Часть 13

Возвращение в Хогвартс всегда было одинаковым. Запах сырости, к которому привыкаешь спустя пару дней, и сквозящий холод, что исходит от старых каменных стен, преследовали будто по пятам. После пансионата, разговоров с отцом и боли в груди башни замка казались ещё более мрачными, чем раньше. Гермиона шла по коридору, держа книгу так крепко, будто ещё немного, и она сломает об обложку пальцы. Результатов экзаменов она всё-таки дождалась и, как всегда, сдала их выше ожидаемого. Вот только радости не было. Даже когда учителя скользили по ней гордым взглядом. Внутри оставалась лишь пустота и усталость, как после долгой болезни. Но единственное, что было не как обычно, — она заметила это почти сразу, — Тома нигде не было. Ни на завтраках, ни в шумных коридорах, где обычно кипела жизнь, ни в библиотеке, куда он всегда заглядывал хотя бы на пару минут, чтобы нарочно уронить книгу и спровоцировать её на раздражение. На переменах он словно исчезал, растворялся в толпе или прятался в тенях. Появлялся только на уроках, но и там он сидел отстраненно. Дальше всех. Чуть закинув голову назад, с ленивой усмешкой, никогда не доходящей до глаз. Гермиона старалась не смотреть, и в итоге ловила себя на том, что ищет его взгляд, но каждый раз натыкалась на пустоту. Тот поцелуй. Они так и не поговорили о нём. Не было ни шутки, ни сарказма с его стороны, ни попытки намекнуть, что это была игра. В этом молчании таилась угроза. Потому что легче было, если бы он засмеялся, назвал её дурой или слабой, но он молчал. В груди становилось тесно, и Гермиона пыталась убедить себя, что это хорошо. Что чем меньше общения с Реддлом — тем спокойнее жизнь. Без его ухмылок, без запаха корицы, без тех странных прикосновений, от которых дрожали пальцы. И всё же… когда он проходил мимо по коридору, не взглянув ни разу, внутри поднималась странная волна. Как будто её оттолкнули или отвергли. Как будто ей чего-то не хватало. Грейнджер ненавидела себя за такие чувства. Ненавидела за то, что сердце предательски билось быстрее, когда на лекции он случайно положил ладонь на край её парты. Ненавидела за то, что запоминала его походку, силуэт, голос. И ненавидела за то, что каждую ночь думала: А если бы он тогда не отстранился? Как далеко бы они зашли? Где в таком случае провелась бы граница? Страницы, вырванные из непонятного гримуара, Том забрал с собой перед тем, как девушка с отцом зашли в гостевой домик. Повезло, что у неё хорошая память, и она запросто смогла воспроизвести заклинание почти с нуля. Строки на бумаге шевелились, словно живые. Гермиона сидела, сгорбившись над свечой и закрывшись шторами балдахина кровати. Шёпот тонул в шелесте бумаги, когда заклинание сорвалось с её губ, и внутри что-то дрогнуло. Не разум, не мышцы… что-то глубже. Словно сама кровь вспомнила мелодию, как будто сердце когда-то уже стучало в ритм этих слов. В груди становилось тесно, в висках стучало. Это ощущение было слишком личным, как если бы чужой рукой коснулись её самых сокровенных воспоминаний. В голове всплывало: мать поёт колыбельную, запах тёплого теста и бабушкиных пирожков, детство, которое теперь казалось далёкой иллюзией. А затем слова старухи у водоёма. Грейнджер оттолкнула листок встала резко, будто в комнате перестало хватать воздуха, и решила кое-что проверить. Библиотека встретила её тишиной, вязкой и густой, как пролитый воск. Пахло пылью, старой кожей и немного железом, словно кто-то недавно порезался тонким листом пергамента. Шум был приглушённым: редкие шаги библиотекаря, осторожный скрип пера, кашель студента в дальнем углу. Она попросила книги. Ей принесли несколько потрёпанных, с жирными пятнами на полях, с чужими