Часть 10

Пансионат Святой Александры был построен в середине пятнадцатого века, и это чувствовалось при взгляде на каждый щербатый камень, по каждой скрипящей деревянной ступени, по воздуху, тяжелому, как грехи той самой святой. Тут пахло старым воском, книгами и навсегда ушедшими девочками, чьи души, казалось, впитались в стены. Окна узкие, высокие, точно в церкви. Их не открывали, точнее, запрещали это делать. Шторы цвета пепла, сшитые вручную монахинями, которые когда-то заведовали этим местом, плотно свисали с рам. И хоть монахинь заменили гувернантки, суть осталась прежней. Послушание. Молчание. Благородство. Форму подогнали под «идеал» до омерзения: серые плотные юбки до середины голени, рубашки с глухими воротничками, пуговицы, упирающиеся в подбородок. Лакированными туфлями никто не смел шаркать, за это могли отобрать выходной. О контроле тут напоминали тонкие, почти декоративные, ремни. Гермиона стояла на утренней перекличке во внутреннем дворе. Даже трава была будто выкрашена в более покорный оттенок зелёного. Птицы в этом месте щебетали тише, боясь нарушить распорядок. Преподавательницы же вырезались в академии по одному чертежу. Миссис Дейн по литературе, лет шестьдесят, с лицом, словно вытесанным из мела, ходила между строев учениц, осматривая каждую на предмет несоответствия правилам. Её губы походили больше на два шрама, её взгляд был острее лезвия. Она никогда не повышала голос, но каждое слово было холодным душем, а каждое замечание — уколом, от которого хотелось провалиться сквозь пол. Мисс Сойер работала здесь наподобие надзирателя, прохаживаясь по коридорам с ключами на поясе, что звенели как проклятие. Появление этой женщины всегда было неожиданным и зловещим. Голос низкий с хрипотцой, и каждый вечер, обходя спальни, она говорила одно и то же: «Сладких снов, девочки. Надеюсь, вы заслужите их». Другие такие же безликие, но властные. Знали, когда ты что-то задумала, знали, когда ты только подумала, что хочешь чего-то другого, потому что хотеть здесь запрещалось. Хогвартс с его движущимися лестницами, драконами, пылью и магией, казался диким и живым сном. Тогда как Святая Александра — жутковатой попыткой вылепить идеальную девочку из любой живой души с отсутствием плоти между ног. Вот только Грейнджер не была идеальной. Она становилась уставшей с каждым днём, выдранным из привычного мира. Каждое утро начиналось с мысли: «Осталось всего две недели. Всего четырнадцать дней». Словно это была отсидка за великое преступление. Будто девушка оказалась в исправительной колонии, а не в элитной академии для благородных дочерей. Но она улыбалась, разговаривала, как положено, делала комплименты. И даже сидела на уроке литературы с той самой прямой спиной и сложенными руками. Никто не знал, что во сне Гермиона всё ещё сжимает палочку, хотя та давно под замком в сейфе отца. Никто не слышал, как она ночью шептала, глядя в потолок: — Четырнадцать. Тринадцать. Двенадцать… Ночь после экзаменов в Святой Александре всегда становилась особенной. Обычно она тихая, как библиотека после полуночи, но сегодня воздух изменился. В нём была сырость, глухое волнение и, что бы ни говорили, чувство, будто что-то шевелилось под «кожей» этого пансионата. — Сегодня обряд, пойдёшь? — шепнула ей Марианна, одна из немногих, кто хоть иногда смотрел ей в глаза. Гермиона кивнула, слишком устав от серых стен, чтобы что-то оспаривать. Магии здесь не было официально, но слухи про тайный обряд выпускниц, который проводился недалеко в лесу, передавались, как проклятие. В полголоса, с полуулыбкой и всегда под одеялом после отбоя. Говорили, он приносит удачу, а для тех, кто прошёл, жизнь складывается намного