Часть 12

В детстве Драко уже знал, что такое проклятия. Не те, что в учебниках, с аккуратными латинскими названиями и сухими схемами снятия. А те, что приходят без предупреждения, просачиваются в дом вместе с роскошной подарочной упаковкой, перевязанной яркой лентой. Ожерелье, подаренное кем-то на годовщину свадьбы родителей, стало тем, что окончательно сломало мать. Малфой помнил, как она держала его на руках, когда спустя миг нежные пальцы превратились в когти и впились в спину, оставляя неровные шрамы, что остались с ним на всю жизнь. После этого всё чаще и чаще начали случаться «приступы». Пустой взгляд, переходящий в хищный, и смех, от которого в позвоночник будто вбивали ледяной кол. Дом тогда становился полем боя: слуги прятались за запертыми дверями, а дворецкий, единственный, кто не сбежал, запомнил навсегда: при Нарциссе всегда нужно оставлять путь к отступлению. Сейчас же всем им предстояла уборка и вовсе не той грязи, что смывается водой. Мать вышла в сад, будто ничего не произошло. Платье её, становящееся чуть тёмнее в районе подола, не издавало ни звука, волосы были аккуратно убраны. Но руки… окровавленные руки, с запекшимися полосками крови под ногтями, выдавали всё то, что случилось пару часов назад. И этими пальцами она взяла сына под руку, пачкая его манжеты и бок дорогого пальто. У Драко на миг перехватило дыхание. От крови всё ещё отдавало теплом, пробирающим до тошноты. Малфой уставился на что-то прямо перед собой, потому что знал, — если опустить глаза, он заметит, как алая жидкость впитывается в ткань. — Ты бледен, дорогой, — Нарцисса щебетала мягко, словно обсуждала новый сорт роз или приём у Мальсиберов. — Мы должны решить, какие цветы посадить к весне. Я думаю белые.... да. Белое к белому всегда идёт. Парень кивнул. Молча. Ему было совершенно всё равно на цветы, в голове вертелась лишь одна мысль: «Отстирывается ли кровь с шерсти? И отстирывается ли запах, если его уже чувствуешь внутри? На языке, под кожей, рядом с сердцем?..». Высоко над ними, выделившись на светлом фоне балкона тёмным пятном, появился дворецкий. Он сложил пальцы особым образом, подавая отцу сигнал. Всё закончено. Люциус чуть незаметно кивнул. Драко повернул мать обратно к дому, чувствуя, как в нём всё ноет от усталости. Мысли были холодными, расчётливыми: прошло ли уже несколько часов, которые он выпросил для Хогсмида? К тому же, Волдеморт уже ждёт, и счётчик его терпения тикает. А ведь Малфой знал, что следующее задание будет не менее мерзким. Таким, от которого захочется вывернуться наизнанку. Скорее всего, нужно будет сделать так, чтобы Грейнджер пришла к нему сама. Этот придурок любит всё такое… добровольное.

***

Комната, куда впустили Тома, была слишком тихой. Это была не та тишина, которая бывает, к примеру, в библиотеке, а вязкая, будто маслянистая, от которой закладывает уши. Стены здесь покрывал тёмный камень, прожженный местами, как будто в него бросали что-то горячее и живое. Воздух пах расплавленным металлом и чем-то сладковато-гнилым, что въедалось под кожу, как запах палёного мяса, который не забыть, уже почувствовав его однажды. В центре стоял длинный полированный стол из чёрного дерева с мелкими царапинами на крышке, как от когтей. На нём посередине лежало кольцо. Волдеморт говорил слишком спокойно. Слишком… ровно, чтобы это могло значить что-то хорошее. Слова падали в уши, как капли чёрного воска, и оставляли ожоги, каждый больней другого: — Девчонку проверишь. Лично, — кольцо щелкнуло по столу, покатилось к нему. Тёмный пальцем остановил его, но лишь затем, чтобы Реддл сам взял. Молодой человек молчал. В этот момент он очень хотел разжать кулак и сломать что-то. Или кого-то. Малфой, чёртов ублюдок, тогда на башне уже что-то знал и не сказал. Держал в зубах, как кость, и только того и ждал, когда будет удобно кинуть её хозяину. И если честно, ни к чему душой лукавить, на его месте он бы поступил точно так же. Реддл не шевелился, пока кольцо катилось к нему. Маленькое, тусклое, с тёмно-красным