каракулями, но самую нужную, ту, что вроде как обещала снабдить подробностями, уже кто-то взял. Девушке не хватало именно её, и возникло чувство, будто из лестницы, ведущей к ответам, вырвали последнюю ступеньку. И тогда она заметила Полумну. Лавгуд сидела в дальнем углу, как тень, рассыпав вокруг себя кипу странных бумаг. На подруге была нелепая блуза с пуговицами разного цвета, и казалось, что она здесь чужая, и библиотека терпит её только потому, что не может выгнать. Но глаза… глаза у Полумны всегда ясные, пронзительные, и смотрели прямо в Гермиону. — Ты постоянно на него смотришь, — сказала почти равнодушно Полумна, даже не отрываясь от строки текста. Гермиона вздрогнула, книжка едва не выскользнула из рук. — На кого? — голос Грейнджер сорвался слишком резко, будто оправдание прозвучало раньше смысла. — На Реддла, — Лавгуд наконец подняла взгляд. — Ты ищешь его глазами чаще, чем страницы любимых учебников. Эти слова были ножом, вонзившимся в самое сердце. Гермиона пыталась держать лицо, но почувствовала, как дрогнули губы. Она подошла ближе, села напротив. Тишина между ними была натянутой, как струна, но в конце концов слизеринка заговорила. Девушка вывалила всё. Про поцелуй, его холодность и то, что он исчезает, избегает, а она не понимает — игра это или наказание. Про то, как каждое его появление переворачивает воздух вокруг. Грейнджер шептала быстро, боясь, что кто-то услышит, но чувствовала странное облегчение, будто срывала с себя лишний слой кожи, чесавшийся годами и изводивший до безумия. Полумна слушала молча. Ни одного лишнего звука, только её наклон головы и чуть прищуренные глаза, будто она складывала каждое слово в отдельный ящик внутри себя. — Это странно, — наконец сказала она. — И он мне не нравится. — Но ведь ты его не знаешь… — слишком резко ответила Гермиона и сразу же прикусила язык, осознавая, как это прозвучало. — А мне и не нужно, — ответила Лавгуд просто. — Все мозгошмыги это чувствуют. Он не тот, к кому можно тянуться. Держись от него на расстоянии. Всегда. Слова прозвучали так легко, так буднично — а внутри Гермионы они отзывались глухим ударом. Она хотела возразить. Хотела сказать, что всё сложнее, что Полумна не понимает, но вместо этого кивнула. Просто потому, что не смогла выдавить ничего другого. Слизеринка действительно попыталась. Начала следить за собой, за каждым движением: не поворачивать голову в его сторону, не ловить взгляд, не искать в толпе. Делать вид, что он — пустое место. Вот только сердце предательски билось быстрее каждый раз, когда дверь открывалась, и он входил. Каждый раз. Очередной вечер стянул Хогвартс вязкой серостью. Каменные стены холодили, воздух пах гарью факелов и чем-то сырым, будто в замке скопилась влага, готовая проломить потолок. Гермиона торопилась, ступени били по подошвам слишком громко, и каждое эхо отзывалось тревогой. Лестницы Хогвартса уже пустели, даже свет в окнах не спасал, казалось, весь замок выдохся за день и теперь собирался замереть до утра. Дополнительные занятия отняли слишком много сил, и всё, чего она хотела, это тишины и книжной пыли. Но шаги эхом раздавались в коридорах, и когда она вышла на первый этаж, воздух сгустился. Навстречу шёл Том. Грейнджер знала этот силуэт слишком хорошо, чтобы перепутать. Улыбка сама собой тронула его губы, и в этот момент у неё внутри всё сжалось. Нет. Сегодня — нет. Девушка резко свернула во дворик, ноги сами повели туда, где когда-то всё началось. Хоть какое-то жалкое подобие мести: укрыться так же, как укрывался он, — по-детски, нелепо, но всё равно сладко. Ещё шаг, и сердце упало: на каменной скамье сидел Драко. Малфой ссутулился, держа сигарету в пальцах. Табачный