легче. Разве что Гермиона разок где-то слышала, что некоторые девочки возвращались не такими же, какими ушли. Ночные белые сорочки покаянием мелькали среди коридоров. На плечи натянуты шерстяные накидки с гербом школы и тонкие тапочки легко скользили по траве, где дыхание превращалось в облачка пара. — Мисс Сойер убьёт нас, если увидит, — хихикнула одна из девочек. — Пусть попробует, — ответила другая и Грейнджер поймала себя на том, что улыбнулась впервые за две недели. Они шли цепочкой, как маленькое религиозное шествие. Одна за другой, вниз по тропе в подлесок, чуть дальше оград пансионата, куда днём запрещено даже смотреть. Температура держалась около пяти градусов, и почему-то казалось, что под этими серыми звёздами стало теплее. А может, сердце начало оттаивать от однородной тоски. В лесу мокрые листья, земля, провалившаяся под ногами, и воздух, плотный, как гудрон. Гермиона послушно шла за остальными, когда почувствовала запах. Резкий, знакомый. Дорогой. Мята, табак и вишня. Тот самый аромат, который она однажды заклеймила в памяти во дворах Хогвартса. Это невозможно, его здесь быть не должно. Девушка сглотнула, стараясь не поворачиваться в поисках источника. Скорее всего, просто показалось, может, она уже настолько соскучилась по школе, что вспоминает все знакомые запахи оттуда. А потом он повторился. Тонкой волной, между влагой и сыростью земли. Грейнджер выдохнула резко, будто кто-то ударил её в живот. — Ты в порядке? — спросила Марианна, кивая в её сторону. — Да… просто показалось. В подлеске, если пройти чуть дальше, был ставок или лужа, претендующая на глубину, как иногда шутили девочки. Но именно здесь по старой традиции совершался обряд. Вода чёрная, как атлас под лунным светом. Сквозь неё просвечивали упавшие листья, холодные разводы и крошечные вспышки света то ли от свечей, то ли от чего-то ещё. Глубина небольшая, проверена и вычищена, ибо обсуждена ещё утром с преподавательницей, которая всё измеряла. Так, на всякий случай. В центре крошечный остров, поросший травой и окруженный мхом, как будто природа пыталась его защитить. К нему вёл деревянный мостик, со стороны больше напоминавший спичечный, но бывший очень крепким. На него ступали одна за одной в венках, ночных сорочках и босиком. Глаза завязаны, а шаги медленные и аккуратные. Перед выходом на мост каждая из девочек плела венок из того, что находилось поблизости: ветки, листья, полусухая рябина. Всё сплеталось в хрупкий обруч, как символ будущей жизни. Венки клались на голову и девушка проходила свой путь к острову. Когда подошла очередь Гермионы, ей завязали глаза мягкой тканью, от которой пахло мылом и настойкой зверобоя. Надели венок, куда кто-то добавил еловые иглы — они чуть кололи кожу. Девушка вздохнула и шагнула вперёд. Под ногами дерево, шершавое и мокрое. Хоровод где-то за спиной начал свой первый круг, напевая что-то протяжное, старинное, из тех песен, что кажутся колыбельными, пока не прислушаешься к словам. — Да встань на мосток, да не оступись. Да ступай к острову, да за судьбу держись… Шаг. Ещё шаг. Мост чуть подрагивал. Руки Грейнджер вытянула для улучшения равновесия. Пальцы дрожали, но она старалась дышать ровно. Рябина щекотала ухо, ткань давила на переносицу, но ей казалось, что так и должно быть. Наверное, так у всех. — Кто совьёт венок — тот возьмёт судьбу… Строчка проскользнула по затылку, как кусочек льда, и растворилась в пении. Поначалу Гермиона решила, что показалось, но за песней шёл ещё звук — смех. Не громкий, не заливистый, а шепчущий, такой влажный и ползучий. Он будто проходил сквозь камыши и щипал воздух за края. Она пыталась не думать об этом, просто шаг, ещё шаг. И