камнем, который в полумраке казался почти чёрным. Тёмный остановил украшение одним пальцем, и только тогда Том взял. Металл был ледяной, и в этом холоде чувствовалось что-то нарочито личное, как если бы ему в руку вложили ключ от собственного дома. В горле скапливалось слишком много ненужного, пока внутри него тревожно и надрывно сворачивалась тугая пружина. — И ещё, разузнай о ней всё: родня, друзья, кто где шляется, и у кого она может просить руку помощи, — Волдеморт почти мурлыкал, и от этого было хуже, чем если бы он кричал. Том мог бы рассказать всё. Мог бы. Но всё-таки пара вещей останутся при нём, надёжно спрятанные его молчанием. Лгать Реддл научился раньше, чем читать, ведь там, где он рос, без этого жили недолго. — Будет сделано, — ровно, без интонаций, без колебаний. Волдеморт заулыбался так, что в ответ захотелось выбить не улыбку, а зубы. — Потом поможешь Малфою, — секунда тянулась, как капля перед падением. — Сделайте так, чтобы она сама пришла. Захотела. Стала одной из нас. Вопрос «а если нет?» Реддл проглотил, ведь здесь такие вопросы обычно заканчиваются одним и тем же цветом вспышки. Щёлкнула дверь, и в комнату вошёл Малфой. Волосы чуть растрёпаны, плащ небрежно накинут, взгляд холодный и пустой. Он сел напротив, так и не посмотрев прямо. В воздухе что-то сгустилось. Два хищника в одной клетке. Оба улыбались ровно настолько, чтобы не перегрызть горло друг другу прямо сейчас, продолжая собрание уже с остальными вошедшими вместе с Драко Пожирателями. После обговаривания дальнейших планов и вылазок Тома мутило. Не от вина, не от того тягучего, приторного запаха жжёного воска, что липким дымом оседал в лёгких, а от самой идеи, которую Волдеморт бросил ему, словно дохлую крысу на стол. Присоединить Грейнджер к Пожирателям? Это не предложение. Это приговор. В такой схеме для него не будет места. Ни свадьбы, ни красивого титула, ни той жирной строки в родословной, ради которой Реддл всё это терпит. И если не сам Тёмный Лорд прикончит парня за ненужностью, то тётка с братцем с их вечной жаждой власти доведут дело до конца. Они умеют, у них ножи для этого дела всегда наточены. Вопрос только в том, найдут ли потом его тело, или бросят в ту же яму, где сейчас гниют остальные неудачники… Но мысль, как костяная игла, царапнула приятно, со щекочущей злостью: если он заберёт Гермиону себе — убьёт двух зайцев сразу. И статус, и девчонка, и чьё-то горящее от бессилия лицо — всё в одном кубке. Если получится, то пить он это будет медленно. Смакуя и наслаждаясь. Поэтому Том выждал, пока Малфой уйдёт, а остальные гости Волдеморта начнут рассасываться по коридорам, словно туман, что утягивает в себя последний свет. Дом постепенно пустел. В коридорах оставалось только эхо — шаги, отголоски приглушенных голосов, скрип дверей. Реддл натянул маску Пожирателя, но не свою, слишком узнаваемую. Чужая была чуть грубее по форме, с тонкой трещиной у виска, будто кто-то однажды метнул в неё заклятие, да не добил. В руках запасная палочка, короткая, с непривычным балансом, но надёжная. Свою сюда, конечно, не взять, ибо станет лишней уликой, если всё пойдёт не так, как нужно. Он скользнул внутрь, выбирая самые глухие проходы, те, где всегда темнее, чем должно быть, и где даже стены кажутся живыми, словно дышат в сторону незваных гостей. Волдеморт не зря упомянул наследника. Значит, он знал. Значит, второй гримуар существует, и если в нём есть рецепт, то эта книга не просто пыльная рухлядь из старого шкафа. Это — ключ. Запах в дальнем помещении был чужим: сырость, каменная пыль и едва уловимое амбре гниющей ткани. Сюда редко заходили. Том заметил старуху, ту самую, что на собрании прятала взгляд за чёрной вуалью. Теперь она лежала на узкой скамье, постепенно сползающей в тень. Лицо осунулось, кожа натянулась на скулах, руки, тонкие, как сухие корни, были сплетены на животе. Дыхание прерывистое, будто каждое движение воздуха в лёгких отнимало её силы. И тогда он заметил. Под скамьей, на полу в полосе бледного света от щели в