дым стлался к небу, скручиваясь ленивыми кольцами. На коленях у него лежала раскрытая книга, страницы которой поблёскивали в свете фонаря, пока у ног валялась скомканная бумажка, а рядом конверт с обломанным сургучом. Он поднял взгляд, и серое мерцание в них было холодным и усталым. — Снова убегаешь, Грейнджер? — сказал он с кривой усмешкой, выпуская струю дыма. Голос был медленным, насмешливым, и от этого внутри неё что-то щелкнуло. В ней что-то сорвалось. Щёлкнуло. Взорвалось. Гермиона даже не успела подумать. Слова рвались наружу, пока шаги повели её вперёд. Она остановилась напротив так близко, что могла ощущать запах дыма, чуть терпкий, чуть горький. — Как ты мог? — голос дрогнул, но не сломался. — Что ты рассказал обо мне Волдеморту? Ты, Малфой. Ты натравил на меня главное чудовище нашего мира. Я правда думала, что ты… что ты хоть немного другой. Что способен быть человеком. Она слышала, как сердце колотится в висках. Чувствовала, как пальцы сжимаются в кулаки. Драко же спокойно сидел. Затянулся, медленно выдохнул, будто её слова были не больше, чем очередной поток зимнего тумана. Смотрел сверху вниз — даже сидя, умудрялся возвышаться, холодно и надменно. — Ты слишком много думаешь, Грейнджер, — наконец сказал он тихо, но так, что внутри всё резануло. — И слишком веришь, — парень говорил так, словно она ошибка, как будто всё, что она только что сказала, мусор. И снова дым. Белые нити скользнули мимо её лица, как насмешка. Драко затянулся глубоко и так сильно, что сигарета хрустнула в пальцах. Казалось, что парень пытался вытянуть из самого себя всю боль за один день и выпустить её вместе с дымом прямо ей в лицо. Горячий, горький, едкий дым коснулся кожи Гермионы, и она невольно дёрнулась, как от пощёчины. — Грейнджер, — его голос был низким, надломленным, будто на грани крика и смеха, — у меня был слишком хуёвый день, чтобы теперь тратить силы ещё и на тебя. Сердце болезненно сжалось. Она боялась услышать ответ, но всё же спросила: — Так Том сказал правду? Ты… всё это сделал для Волдеморта? Драко усмехнулся так, будто это был самый глупый вопрос в мире. Он щёлкнул пальцами, и окурок улетел в темноту, оставляя короткий огненный след. Гермиона смотрела на эту крошечную искру и внутри у неё всё ломалось, угасало, как этот свет. — Да, Гермиона, — тихо, почти лениво. — Я доложил о тебе Тёмному Лорду, — эти слова вонзились в неё, как нож под рёбра, губы задрожали, и только чудом девушка удержалась, чтобы не сорваться на крик. — Но, — он прищурился, глаза блеснули хищно, — этот скользкий ублюдок Реддл рассказал тебе далеко не всё. Оно и понятно. Трус… прячется от меня, как крыса, — Драко резко поднял книгу с колен и потряс ею. — Вот она. Здесь вся правда. Хочешь узнать, зачем ты нужна Волдеморту? Хочешь сложить все куски в одну картину? Гермиона ощутила, как холод пробежал по спине. Эта книга могла дать ответы и в то же время — лишить её покоя навсегда. Вот только где гарантия, что это не очередная издевка? — Но, — голос Драко стал вязким, медленным, с тенью почти издевательской нежности, — я не отдам её просто так. Она сложила руки на груди, будто это могло защитить её, зато хоть как-то отгородиться вполне. — Цена? — сорвалось с губ, хрипло и зло. Малфой чуть склонил голову, тонкая усмешка прорезала лицо. Момент становился тяжёлым. Слишком близко, слишком опасно. Драко медленно выдохнул остатки дыма почти ей в губы и сказал: — Хочу поцелуй. Два слова повисли в воздухе тяжелее проклятия. У Гермионы всё внутри вспыхнуло: злость, отвращение, боль… и то, чего она боялась больше всего — предательское дрожание внизу живота, от которого хотелось закричать на саму себя. — Подавись своей