вдруг что-то коснулось её ноги. Босой. Мокрой. Уязвимой. Холодная кожа, слишком гладкая и слишком… человеческая. Ступня отдёрнулась и соскользнула по доске, почти упала, но удержалась. Сердце оборвалось в груди, но Гермиона устояла, сгребая ногтями воздух. Девочки за спиной всё ещё пели, мост не разошёлся. Снова показалось? Рыба? Она не думала, не позволяла себе. Ощущения размывались, только ночь, мокрые доски под босыми ногами и венок, чуть съехавший на лоб. Грейнджер ступила вперед. Шаг, ещё один. Когда под ногами снова оказалась земля, трава мягкая и чуть промерзшая — сырой, липкий торф. Тело по инерции напряглось. Стоило ей ступить обеими ногами на остров, как всё оборвалось. Песня. Голоса. Смех. Щелчок тишины заставил перестать дышать вовсе. Несколько секунд она стояла. Но позже дрожащие от холода пальцы потянулись к повязке, и всё это время её не покидало ощущение прижатой к лицу ткани, пропитанной потом, травами и страхом. Венок слегка скользнул вбок, обнажив висок, и в эту долю секунды Гермиона содрала повязку. Берег опустел, никаких силуэтов, ни девочек, ни даже преподавателей. Только пара венков, болтающихся в воде. «Они решили пошутить? Спрятались? Школьные приколы? Глупая и мерзкая подростковая выходка…», — девушка громко выдохнула, пока тишина будто впитывала её дыхание, как губка воду. — «Учителя разрешили, значит, знали. Значит, не страшно, просто глупо… и мерзко». Но она знала. Знала, что никто бы не решился. В желудке закрутило, плохое предчувствие вцепилось в позвоночник и поползло ядовитым дымом вверх. Деревянный шершавый мостик теперь казался куда длиннее и уже, чем был до, будто сжался, как кошачий зрачок. То холодное касание она помнила всей кожей, и теперь ей нужно пройти обратно, чтобы разобраться, что происходит. Гермиона не успела сделать и шага, лишь перенесла вес на ногу. — Бедное дитя, — голос, словно его выдохнули из земли, из прогнившей могилы, промыли болотной водой и заставили говорить — хриплый, старый. Тот, который точно не должен быть здесь. Девушка вздрогнула всем телом, каждая клетка сжалась от страха, не оставляя ни капли тепла. Старуха стояла на берегу, прямо в конце моста, опираясь на трость, покрытую узором, похожим то ли на трещины, то ли на вены. Сама сутулая, как мешок костей, её платок сбивался на лоб, челюсть неестественно выдвинута вперед, глаза стеклянные, немигающие, как у рыбы на разделочной доске. — Бедное дитя, — снова прошептала она, смотря прямо, не мигая, не дыша, словно статуя, которую забыли оживить до конца. — В-вы кто? — голос Гермионы вылетел слишком тонко и испуганно. Ноги сами понесли её назад на край острова к воде. Ближе к тому, что не дышало. — Мир… заблудший… ночь превращает… во зло… — пробормотала старуха и в этот момент водоём словно зашевелился. Плюх. Хлюп. Сначала был только звук перелистывания страниц мокрой книги, а потом из воды показались бледные до синевы, набухшие подушечки пальцев. Человеческих. Они слишком медленно тянулись вверх, растягиваясь, будто вода не хотела их отпускать, а затем показались и ладони. — Потерянное… обернется счастливой… судьбой… — продолжала бабка. Грейнджер не могла двигаться, словно всё тело ушло в оцепенение, как в детстве, когда в коридоре выключился свет, и она застывала у окна, боясь вдохнуть. — Но дитя всё равно… потеряется, — закончила старуха, словно подвела черту. Приговор. Крик вырвался из груди сам, когда одна из показавшихся рук полезла к Гермионе. Такой с хрипом, дикий, полный паники и ужаса, крик протеста против происходящего. Она зажмурилась и резкий запах венка ударил в нос, а плотная повязка снова была на глазах. Грейнджер услышала песню, звонкую и девичью. — Кто