ставнях, темнел прямоугольник. Книга с потрескавшейся обложкой, неровная и грубая, пережившая и огонь, и воду. Кожа на переплёте выглядела так, будто её сняли не с животного. Гримуар тянул, притягивал взгляд, как чёрная дыра в пространстве. Реддл медленно опустился на колени, его пальцы почти не касались пола, когда он протянул руку. Кожа легла на обложку, и пространство вокруг внезапно взорвалось звуком. Крик врезался в уши, пронзая барабанные перепонки, пробираясь глубже, в кости, в череп. Не человеческий, не звериный, что-то между визгом рвущейся плоти и скрежетом металла, грызущего стекло. Воздух стал густым, вибрирующим, будто он оказался внутри гигантского колокола в момент удара. Старуха дёрнулась, но не проснулась. Её губы зашевелились, будто она что-то пыталась сказать, но из горла вырвался только сухой кашель. Книга кричала так, словно из неё рвали живое сердце. Этот звук трещал, ломал воздух на острые осколки, и казалось, что стены дома содрогаются, сбрасывая с себя вековую пыль. У него были секунды, прежде чем сюда сбегутся все. Звук книги уже поднял половину дома, и первым в дверях показался какой-то пузатый охранник в маске. Палочка дрожала, но этого хватило, чтобы первый луч сорвался в сторону Реддла. Том пригнулся, и чужая палочка в его руке отозвалась туго, как ржавая пружина, едва выплюнув ответное заклятие. Второй охранник вышел из-за спины первого, перекрывая проход. Крик книги не смолкал, и теперь он сливался с грохотом заклятий: синий, зелёный, багровый свет рвал стены, забрызгивая потолок ядовитыми отблесками. В коридоре загрохотали шаги, и из темноты выскользнула фигура, от которой воздух сразу стал тяжелее. Волдеморт. Чёрная мантия разлеталась, как крылья, палочка вытянута, и голос сухой, но полный ярости: — Взять его живым! — эхо пронеслось по стенам, распугав даже тех, кто секунду назад шёл в его сторону. — Кто бы ты ни был, — почти рычал, — я вырву из тебя всё, что нужно! Том бросился назад, за колонну, чувствуя, как в бок ударило очередное заклятие. Чужая палочка дрожала в пальцах, не слушалась, каждый ответный выстрел был слабее предыдущего, и он понимал: ещё пара секунд и его прожгут насквозь. Но крик книги, этот безумный хор боли и ненависти, был сильнее страха, тянул к себе мощнее, чем инстинкт самосохранения. Том нырнул обратно к скамье, упал на колени, и пальцы, все липкие от пота, разорвали шнур переплёта. Листья шуршали так, будто он сунул руку в мешок с сухими насекомыми. Реддл вырвал одну страницу, потом вторую: каждая отзывалась в ушах новым, резким взвизгом. За спиной что-то рухнуло, и он понял — времени нет. Заклятие обожгло плечо, но парень уже уцепился за образ. Сад. Тот самый, залитый медовым светом. Она стояла тогда среди цветов с шокированным взглядом, когда он впервые понял, что её можно взять. Это воспоминание стало якорем, и он сжал его до боли. Мир дёрнулся, как вырванный зуб. В груди хрустнуло, будто что-то сжали ледяными пальцами, а в висках распухла пустота, где вокруг неё — шепот, от которого ломало кости и рвало сухожилия. Кожа натянулась тонкой тканью, готовая вот-вот лопнуть. Пахло гарью, железом и чем-то сладким, как если бы сахар горел в крови. Он видел свет, тот самый свет из сада и рвался к нему, но этот свет всё время тонул в чернильной гуще, полной чужих голосов. Куски реальности пролетали мимо: угол стены, обломок чьей-то руки, детский смех, скрежет металла. Всё это врезалось в него, как осколки стекла. И вот — резкий удар в грудь, будто кто-то толкнул его изнутри. Воздух прорвался в лёгкие. Мир надломился, распался на осколки света и звука… и рухнул в густые заросли. Всё сразу стало тише, оставив на виду только стук его сердца в висках и запах цветов. В ушах ещё звенело, в горле стоял саднящий вкус пережитого страха. Он держал страницы так, что ногти с болью впивались в бумагу. Дыхание было рваным, каждая мышца содрогалась от усталости. — Господи… — тихий, испуганный женский голос. Он поднял голову. Служанка. Её глаза расширились, когда она увидела