книгой, Малфой! — голос Гермионы дрогнул, но слова всё равно прозвучали ударом по щеке. Драко ухмыльнулся, лёгким, ленивым изгибом губ, в котором было больше токсина, чем в любом заклятии. — Ты уверена? — парень чуть наклонил голову, свет фонаря скользнул по его лицу, высветив бледную кожу и серые глаза, в которых застыли насмешка и вызов. — Тут всё о твоей родословной. — Он снова медленно встряхнул книгу, как будто заманивал котёнка в коробку с игрушкой. — Ты ведь не думала, что твои родители всегда говорили тебе правду? Картинки из детства сами хлынули: мать у окна с чашкой чая, отец с вечным контролем в голосе, сказки родственников, от которых всегда веяло странной тоской. Всё это рвануло разом, и Гермиона почувствовала то же странное дрожание внутри, что и при чтении вырванных страниц. Но уступить Драко — никогда. — Хорошо, — ответила Грейнджер, стараясь, чтобы голос звучал так же холодно и нагло, как у него. — Я согласна. Девушка почти физически ощущала, как он доволен её решением. Малфой, как хищник, что заманил жертву в ловушку, откинулся назад, раскинув руки на спинку скамьи, и медленно раздвинул ноги, будто подчёркивая: он хозяин ситуации. — Садись на колени, — произнёс парень тихо, даже почти ласково. — Только не говори, что боишься. Или… может, не умеешь? Усмехнулся. Резко, дерзко. Пальцы девушки дрогнули. Сердце билось слишком громко, она почти слышала, как кровь гудит в висках. Вдохнула, сделала шаг вперёд, потом ещё. И осторожно, будто наступала на тонкий лёд, опустилась на край его колена. Драко мгновенно подхватил момент: подбросил её ногой чуть выше, прижав плотнее к себе за талию, так резко, что у неё вырвался тихий, непроизвольный вздох. — Вот так, — прошептал он ей прямо в висок, его дыхание было горячим, пахло табаком и чем-то терпким, почти горьким. Щёки запылали, и она готова была поклясться, что в темноте этот румянец виден так же ясно, как шрам на лбу у Поттера. Гермиона ненавидела себя за это. Но знала: именно этого он добивался. Малфой не отводил взгляда, с каким-то почти болезненным удовольствием наблюдая, как она краснеет, как дёргается дыхание, как всё её тело выдаёт каждую эмоцию, которую так отчаянно пыталась скрыть. Грейнджер почти сразу ощутила, как контроль ускользал из пальцев. Драко смотрел на неё с той самой скотской ухмылкой, и внутри всё тряслось не от страха даже, а от бешенства за то, что она позволила ему загнать себя в угол. «Хорошо, поцелуй так поцелуй… но он же не уточнил, какой». Девушка решает действовать по-своему: тянется ближе, целясь в его щёку, где пробилась едва заметная щетина, и уже почти касается её губами. Горячее дыхание, привкус дыма — всё это так близко, что вызывало дрожь. Но Малфой слишком быстро считал обман. — С Реддлом жульничай, — недовольно цедит он, и в его голосе слышна сталь. Парень резко ловит её за подбородок, пальцы холодные и сильные, словно железо. Её голову отводят чуть назад и тут же тянут к себе. Губы сталкиваются в поцелуе, которому невозможно сопротивляться. Всё внутри рвануло. Этот поцелуй был жестким, требовательным, горячим, как огонь в камине, куда бросили слишком много дров. В нём не было ни капли нежности, но было что-то другое — сила, азарт, вызов. Это будоражило сознание куда сильнее, чем вечер с Реддлом. Если Том тогда опалил её, как внезапный ток, то Драко жёг медленно, уверенно, будто хотел вырвать каждую эмоцию наружу и доказать, что именно он хозяин её реакций. Гермиона сжала его рубашку на груди, сама не понимая, хочет ли оттолкнуть или притянуть ближе. Когда Драко всё же отстранился, в его взгляде не было ни капли смущения, только ехидство, холодное и пронзительное. Между ними он вставил