совьёт венок — тот возьмёт судьбу… Но её собственный крик всё испортил. Мелодия захлебнулась, словно всем резко перехотелось петь, пока воздух становился плотным, как масло. Девушка второй по счёту раз сорвала повязку, но в этот раз нервно, рывком. Девочки стояли в изумлении, кто-то с приоткрытым ртом, кто-то со сжатыми руками, но никто не шелохнулся. Она сделала шаг, вот только земли под ногами не было. Плеск. Холод ударил в грудную клетку так резко, что у Гермионы вырвался сдавленный писк, как у зверька, попавшего лапой в капкан. Ни дна, ни опоры, ни даже понятной реальности. Лишь вода. Сырая, обволакивающая, пахнущая болотной гнилью, будто испорченная кровь в пробирке. Грейнджер инстинктивно попыталась оттолкнуться ногами, ведь говорили же, что там воды максимум по пояс. Но под ногами только ил, липкий и вязкий. Он засасывал пятки, держал лодыжки. Водоросли холодом скользнули по бедрам. Девушка захрипела воздухом, которого почти не осталось. Лёгкие, казалось, вот-вот взорвутся, пока грудь наоборот болезненно сжималась. В этот момент, среди бурлящей серости, к ней потянулись руки. Человеческие, белые, слишком правильные и уверенные. Она пыталась бороться, метаться, почти захлёбываясь, всё ещё выдыхала пустоту, хотя выдыхать было уже фактически нечем. Сколько секунд прошло? Десять? Двадцать? Вечность? Её тянули то вверх то вбок, спина ударилась обо что-то. Камень? Колено? Девушка не понимала. Сознание прыгнуло как строчка, сбившаяся с суфлера, всё топилось в чёрном холоде. Гермиона не чувствовала воды, рук и себя. Последнее, что помнила — яркую красную вспышку. Когда она снова открыла глаза, с потолка медпункта смотрели лампы — такие тусклые, что хотелось их разбить, чтобы не раздражали слизистую. К горлу тянулся кислый привкус, а лёгкие болели, как после бега до тошноты, голова пульсировала. Вокруг было слишком много лиц: девочки, медсестра, одна из преподавательниц. — Что… случилось? — язык будто распух. Слова наждачкой скреблись о горло, вязкие, будто ей пришлось их вытаскивать с самого дна, как мокрую верёвку из проруби. Веки тяжёлым свинцом ложились на глаза, а свет всё также больно рябил в стороне. — Т-с-с… Всё хорошо, ты в лазарете. — Ты упала. — Мы тебя нашли. — С тобой всё в порядке, — голоса вокруг сливались, напоминая пчелиный улей, где вместо мёда вязкий испуг с паникой. Грейнджер моргнула, её накрыло дежавю, но не мягкое, а более острое, колючее, словно в прошлый раз она уже просыпалась где-то так, в холоде, с болью в груди и туманом в голове. — Кто… кто вытащил меня? — голос хриплый, почти не свой. — Какой-то парень, мы не знаем, — Марианна подошла и коснулась тёплой рукой её пальцев. — Он появился буквально из ниоткуда, сделал всё, что нужно… — она слегка покраснела, — искусственное дыхание там… и всё такое… — Он сказал, чтобы мы молчали, — встряла другая девочка, взволнованно прикусывая губу. — Что если будем распространяться, то он... ну, что хуже будет. — Как он выглядел? — Гермиона с трудом села, простынь прилипла к коже, будто не желая отпускать её. — Я… я не знаю, темно было. Может, он из туристов? — ответила Марианна. — Честно говоря, не до этого было, да и везде темень, что своих-то с трудом различали. Грейнджер на автомате поднесла пальцы к губам и замерла. Запах. Едва уловимый, не цветочный, не от местного стирального порошка, не от девчачьих духов с запахом цитрусовых и синтетики. Это была смесь кожи и мяты и чего-то, что она чувствовала на балконе перед тем, как вернуться в танцевальный зал. Она села резче, чем следовало, ибо сразу потемнело в глазах, сердце забилось где-то в горле. Но запах никуда не делся, он всё ещё был на ней и, похоже, в ней.

