончательное, как приговор, подписанный не чернилами на бумаге, а разочарованием. На секунду показалось, что воздух в коридоре стал плотнее или же она просто перестала дышать. Собираться — это почти как зашивать рану — неприятно, долго и почти бесполезно. Жаль, никто не спрашивал про полезность. Гермиона застёгивала молнию на дорожной сумке так, будто затягивала себе рот. Учебники в аккуратной стопке на столе, каждый со своим ярлычком: «выучить», «дописать», «повторить». Пока за окном показался тот сорт погоды, что шёл обычно вприкуску к депрессии. Серое небо, как протухший пирон, нависало тяжелой крышкой над Хогвартсом. Грейнджер собиралась механически, пока взгляд не упал на застеленную кровать. Одинокая лилия, красная, как неделю назад кровоподтёк на виске. Рядом записка со знакомым почерком:

«Буду признателен за помощь в древних рунах и трансфигурации.

Твой Том Р.».

Она даже не рассмеялась, просто подняла цветок и посмотрела сквозь лепестки. — Пошли бы вы все… — произнесла девушка вслух, швырнув записку в камин. Пламя жадно слизнуло тонкую бумагу, оставив от неё только черную спираль. У границы территории школы уже ждали фестралы с кучером. Их копыта били по земле в нетерпении от поездки, но больше привлекали внимание кости, обтянутые кожей и чёрные, как зола, глаза. Она их видела с первого курса, они вроде бы тоже. Значит, всё честно? Карета скрипела на каждом повороте, за бортом нечего было разглядывать, всё один и тот же скучный пейзаж. Ничего, кроме слякоти и серого, бесформенного снега, похожего на то, что творилось внутри неё самой. Похоже, успокоительные ударили по ней сильнее, чем Гермиона рассчитывала. Когда она ступила в поместье Грейнджеров, тишина встретила её, как старый друг. — В библиотеке всё готово, — сказала Бет, не глядя в глаза. Горничная подбежала сразу же, стоило двери открыться. Там пахло старой бумагой, яблочным мылом и любимым упрямством. Плед лежал в кресле, учебники по ранжиру, словно заранее знали своё место, как и она должна была бы. Учёба всегда становилась броней. Таблицы, даты, формулы — всё это не могло предать, унизить, преследовать, в отличии от людей. Чуть позже семейный экипаж и дорога до пансионата. Дворик вымощен камнем, по которому ходили аристократки в белых чулках и лакированных туфлях. Фонари пчелами гудели вокруг. Шторы на окнах здания веками свисали на окнах. Здесь учили быть идеальными речью, приличием, тенью мужа. Здесь отрезали всё, что могло мешать. Гермиона просто вошла и попыталась снова стать пустой, потому что пустую сложнее ранить.