книгу, которую до этого держал в руке, и рывком сунул прямо ей в пальцы. — А вот и приз, Грейнджер, — почти прошипел Малфой, наслаждаясь моментом. — А теперь будь добра, отпусти мою рубашку. Я не хочу утром вспоминать заклинание глажки. Пальцы Гермионы судорожно разжались, а книга словно обожгла ладони. Гермиона резко поднялась и сделала несколько шагов вперёд. В груди горело, щеки всё ещё пылали от поцелуя, но злость оказалась сильнее смущения. Она развернулась к нему спиной, будто подчеркивая, что момент для неё окончен, и, нарочито медленно вытирая губы тыльной стороной ладони, бросила через плечо: — Ну, по крайней мере, Том целуется куда лучше. Грейнджер сжала в руках книгу и даже позволила себе то же самое движение, что только что делал он — потрясла ею, как игрушкой перед капризным котёнком. Потом медленно пошла прочь, каблуки отбивали по камням ровный ритм — её единственное оружие в этот момент. Позади раздался резкий вдох. — Что ты сказала? — голос Драко был натянутым, как струна. Девушка обернуться не решилась, слишком боялась увидеть его лицо, и в то же время слишком наслаждалась своим вызовом. — Говорю, что целуешься ты, видимо, так же, как и летаешь, Малфой, — она намеренно сделала паузу, чтобы каждое слово вонзилось в его гордость, — Том намного лучше. Гермиона почти ждала, что сейчас услышит проклятие или шаги за спиной. Но воздух остался недвижим. Ни слова, ни звука. Только тяжёлое молчание, которое ударило куда больнее любого крика. И именно оно дало ей странное чувство удовлетворения. Да, она трусиха. Да, не хватило смелости встретить его взгляд. Но даже не видя, она знала — он сейчас кипит. И это останется её маленькой победой. *** Гермиона сидела на краю кровати перед следующей парой по ЗОТИ, перед этим аккуратно задёрнув шторы вокруг, создавая полумрак и иллюзию уединения. В комнате было тихо, только редкий треск догорающей свечи нарушал эту тишину. Она провела ночь в библиотеке, обложившись книгами, и теперь, дрожа от усталости, всё же решилась открыть ту самую книгу, добытую у Малфоя. Ночь почти не принесла сна, — уж слишком сильно в ней ещё горели воспоминания: наглый поцелуй Драко, собственные ядовитые колкости, которыми Грейнджер пыталась защититься и укусить в ответ, странное чувство, что всё это не просто игра в дерзости. Но привычка держать себя в рамках заставила сесть за дополнительное домашнее задание, чтобы не слететь с рейтинга. Только когда буквы начали прыгать перед глазами, девушка вновь потянулась к родословной, захватив переписанную информацию со страниц у Реддла. Книга пахла пылью и чем-то ещё… железным. От запаха Малфоя не осталось и следа. В словах, написанных на старой латыни, проступали знакомые имена, но не сразу. Они будто скрывались за зеркальной поверхностью, читались наоборот: Amator, Rubinus, Domina… Она морщилась, пытаясь правильно расставить ударения: A-ma-TÓR… Слова текли по губам вязко, будто мёд, но холодный, и каждое отдавалось эхом внутри. В какой-то миг Гермиона не заметила, что уже произносит строчку заклинания вслух. Несколько слов, не больше, только этого хватило, чтобы в воздухе что-то дрогнуло, зашуршав сухими крыльями. На том месте, где должна была быть её история, все обрывалось: год, месяц, день рождения. Ни строчки дальше. Намек Драко был теперь слишком очевиден… Все, что она знала о себе, могло оказаться ложью. Грейнджер едва не сорвалась продолжить, но звонкий колокол оборвал. Пора на лекцию. Аудитория встретила её шумом и шорохом перьев. Сегодня вместе находились Когтевран и Слизерин, жаль, Полумна пока не показалась. Вместо привычной холодной фигуры Снейпа у стола стояла строгая, будто выточенная из камня, Макгонагалл. Профессор