***

Кольцо вспыхнуло проклятым маяком в тумане. Алый свет ударил по глазам, отскочил от рыхлых стен, исполосовал пространство и выжег в памяти удивление Гермионы. Она дёрнулась и чёртово кольцо вместе с ней. Оно улетело в сторону с жалобным звоном, закатившись куда-то под лавку. Драко не двигался, только смотрел, как она, белая как мел, хватает себя за запястье и просто убегает. Снова. Не сказав ни слова, лишь секундно бросив на него взгляд. И всё. После Грейнджер провалилась сквозь землю. До конца дня ни слуха ни духа, на ужине место пустое, в библиотеке только её любимая книжная пыль. В общежитии ни намека на присутствие, ни тетради, ни даже запаха. Стирать себя она умела, как будто и не существовала вовсе. «Хватит, блять, ходить по кругу, надо действовать». Снейпа он нашёл в тёмном коридоре между башней и подвалами. Декан Слизерина, разумеется, был не один. Рядом стоял он — Реддл. Костюм, галстук, выражение лица я-обо-всём-знаю, и, чёрт, как же захотелось ему врезать. Увидев Малфоя, Том чуть склонил голову и с тем самым вежливо-отвратительным лицом скользнул взглядом по нему. «Не сегодня, гнида», - вспыхнуло в голове. — Профессор Снейп, могу ли я поговорить с вами без посторонних? — Мистер Реддл как раз собирался уйти, — произнёс Снейп, даже не моргнув, и действительно, тот сразу же соскользнул в тень, растворяясь в воздухе, как дурной запах после дождя. Кабинет преподавателя пах старой кожей, пергаментами и… личными неудачами. На стене висела засохшая трава, на полке пылились книги, чьи названия, казалось, шептали угрозы. Всё как всегда. — Где она? — Драко не хотел тянуть резину. — Кто именно? — поднял бровь Снейп и медленно сложил руки на груди. — Грейнджер. Декан Слизерина посмотрел на него, как на неудачный опыт по зельям, который вот-вот взорвётся. — По семейным обстоятельствам её не будет в школе около двух недель. Две недели… Целых ебучих две недели… — Семейные? — Малфой чуть фыркнул. — Забавно. Последний раз, когда у неё было что-то «семейное», ей положили маггловский ошейник на Хэллоуин, — парень внимательно следил за реакцией, но Снейп не ответил, более того, его лицо оставалось раздражающе каменным, только пальцы слегка сжались. — Вы знали, что она читает маггловские газеты по утрам? А её семья… — Мистер Малфой, — тихо с нажимом остановил профессор. — Если вы пришли копаться в чужом белье, советую заняться чем-то более полезным. Например, выполнением собственного задания, — чёткие слова прозвучали, как удар в солнечное плетение. — Конечно, — Драко выпрямился, улыбаясь как можно холоднее, — профессор, всегда рад помощи от преподавателей. Снейп махнул рукой в сторону двери, намекая на то, чтобы а не пошёл бы он нахуй вон. Уже на выходе Малфой достал кольцо, и оно снова было почти чёрным и мёртвым. Вечер же должен быть куда более приятным. Хэллоуин, который должен был пройти в конце октября, перенесли на месяц позже, ибо Драко в то время занимался важными делами. Намного важнее, чем школьные маскарады, а так как избранная «лошадь» найдена, можно и отдохнуть ночку. Весь зал дышал дымом, ну как зал… На деле это жирный, бессовестный, галлюциногенный пир в бывшей астрономической башне, которую давно списали из-за неустойчивости и потенциального риска обрушения. Или… или из-за количества наркотиков, проникавших туда быстрее, чем студенты в чужие кровати. Пыль, плесень, осевшая магия и десятки учащихся, вползающих в эту башню. Запертое, изолированное, охраняемое чарами место, которое за ночь надышится сотнями голосов, дымом и похотью. Драко оделся в виде скелета, не детским, намного правдоподобнее. Белоснежные кости, вырезанные вручную, инкрустированные серебром, тянулись по чёрному костюму тонкими нервами, идеально линия за линией с расчётом на тени и выражение. С расчётом на страх. Малфой стоял в тени, в зубах сигарета, а в крови остатки того, что передал Забини. Наверное, что-то расслабляющее, но с углами, потому что окружение словно чуть-чуть переливалось. — Ждал меня? — возле уха раздался лёгкий звон. Панси подошла сзади, вся в серебре и цепях, причём буквально. Металл стягивал её руки и свисал по ногам. Как будто она только что сбежала с рабовладельческого ритуала и решила, что будет танцевать, пока её не поймают снова. — Давай потанцуем, расслабишься, а я помогу забыться… — предложила она в другое ухо и повела за собой. Девушка двигалась, будто музыка была внутри неё, а не в зале. Каждый поворот бёдер — вызов, а каждый наклон — маленькая угроза. — Ты