маску, кровь и сжатую в пальцах книгу. — Мисс… мисс Гермиона! — почти визг. — Здесь кто-то есть!!! Её слова, как камни, полетели в сторону дома. Том откинулся на спину, ощущая, как в висках медленно оседает чёрная пелена, и понял только сейчас — он выжил. Пока что. Он слышал, как спешат шаги, но лёгкие, не принадлежащие служанке. Тонкая тень мелькнула между кустов, и запах цветов смешался с чем-то другим, свежим, как первый вдох после бури. Гермиона. Даже в полумраке он узнал бы её силуэт среди сотен и то самое лицо, что Реддл держал в голове, как амулет, когда кровь хлестала из ран, а стены убежища Волдеморта рушились над ним. Только теперь оно было иным: в глазах не было ужаса, как тогда, а… что-то мягкое, почти тёплое. Сострадание, в котором пряталась тень беспокойства. Смешно. Для кого-то вроде него она умудрялась выглядеть так, будто действительно боялась за него. Он хотел что-то сказать. Колкость, может быть, благодарность, насмешку, что угодно, но язык отказывался шевелиться. Да и зачем? Он уже взял своё. Страницы, вырванные с мясом из того гримуара, жгли ладонь, как живые. Всё, что было нужно, теперь у него, а значит — к чёрту Пожирателей, к чёрту их цепи. С Волдемортом или без него, но Том дойдёт до цели. Своей. Улыбка сама расплылась на губах, но не для неё, не для кого-то ещё, — лишь для себя. Для мысли, что теперь он свободен. Пускай ненадолго, но свободен. Мир начал утекать сквозь пальцы, как вода, оставляя только тепло в груди и её лицо над собой. Он закрыл глаза. И провалился во тьму.

***

Гермиона не ожидала, что в её саду, среди роз и влажной от росы травы, вдруг разорвётся воздух. С треском, с запахом гари и озона. Когда из черноты кустов внезапно появившийся Том рухнет на колени, а затем лицом в землю. Весь в крови, будто кто-то пытался выжать из него остатки жизни. Гермиона на секунду застыла, кажется, даже не дыша. Слишком нереально. Слишком неправдоподобно. И слишком жутко, чтобы быть случайностью. — Господи… — только и смогла выдохнуть, чувствуя, как в груди что-то схлопывается. Из-за кустов первой выбежала Бет, её глаза округлились, когда она увидела Реддла. Вместе они кое-как перетащили его в гостевой домик, оставляя алые пятна на полу и тканях. Грейнджер трясущимися руками разорвала на нём рубашку, промокая кровь и заклиная раны, хотя магия почти не слушалась, словно сама её дрожь мешала чарам. Парень сжал зубы, но не издал ни звука, только тяжело дышал и лишь иногда морщился, раздраженный собственной слабостью. От него пахло… корицей. Снова этот запах. Тёплый и пряный, он врезался в воздух, перебивая железо крови. Запах, который никак не вязался с его видом — изрезанный, умирающий, но в то же время странно близкий, домашний. — Что произошло?! — голос Гермионы сорвался, когда она зажимала особенно глубокий порез. Он приподнял голову, отчего глаза его странно блеснули, и ответ соскользнул с губ легко, без запинки: — Я узнал… что Волдеморту нужна ты, — Том едва улыбнулся, будто это был какой-то фарс. — Решил узнать, зачем. И… если получится… прикончить лысого ублюдка. Гермиона невольно дёрнулась, услышав это. Лгать мог кто угодно, но не так ровно, спокойно и с таким видом, будто это истина, с которой он пришёл в этот мир. Девушка хотела сказать: «Не верю», но слова застряли в горле. Реддл вытянул руку, по которой кровь вновь стекала по пальцам, но в ней он держал то, отчего сердце Гермионы ушло в пятки. Две страницы, вырванные из какой-то древней книги. Чернила словно жили своей жизнью, и строки переливались, будто дыша. — Вот… — Том протянул их ей. — Нашёл. Она взяла и почти сразу пожалела об этом: пальцы заледенели, будто страницы тут же вытянули из них тепло. Ей стало страшно. Страшно не только за себя, но теперь и за него. За его желание убить Волдеморта. За то, как безумно звучало каждое его слово, и за кровь, что продолжала сочиться из ран. Всё это перемешивалось с тем самым запахом корицы, что будто намертво впитался в его кожу. Внутри снова поднялась тревога. Гермиона