объявила, что сегодня будет спарринг: — Для проверки ваших навыков в стрессовой ситуации. Первым на площадку вышел Том с тяжёлым, напряжённым взглядом, будто он сдерживал внутри шторм. Напротив — Драко, с каменной миной и недовольством, которое он даже не пытался скрыть. Гермиона почувствовала, как сердце ударилось о рёбра, словно страницы книги продолжали шептать у неё в ушах, и теперь они сошлись — оба, кто держал её судьбу в руках, пусть и по-разному. Девушка даже не успела подумать, что хуже: то, что Том сейчас может показать свою силу перед всеми… или то, что Драко не собирался проигрывать. Аудитория для спаринга была слишком тесной для ярости двух юношей. Каменные плиты под ногами трещали от разрывных заклинаний, в воздухе витал запах озона, горелой ткани и чего-то ещё… сладковато-медного, как кровь, хотя её пока ещё не было. Ученики сгрудились у стен, вытягивая шеи, одни с ужасом, другие с жадным любопытством. В глазах мелькали отблески разноцветных вспышек: алые, зелёные, жёлтые. Если выйти на улицу, то наверняка покажется, что Хогвартс изнутри разрезало раскалёнными иглами. Гермиона стояла неподвижно, как прибитая. Сердце колотилось в горле, дыхание сбивалось, ладони вспотели. Грейнджер не сразу поняла, что шагнула вперёд так близко, что тепло от заклинаний могло обжечь кожу. Если бы не Снейп… Декан Слизерина возник в тот момент, когда один из лучей, с визгом рассёкший воздух, чуть не ударил девушку. Его чёрная мантия взметнулась, словно крыло, и врезалась ей в ноги. Палочка профессора вспыхнула ледяным голубым, и в воздухе образовалась защитная стена, о которую заклинание разбилось россыпью искр. — Постарайтесь не пускать слюни на моих занятиях, мисс Грейнджер, — процедил он так, будто речь шла не о спасении, а о чьём-то глупом ответе у доски. Гермиона дрогнула. Хотела сказать что-то ещё, но слова застряли у корня языка. Только сухое «спасибо» сорвалось с губ и сразу растворилось в грохоте новых ударов. Полумна наконец показалась рядом, встав чуть впереди, будто её тонкая фигура могла хоть как-то защитить слизеринку. На её лице не было привычной рассеянности, лишь сосредоточенность и странное, спокойное, не свойственное ей упрямство. — Спасибо, — выдохнула Гермиона, невольно улыбнувшись сквозь дрожь. Внимание снова притянуло сражение. Драко и Том больше не играли в тренировку. Движения становились более резкими, отточенными, злость в каждом жесте почти звенела. Волны заклинаний сталкивались в воздухе, вспыхивали как удар молний о молнии. — Экспелярмус! — голос Драко резанул воздух. — Конфринго! — в ответ крикнул Том, и ближайший каменный столб треснул, осыпавшись крошкой. Ученики завизжали, кто-то бросился прочь, но большинство, как загипнотизированные, смотрели. В их глазах отражался страх, восторг, предвкушение катастрофы. Гермиона чувствовала, что ноги подкашиваются, но вместе с тем она понимала, что не могла оторваться от созерцания, отчего в груди нарастало что-то горячее и липкое, будто сама её жизнь вот-вот взорвётся изнутри. — Меткостью ты, видимо, не одарён. Собственно, как и умом, — Драко вскинул палочку, его голос был колким и ядовитым. Смех Тома выстрелил заклинанием резко и чуждо, зато слова ударили в ответ сильнее любого заклятья: — Зато целуюсь охуенно, — Реддл скосил глаза. На неё. Прямо на поджатые губы, приложив палец к ухмылке, словно оставлял на кромке метку, предназначенную ей. Вокруг разом стихли все шёпоты. Даже вспышки заклинаний на миг будто погасли. Ученики переглядывались, чьи-то глаза расширились, чьи-то рты расплылись в гадких ухмылках. Волна слухов уже рвалась наружу, пока она всё ещё стояла и чувствовала, как её сердце сжимается в груди. Гермиона в тот миг поняла: теперь знали все. Не только Драко. Не только Том. Весь этот проклятый двор. Господи, он всё слышал. Мысль, как тупой нож, вошла в голову и провернулась внутри. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как лицо заливает краска, пока кожа горела сильнее, чем от самых ярких заклинаний. Но стоило поднять взгляд и сердце болезненно сжалось. Драко смотрел на неё с таким выражением, будто во рту скопился яд. А в глазах читалось недовольство, глухая ярость, почти презрение. Почему-то внутри кольнула вина. Словно она сама допустила что-то непоправимое. Словно сама виновата в чужих словах и чужой ухмылке. Но холодный разум вернул контроль — она не должна. Грейнджер не обязана оправдываться, как и не обязана нести этот груз. И с этим осознанием её будто отпустило. Малфой же, будто ничего не произошло, резко сменил стойку, сделал манёвр в сторону, отвлекая всех резким жестом. Вот только Гермиона видела то, что не заметили остальные: лёгкий, почти незаметный взмах кисти, короткий поворот пальцев и что-то мелькнуло в воздухе, крошечный отблеск, похожий на искру. В следующую секунду Том отлетел. Его тело с грохотом врезалось в стену, и словно кукла, лишённая костей, рухнуло вниз, соскользнув по камню, и с тяжёлым стуком ударилось о бетонный пол. Вспышка боли словно прокатилась по зрителям: многие вскрикнули, кто-то отшатнулся. Девушка же осталась стоять на месте. Ноги не слушались. Вместо них внутри забушевал огонь. Жжение, зуд в груди, будто кто-то изнутри приложил к её телу раскалённый прут. Воздуха не хватало. Каждое дыхание давалось сквозь острую проволоку. Сердце колотилось всё чаще и чаще, и вдруг она осознала: она не может двинуться. Надо было… Надо было подбежать. Надо было помочь. Том ведь был ранен — ранен ещё до этого, и мало ли что осталось внутри его тела незажившим. Она видела, как он падает, слышала грохот при ударе, но собственная боль не позволяла даже вдохнуть. Кашель вырвал из оцепенения. Такой рваный, влажный, почти звериный. Он дал ей возможность сделать первый шаг, а затем второй. И Грейнджер бросилась прочь. Хорошо, что все вокруг, будто сговорившись, рванули к Реддлу. Они столпились вокруг него плотной стеной, кто-то наклонился, кто-то уже колдовал защитные чары, кто-то дрожал, бормоча вопросы. В этом хаосе у Гермионы появился шанс — шанс снова сбежать. Слизеринка рванула к выходу, не разбирая дороги. Воздух резал горло, дыхание сбивалось, тело сотрясал озноб, будто её окунули в ледяную воду, но при этом грудь горела всё сильнее. Пламя под кожей. Ад в рёбрах. Только вот она забыла про одну деталь — с трибуны всё было видно. Каждое движение. Каждый шаг. Драко не отводил глаз. Парень видел, как она побежала. И последовал за ней. Гермиона не заметила сразу, уж слишком была занята собой, своей болью, головокружением, туманом, навалившимся на глаза. Мир качался, холод пробирал до костей, а грудь пылала так, словно в неё вбили раскалённое железо и оставили догорать. Она влетела в закрытый туалет, едва не сорвав ручку. Стены встретили её гулким эхом шагов, запахом старой плитки и сырости, смешанной с каким-то въевшимся железным привкусом то ли ржавчины, то ли крови, которую когда-то пытались отмыть, но так и не смогли. Грейнджер почти свалилась на колени у зеркала, хватая воздух рваными глотками, будто утопленница, которой вдруг позволили вдохнуть. Но даже кислород казался ей врагом — слишком мало, слишком вязкий. Девушка рванула на себе одежду, пальцы дрожали, не слушались. Пуговицы трещали одна за другой, звонко ударяясь о плитку и укатываясь под кабинку. — Нет-нет-нет! — сорвалось с губ. Голос уже далеко не свой, а