почти не смотришь на меня, что случилось? — Я смотрю на всех, — отмахнулся он и притянул её за талию поближе к себе. — Просто ты слишком дерзко выглядишь, чтобы смотреть дольше пары секунд, — Драко сделал паузу, — иначе ослепну. Панси игриво склонила голову, ухмыльнулась медленно, растягивая момент. — Врунишка. Он не ответил. Зал переливался светом, словно кто-то раскурил северное сияние и закатал в клубы дыма. Кто-то сзади уже ловил приход, запрокинув голову в попытке раствориться в иллюзии, где-то слышался стон, где-то смех. Ему вдруг стало интересно, если бы здесь была Грейнджер, как бы она оделась? Малфой уверен, что почувствовал бы её раньше, чем увидел. Сначала по запаху, не духам, не-ет, а по напряжению воздуха, который бы точно зашёлся, как перед бурей. Такая, как она, наверняка была бы в белом, в ужасно правильном, вызывающем тошноту и какую-то порочность, наряде. Но стоило только отвести взгляд в сторону, как парень мгновенно протрезвел. Реддл стоял неподалеку в чёрном фраке, с лицом злодея из книжки, которую никто не дочитал. Со слишком липкой искусственной улыбочкой, чтобы быть безопасной, он стоял с несколькими когтевранками и что-то им нашёптывал. — Всё ещё не сказал отцу? — перевела на себя внимание Панси, присаживаясь рядом, чтобы тоже перевести дыхание. — Нет, — выдохнул парень. — Боишься? — с провокацией в голосе спросила подруга, поигрывая серебряной цепочкой. — Потому что это моё, — он хотел верить, что сказал это без агрессии, но судя по отпрянувшей Панси, нет, не получилось. Похуй, её проблемы. Драко сделал глоток из кубка. Полынь и ром прожгли небо. Вот только Паркинсон нравилась агрессия и злость. Она резко запрыгнула к нему на колени. Она целовалась грязно, с голодом. Её губы пахли малиной и сигаретами, а язык как будто отвечал на его злость взаимностью, пока Драко впивался, цеплялся, проверял границы. — Покажи, что не думаешь о ней, — прошептала девушка ему в губы, когда он всё ещё целовал, почти с ненавистью, почти со стоном. Малфой и не думал. Он убивает это чувство на протяжении всей этой ебаной ночи. Слюна стекала по подбородку, губы начинали болеть, а тело требовало либо ещё, либо забвения. — Принесёшь нам чего-нибудь ещё? Паркинсон лишь кивнула и чмокнула Драко в щёку. Грим скелета трескался от пота и жевательной смеси, которую он запихнул за щёку, пока ждал подругу для продолжения своего забвения, к коему хотелось прийти как можно раньше. Не хотелось думать о том, что сделают с Гермионой благодаря его подаче. Если бы она сторчалась или спилась, то было бы куда проще, так бы не приходилось чувствовать всю ту херь, творившуюся внутри, растущую пульсирующим клубком из вины и страха неизбежного. Парень сидел в тени от огромной тыквы, внутри которой мигал зачарованный огонь, отбрасывая на его лицо дрожащие оранжевые всполохи. Грим скелета начинал расплываться от пота и алкоголя, но он даже не думал его поправлять. Похуй. Малфой вкинул в рот очередную кость — мармеладку с привкусом чего-то приторного и химозного, едва не подавившись, когда рядом тихо шлепнулся кожаный мешок. — Сюрприз, — голос сиплый и прокуренный. Драко не сразу повернулся, но по запаху уже знал, кто это. Плотная стойкая камфора, смешанная с табаком и медью. Мужик, с которым он вел дела по «безделушкам», так их называли на рынке, выглядел как обычно: чёрный воротник, перстни на всех пальцах, потрескавшаяся кожа больше походила на самую старую карту библиотеки Хогвартса. Волосы зализаны назад, челюсть плохо срослась после какого-то древнего проклятья. — Что это? — парень взвесил мешочек в ладони. Там много, даже слишком. — Срочная компенсация, ты просил сообщать когда особенные экземпляры уходят. — Какое ушло? Торговец сел рядом. — Самое дорогое, я ещё накрутил немного сверху, — мужик ухмыльнулся, — налог на новичка, — он медленно закурил и добавил: — Хрен с золотом даже не представился, а выкупил, не торгуясь, когда услышал про свойство кольца. — Кто его пустил вообще на рынок? — Драко сунул мешок в карман. — Это был не мой участок, да и не было возможности отказать. Золотой ублюдок показал официальный герб. — Чей? — Королевских ебырей, — сразу ответил торговец и сделал затяжку. Дыхание прервалось и он подался вперёд. — О результатах эксперимента я сообщу позже, а пока… держи рот на замке, понял? — Понял, — сквозь зубы ответил Малфой. Губы быстро стали сухими, и он чувствовал, как воздух начинает скрипеть в лёгких. Пазл хоть и медленно, но начинал складываться. Потерянное