постепенно задыхалась от неё. — Не бойся. Я защищу тебя. И буду защищать до конца жизни, — Реддл наклонился ближе, и его голос стал низким, почти ласковым. Грейнджер отмахнулась, словно эти слова были чем-то липким и ненужным. Пропустила их мимо ушей, стараясь сосредоточиться на ранах, а не на обещаниях, но мысль всё-таки вспыхнула и вырвалась вслух, неожиданно резкая и почти обличающая: — Откуда у тебя вообще наводка? Том замер. Несколько секунд стояла тишина, только треск свечей вперемешку с его сбивчивым дыханием. Он словно решался, говорить ли. Наконец тяжело вздохнул, прикрыл глаза и прохрипел: — Я случайно подслушал разговор Драко и его шестёрок в школе. Мир Гермионы затрещал по швам. Не сказать, что она питала к Малфою какие-то чувства, но… ей нравилось думать, что он хотя бы может быть лучше, чем его окружение, имя и холодный взгляд. Драко спас её, пусть цинично, пусть нехотя, но всё же спас. Да и в больничной палате они даже разговаривали… почти, как люди, а не как враги. А теперь Том… его слова о Драко… это признание — всё рушило. Грейнджер стиснула зубы, не давая дрожи вырваться наружу. «Нельзя доверять. Ни ему, ни Малфою. Никому», — решила девушка. Перед глазами всплыла та встреча с королевой, холодный блеск перчатки на руке Реддла и собственная наивность. — «Так будет лучше для меня». Бет быстро принесла иглы и нитки, а затем, ничего не сказав, удалилась, словно как обычно выполняла свою ежедневную работу. Металл блеснул, и ладонь Гермионы предательски вздрогнула. Она потянулась за иглой, но Том перехватил. — Отдай. Я справлюсь сам. Мне не впервой, — голос резанул, но не грубо. Гермиона замерла. Что сказать? Что возразить? Внутри всё закипало, но она молча протянула иглу. — Я бы не отказался от новой рубашки, — добавил он, принимаясь за дело. Грейнджер кивнула и машинально подошла к шкафу с запасными вещами для гостей, и только теперь заметила кое-что. Когда бордовая ткань окончательно соскользнула с его плеч, перед ней предстал позвоночник, изломанный чёрными линиями. На поверхности кожи расползлась сороконожка, многоногая и отвратительно детализированная, будто тотчас готовая ожить и пробежаться по телу. Гермиона не успела даже подумать о том, что собирается сделать, просто протянула руку и провела пальцами вдоль извивающихся чернил. — Красиво, — сорвалось почти шёпотом. Том резко замер, но затем медленно повернул голову и ухмыльнулся. В голосе мелькнул уже знакомый сарказм: — У тётки… специфические вкусы, — пробормотал он, отводя глаза. — Как видишь, я их пережил. Слова повисли в воздухе, как что-то недосказанное, и тут до Гермионы дошло, что именно она сделала. Что коснулась его. Что сказала это. Щёки мгновенно запылали, девушка отдёрнула руку и отступила. Реддл тихо хмыкнул, но ничего больше не сказал. — Слушай, — он перехватил её взгляд, сдавливая иглу между пальцев, — думаю, тебе лучше уйти. Это не самое благородное зрелище. Швы, кровь, возможный крик… Точно не для дам. — Я останусь, — отрезала она, чувствуя, как упрямство вновь закипает в венах. — У меня есть бадьян, немного, правда, но должно хватить. Гермиона достала крохотный пузырёк, в котором на дне колыхалась густая золотистая жидкость. Бадьяна осталось совсем чуть-чуть, но, если правильно использовать, то можно помочь срастить края раны. — Твоё право, — Том пожал плечами, снова хмыкнул, а в глазах на секунду мелькнуло что-то, что она предпочла бы не разглядывать. Он склонился над собой, игла вошла в плоть, и тишину прорезал первый хриплый вдох, от которого у Грейнджер похолодело внутри. — Я не часто видел у тебя палочку на балах, — его голос был ровным, обыденным, хотя пальцы, вымазанные в крови, в этот момент протаскивали иглу сквозь кожу так уверенно, как будто это было частью какого-то ритуала, а не банальной первой помощью. Гермиона моргнула, сдерживая дрожь. Она всё ещё не могла отвести взгляда от чернильной сороконожки, распластанной по его спине, пока сжимала в руках чистую рубашку, излишне её комкая — Отец стал забирать её в