кольцо Грейнджер, которое он зачем-то взял с собой на тусовку, лежало во внутреннем кармане пиджака. В нём пробное заклинание усиленной защиты тела, вот только зачем оно понадобилось отцу девчонки? Мужик встал и растворился в толпе так же, как и пришёл, а парень остался сидеть, стискивая мешочек через ткань брюк. Больше не весело, он чувствовал, как всё в нём снова выворачивается к чёрту. Драко выскользнул на улицу, чтобы вдохнуть свежего воздуха хотя бы на один фильтр. Балкон был мокрый, низкая влага висела в воздухе, капли на каменном парапете казались липкими, будто по ним кто-то прошёл босыми ногами. Ладони вспотели не от влажности, не от бухла, а от чего-то внутри. Сигарета зажглась с третьего раза и горечь наконец-то затопила рот. Он уже собирался облокотиться на перила, как снова увидел этого ублюдка. Реддл стоял как в рекламе — спина прямая, сигарета будто встроена в кадр, а дым выходил тонкой линией из полуулыбки. Он не повернулся, но голос, тёплый и мерзкий как скисшее молоко, отозвался: — Я знаю, где она. Малфой застыл, и повернулся обратно, ибо хотел отойти от этого подальше. — Кто? — спросил он с тем наигранным безразличием, которому учат в семьях, где на ночь греют постель. Тону, который звучит как у-меня-есть-миллиард-дел-поважнее. Том раздражающе затянулся, так медленно, как будто курил воздух, а не табак. — Гермиона, — произнес он так, словно смаковал её имя на вкус. — Я расскажу, но взамен, — придурок повернул голову, в глазах отражалась луна, разбитая балконным стеклом, — ты объяснишь, зачем она тебе и расскажешь, — сделал шаг ближе, — что накопал о мортстонах и наследнике. У Драко всё внутри сжалось, нет, не от страха — от неприязни. От инстинктивной, генетической неприязни. Реддл с первой встречи всегда напоминал ядовитый гриб, который пах сносно, но убивал со второго укуса. Вот только был нюанс: он знал, где она. Где грёбанная Грейнджер — сердце всей происходящей каши, которую он сам и заварил, но сам же не знал, с чем это жрётся. Малфой сделал ещё одну затяжку, пепел упал на балконную потрескавшуюся плитку, не долетев до урны. — Интересный у тебя курс сделок, Реддл. — Мир держится на сделках, Малфой, или ты всё ещё веришь в родовые клятвы и фамильную честь? — Хорошо, — выдохнул Драко, — но по очереди. — Естественно, — Том усмехнулся. — Я же не скот. Щелчок зажигалки казался слишком громким, как будто балкон вздрогнул. Для этого кретина понадобилась ещё одна сигарета. Парень прикрыл глаза, поджигая сигарету, и в тот самый момент почувствовал, что нечто чужое, ледяное и противное ползёт в череп. Пальцы сжались на автомате, а стук сердца становился громче. Том пытался пробраться в его сознание, аккуратно, как кот, решивший, что чужой мозг это подушка. «Легилеменс? Серьёзно? Он идиот?», — скривился Малфой. Отец пробовал такие фокусы, когда ему едва исполнилось четырнадцать, Снейп ещё раньше, а Беллатриса… А эта ебанутая доводила Драко до тошноты каждым «прикосновением» через окклюменцию. Сейчас же просто наглость уровня нищего, пытающегося украсть у банкира. Блондин выдохнул прямо в сторону Реддла, таким густым, тёплым и пахнущим мятой, дымом. Мята ему в последнее время странно нравится. — Хорошо, раз мы на одной стороне, — голос у Малфоя без единой дрожи, слишком ровный, чтобы быть честным, а значит, идеально подходящий. — Видишь ли, Грейнджер любит подбирать всякий мусор, — продолжил он, смерив Тома тяжёлым, почти скучающим взглядом. — На данный момент она забрала кое-что моё, и довольно нужное, — он сделал ещё одну затяжку, на секунду прикрыв глаза. — А насчет созидателя… — слово растеклось дымом между ними, таким густым и колючим. — До этих пор никого нет. Я устроил всё сегодня ради поисков, думаю, ты понял, — губы дёрнулись в контрольной проверке на то, кто засветится первым. Том поднял бровь, словно сомневался, но уже оттолкнулся от перил, собираясь уйти, как блондин ловко, ленивой сытой змеей, поднял палочку и ткнул ровно Реддлу в затылок. — Ты кое-что забыл. Том обернулся с усмешкой на лице, но Малфой не улыбался, даже не моргал. — Она сейчас в единственном оставшемся пансионате для девушек семей аристократии в Великобритании. Кажись, Святая Александра, — сказал слишком просто, как будто речь шла о брошенной книге. Реддл наклонил голову. — У них там довольно серьезная охрана, — продолжил, — хотя тебя, в принципе, могут принять и за своего. Драко не ответил, сигарета догорала, пепел сдувал ветер, а балкон опустел через минуту.