последнее время, — сказала она тише, чем собиралась. Слова словно застревали в горле. Реддл дёрнул нитку, и первый стежок лёг ровно, как будто никто больше в мире ему не был нужен. — Интересно, — задумчиво бросил он. — Откуда тогда у тебя это зелье? Если твои родители настолько не любят магию, что даже палочку у тебя отбирают? Гермиона прикусила губу. — Мама… позволила делать немного, — выдохнула она. — Чтобы на корсете не оставалось пятен. Шов затянулся, Том шмыгнул носом и… шикнул. Негромко, как-то по-звериному раздражённым звуком. Гермиона дёрнулась на автомате, взгляд вонзился в него почти автоматически. Их глаза встретились, и в груди у неё что-то сжалось до боли. Девушка резко отступила, будто пытаясь вырвать себя из этого взгляда. — Я принесу что-нибудь, чтобы снизить боль, — поспешно выдохнула она, дабы разорвать тишину. Но Реддл вдруг поймал её за талию. Движение было быстрым, резким, и всё равно в нём не чувствовалось агрессии, лишь безапелляционная сила. Он подтянул её ближе и тихо сказал, так, что дыхание коснулось её губ: — Не нужно. Всё обезболивающее уже тут, Гермиона. Она ещё не успела отступить, когда его ладонь сомкнулась на её талии крепко, словно вовсе не собиралась отпускать. Мир дёрнулся, и Грейнджер оказалась слишком близко, ближе, чем позволяли приличия, ближе, чем позволяла собственная осторожность. Его дыхание было горячим, со сладковатым, пряным оттенком корицы, будто он только что пил что-то тёплое и крепкое. — Всё обезболивающее уже тут, Гермиона, — тихо сказал Реддл, и в этот миг она поняла, что проиграла. Его губы накрыли её с силой, но не грубостью. Властью. Сначала это было как удар молнии: резкий, обжигающий, сбивающий дыхание, но через секунду губы девушки сами ответили, и остатки собранности распались на куски, исчезая в сладком мареве. У неё закружилась голова, сердце колотилось так громко, что казалось, будто его услышит весь дом. Вкус был пряным и горьким одновременно, и где-то в нём было что-то запретно сладкое. Девушка поймала себя на том, что вцепилась пальцами в его плечо, удерживая себя от падения. Реддл же целовал так, будто делал это сотни раз, будто знал все её уязвимости заранее. Губы двинулись мягче, потом чуть сильнее, язык скользнул вдоль кромки рта, и Гермиона выдохнула ему в рот, не успев остановиться. Это было слишком… слишком близко, слишком реально. Парень прервал поцелуй резко, почти обидно. Лёгкий толчок пальцев в её подбородок и расстояние снова вернулось, став прежним, но дыхание осталось таким же сбившимся, а губы всё ещё пылали. Том смотрел на неё снизу вверх, пока уголок его губ не дёрнулся в тени усмешки. — Вот видишь, — сказал он, указывая на аккуратно затянутый шов. — Мне совсем не было больно, — он слегка повернулся боком, показывая ровный ряд стянутых нитей. А Гермиона стояла, чувствуя, что мир, каким она знала его до этого вечера, только что треснул по шву. После поцелуя девушка чувствовала, будто предала саму себя. Лёжа в соседней комнате гостевого домика, она будто снова и снова возвращалась в тот миг, когда его губы сомкнулись на её. Пока сердце отвечало быстрее, чем разум успевал возразить. Слишком сладко, слишком остро, слишком правдиво. И именно от этого хотелось выть. Она ненавидела собственную слабость, ненавидела то, что где-то в груди разливалось теплое эхо того поцелуя. Становилось мерзко от мысли, что в этом ощущении было нечто, что могло ей понравиться. Сон не приходил. Свеча давно потухла, а мысли только густели, и в них она увязала, как в смоле. Когда посреди ночи Бет принесла конверт от Дианы, Грейнджер ухватилась за него, словно за спасательный круг, но и письмо не успокоило мятущееся сердце, лишь наоборот, усилило тревогу. Королева больна. Сердце сжалось от ужаса, ведь если с Елизаветой что-то случится, рухнет весь мир, в котором Гермиона хотя бы формально могла чувствовать себя защищённой. На глаза попались страницы «рецепта», которые дал Том. Она не могла даже прикоснуться к ним, не чувствуя отвращения к тому, что в его руках было слишком много смерти, отвращения и… страха. Реддл в соседней комнате спал тихо, с чуть слышным, ровным дыханием, по-прежнему пахнущим корицей. Он умел отключаться так, словно весь мир был ему до фонаря. Вот только девушка чувствовала себя загнанным зверьком и всё-таки решила выйти подышать. За дверями гостевого домика её встретила ночь. Воздух был пронизан первыми сильными заморозками: хрусткая трава белела инеем, листья на ветках звенели от мороза, словно были стеклянными. Вдох,и лёгкие будто обожгло холодом. Мороз рисовал на фонарях тусклые серебряные узоры, и весь небольшой парк выглядел мёртвым. Гермиона шла по тропинке, пряча руки в рукава, когда заметила вдалеке два силуэта. Один был знакомый до боли — её отец, второй — незнакомец, но стоило подойти ближе, как сердце пропустило удар. Напротив Корнелиуса стоял доктор, тот самый, который делал ей операцию. Первая мысль была дикая: пришли за ней. Сердце заколотилось, а ноги сами отступили к кустам роз у беседки. Она почти затаила дыхание, вцепившись пальцами в холодные шипастые ветки. Но из-за густого тумана и тени фонаря Грейнджер видела, как доктор протянул отцу коробку. Тяжёлую, судя по движению рук. Тот взял её, будто это был подарок, о котором они заранее договаривались. Затем послышались быстрые, тяжёлые и размеренные шаги. Стук ботинок о деревянный настил беседки. Корнелиус шёл в сторону девушки. — Я воспитывал наследницу семьи Грейнджер, а не шпионку, Гермиона. Выходи, — голос холоден и ясен, как лёд. Шок пробил до костей, всё внутри хотело сжаться в комок и исчезнуть, но она понимала, что отец знает. Он увидел, и соответственно прятаться дальше было невозможно. Грейнджер вышла. Маленькая, зажатая, словно дикий голодный котёнок, который знает, что вот-вот получит по ушам за проступок. Но отец даже не повысил голос. Всего лишь ровно, будто диктуя правила этикета за ужином, сказал: — Прогуляемся к гостевому домику. Гермиону в тот миг накрыла холодная липкая волна паники, так, что дыхание порвалось, нервно выпуская маленькое облачко пара. Хотелось прибить ноги к земле и никуда больше не идти. Но она пошла. Молча. Каждым шагом предвкушая тот самый кошмар, который всегда приходил, когда отец молчал. Воздух садов стал до тошноты холодным, от инея пахло железом и сырой землёй. Девушка слушала только собственные шаги и думала: «Вот оно, сейчас он всё выложит, найдёт, расколет, прижмёт». Вот только внутри домика было пусто. Никого. Ни следа того, что здесь недавно кто-то дышал. Даже запах корицы исчез. Всё как будто стёрто чьей-то чужой рукой, лишь Бет с привычным видом суетилась с тряпкой у камина, будто всегда тут была и ничего странного никогда не происходило. Отец сел за стол неторопливо, с прямой спиной, словно на трон. Стук его пальцев по дереву отдавался в голове, как удары молота. — Садись. Гермиона опустилась на стул напротив. На тот самый, где совсем недавно сидел Том. В спину, через ткань платья, всё ещё тянулось едва уловимое тепло. Боги… Реддл ушёл отсюда всего несколько минут назад. Сердце болезненно кольнуло, и в голову ударила память о поцелуе. Резкая, горячая вспышка, которая заставила вылететь сознание из реальности на несколько секунд. Со стуком, как удар плетью, на стол легла коробка, возвращая девушку обратно. Внутри блеснуло рубиновое ожерелье с крупными камнями, словно пропитавшимися кровью, в тяжёлом золотом обрамлении. — Это подарок на твою свадьбу от королевы, — произнёс он сухо. — Она будет признательна, если ты наденешь его. Признательна. Для Гермионы это слово звучало хуже, чем приказ. Признательна — значит обязана. Как обязана держать вилку в правой руке, как обязана улыбаться на балах, как обязана носить колготки в плюс сорок, даже если кожа горит, будто на костре. Гермиона взяла ожерелье и склонила голову. — Спасибо. Отец только смотрел. Смотрел и молчал. Пока эта тишина душила сильнее любого крика. А потом он вдруг встал. Тяжело, будто старик, и вышел, вздохнув так, что этот вздох остался висеть в воздухе над