***

Тишина стояла такая, от которой гудело в ушах. Малфой смотрел на часы на руке, сейчас как раз полнолуние, и морозный воздух пропитался чем-то звенящим. Он выдыхает облачко пара и достаёт из потайного кармана записку, вырванную из долговой книги. Хоть чернила местами выцвели, но подпись читалась отчётливо: «Рональд Уизли. Долг: триста восемьдесят галеонов (утрата партии украшений с кварцем). Обязуется компенсировать трудом». Чуть ниже пометка почерком Паркинсон: «или натурой». От этой пометки стало мерзко, но смешно от мыслей об исполнении. Ну что ж, вот и должник… Морковный должник пришёл раньше обещанного. У него в руках мантия невидимка, сложена криво, будто боялся испачкать ткань своими грязными пальцами. Мягкая и струящаяся мантия пахла не только магией, но и страхом, а ещё… рыжей безысходностью? В глазах у Рона бессонница, под глазами недоедание. Стоял у входа в подземелье в мантии Гриффиндора, которую уже помял по дороге, и постоянно ерзал на месте. — Малфой, мне нужно будет её вернуть завтра, — Уизли говорил шёпотом, оглядываясь. — Пока Гарри не заметил. Он… — Он подумает, что ты крыса? — перебил Драко спокойным голосом, напоминающим больше воду в стоячем пруду. Рыжий осёкся, а слизеринец сделал шаг вперёд, смотря прямо в самую глупую, жалкую душу. — Ты знаешь, почему мне должен? — вопрос был риторическим и должник молча кивнул, пряча взгляд. — Потому что летом просрал партию из шести колец, потому что твои корявые ручонки всё уронили в канализацию, а потом ты ещё и сбежал, когда мой человек хотел обсудить это. Знаешь, сколько стоили те кольца, Уизли? — Триста восемьдесят галеонов… — проблеял Рональд. — Каждое, — парень навис, чуть склонив голову вбок, — и теперь ты платишь тишиной, молчанием и, конечно же, услугами. Как, например, сейчас и ротик свой прикрывай, пока я добрый. — Я… — Рональд сглотнул, — просто хотел напомнить, что Гарри… — Плевать, что он. Плевать, что ты, — Малфой провёл пальцами по мантии, чувствуя, как ткань легко нагревается под подушечками. Как будто тут ещё присутствовала остаточная магия Поттера, такая липкая и наивная. — Я верну, когда мне будет угодно, а если не угодно — не верну. Ты сам пришёл ко мне, Уизли. Сам. И сам будешь отсюда выползать, на коленях, ползком, жопой навыкат. Меня не ебёт, — и тихо добавил: — а если ты снова попадёшься под ноги… Блейз может случайно спутать тебя с метлой или мусором. Видишь ли, он плохо видит в темноте. — Я-я понял… Прости… — Так что вали к Поттеру, развлекай его, маши задницей, как хочешь, чтобы очкарик не догадался. Меня это не волнует. Рон исчез почти бегом, оставляя след из собственных нервов, как щенок, которого слишком сильно наказали за перевёрнутую миску воды. Драко остался с мантией в руках. Теперь осталось подождать ещё пару дней, тогда как раз пройдёт почти две недели. Он надел белую рубашку и поверх чёрный жакет без гербов — косил под маггла. По крайней мере, пытался. А потом мантия Поттера, чужая, пахнущая каким-то спасением. Его цель проста — забрать то, что его, и то, что он нашёл.