столом. Гермиона, чувствуя, как внутри всё проваливается в бездну, окликнула: — Что-то не так? Может… я сделала что-то не то? — ответ снова тишина и добавила торопливо, сбивчиво, будто маленькая: — Я не хотела подглядывать. Просто… не спалось. Вот и решила выйти… Корнелиус резко обернулся. Шаги были быстрыми громкими. Он подошёл и вдруг обнял её. — Всё хорошо, — сказал отец. Тепло его рук чужое, но это были первые объятия после случая с картиной. Первые, и от этого до жути страшные. Он всё ещё держал дочь в объятиях. Его ладони были тяжёлыми, твёрдыми, как камень, и казалось, что от этого давления некуда деться. Только когда Гермиона почувствовала, что Корнелиус ослабил хватку, он вдруг заговорил тихо, почти равнодушно, словно между делом: — Кольцо… Ты его сняла? Мир вокруг будто замер, даже часы в коридоре перестали тикать. В горле пересохло, и Гермиона заставила себя вдохнуть через силу. — Наверное, — попыталась выговорить девушка спокойно. — Сняла вечером, когда принимала душ. Она боялась поднять взгляд. Боялась встретиться с его глазами, которые были слишком внимательными, словно рентген, который видит насквозь. Пауза. Слишком долгая. А потом его холодный голос без права на возражение: — Больше не снимай. Ни при каких обстоятельствах. До самой свадьбы. Гермиона сглотнула. — Но… — выдохнула Грейнджер, и сама поняла, что зря. — Это семейная традиция, — отец не повысил голоса, не дрогнул ни одной чертой лица, но это было хуже крика. Просто и резко. Вот только в этом «традиция» слышалась натянутая фальшь, почти металлический скрежет. Девушка знала, что он лжёт. Она прожила с ним слишком долго, чтобы не замечать оттенков. Почему он врёт? Боль в груди снова ударила, но теперь острее. Как будто кто-то засадил туда невидимый нож и начал медленно поворачивать. Она сделала шаг назад, и воздух застрял в лёгких. Хотелось вырваться, убежать, спрятаться в своей комнате, забиться под кровать, как в детстве. Она кивнула. Покорно. Не смея смотреть в глаза. — Хорошо, — сказала и сама услышала, как дрожит голос. Отец в очередной раз внимательно посмотрел на неё — слишком внимательно, будто искал на её лице что-то, что должно было подтвердить послушание. Потом отстранился, тяжело вздохнул и молча ушёл, оставив после себя запах терпких, с ноткой ели и железа духов. Гермиона стояла в коридоре, прижимая ладонь к груди. Боль разрасталась. Дыхание становилось всё прерывистее, стены вокруг казались ближе, чем обычно. Она едва дождалась момента, чтобы скрыться. Ноги сами вынесли в крыло дома, где всегда пахло хлоркой и травами. Медпункт. В медпункте, что устроили прямо в доме для удобства семьи, дежурила миссис Рейн — старая женщина с холодными руками и выцветшими глазами. Она латала порезы поварам, лечила ожоги от каминов, накладывала примочки на слуг и тайком помогала матери с её болезненной тягой к омолаживающим процедурам. Миссис Рейн встретила её хмуро, как встречают назойливого пациента. Комната была белёсая, со светлыми стенами, натянутыми шторами и старым деревянным шкафом, где всегда друг о друга звякали баночки. Девушка опустилась на табурет, сжимая подлокотники, как утопающий хватался бы за бревно. — Сядь, — коротко приказала медсестра. Затем послушала грудь, постучала костяшками по рёбрам, приложила ладонь. Долго молчала. Потом хмыкнула. — Патологий не нахожу. Сердце чистое. Дыхание тоже. — Но мне… больно, — выдавила Гермиона, и голос сорвался. Миссис Рейн пожала плечами, будто разговор шёл о порезе пальца, а не о боли, которая выворачивала изнутри. — Возможно, аллергия. Ты слишком часто бываешь в оранжерее. Цветочная пыльца, влажность. На время прекрати туда ходить, тогда посмотрим. Если станет легче — подтвердим диагноз. Слово «аллергия» прозвучало так нелепо, что Грейнджер захотелось рассмеяться, но в горле комом встал страх. Она вышла из комнаты, сжимая виски пальцами. В голове всё ещё крутилась фраза отца: «семейная традиция». Девушка знала, что это ложь, но почему тогда боль будто усилилась, как только он произнёс это?