чужой, хриплый, рваный. — Нет-нет-нет! — слёзы застилали глаза, мир расплывался, паника сжала голову обручем. — Боже… прошу… На груди, под тонкой кожей, разрастались алые прожилки, словно чьи-то пальцы вцепились изнутри, прокладывая путь. Они тянулись, соединялись, складывались в узор, до боли знакомый, пугающе чужой и родной одновременно. Гермиона всхлипнула, ударила ладонью по стеклу, но кровавая паутинка становилось лишь ярче. В этот момент дверь с грохотом открылась и на пороге показался Малфой. На долю секунды Драко застыл, будто врезался в невидимую стену. Его взгляд цепанул её лицо: заплаканное, перекошенное, без остатка сломанное в эту секунду, затем опустился вниз, отчего Грейнджер закусила губу. — Какого… чёрта?! — выдохнул он зло и резко, будто именно злость могла удержать от того, чтобы не сорваться в тот же ужас, что накрыл её. Он резко захлопнул дверь, провернул засов. Кабинки открыл одну за одной, ударяя кулаком по дверцам, заглядывал внутрь, как будто ожидал, что за ними кто-то прячется или подглядывает. Пусто. Только собственное эхо и судорожные рыдания девушки. Затем вернулся к двери, проверил защёлку ещё раз. И только тогда позволил себе шагнуть ближе к ней. Гермиона всё это время смотрела в зеркало. Смотрела то на алый, расползающийся по груди знак, то на его отражение, всё ближе и ближе приближающееся к ней. Дрожала, захлёбывалась всхлипами, но не могла остановиться. — Я больше не хочу… — слова сорвались почти не слышимые. Грейнджер всматривалась в красные линии, в их чудовищный орнамент. — Я больше не хочу туда возвращаться… Только теперь Драко увидел всё по-настоящему. Красное, как свежий ожог, расползалось по бледной коже, словно кандалы, нарисованные кровью узоры изнутри. Оно пульсировало. Жило. Вязалось в путы, как заклятие, от которого нельзя отречься. Парень не мог отвести взгляда, снова почувствовав настоящий холод внутри. — Тише, тише… — голос Малфоя был непривычно ровным, мягким, без колкостей и яда. Он двигался осторожно, без резких жестов, будто перед ним была не девчонка с распахнутой грудью и красным кошмаром на коже, а дикое животное, пойманное в капкан. Зверь, который в любой момент мог сорваться, поцарапать, вцепиться в глотку, вот только больше всего он боится сам. — Давай посмотрю. Всего лишь одним глазком, Грейнджер… — сказал он так, будто умолял. Его спокойствие было настолько нелепым в этом гулком туалете, среди обрывков её рыданий и звона пуговиц по плитке, что она растерялась. И вдруг поймала себя на том, что хочет ему верить или хотя бы перестать бояться. Гермиона чуть дрогнула подбородком, и этого хватило. Малфой подошёл ближе. Смотрел не на неё, а прямо в медовые глаза в зеркале. На секунду она уловила там то, чего никогда раньше не видела… что-то человеческое? — Тут нет ничего страшного, Гермиона, — тихо сказал Драко. — Я всё решу. Вот сейчас. Парень скинул с себя мантию, пахнущую гарью боевых чар и холодным воздухом улицы, мягко укутал её так, чтобы красная паутина исчезла из поля зрения. Чтобы она не смотрела на собственную грудь, как на приговор. Его пальцы двигались быстро, решительно, но не грубо. Потом завёл дрожащие тонкие руки себе за шею и подтянул к себе. Девушка не сопротивлялась, просто бессильно повисла на нём, ещё всхлипывая. — Так… а теперь иди сюда, — почти шепнул Малфой, подхватывая её на руки, будто она весила меньше перышка. Слизеринец шёл, а Грейнджер вцепилась в него так, что пальцы наверняка оставят синяки. Ногти впивались в его спину сквозь ткань, а горячее дыхание, прерывистое и сбивчивое, било в шею. Парень чувствовал, как слёзы пропитывают рубашку, тёплые, солёные, оставляя влажные пятна, и мысленно поморщился о мысли, как потом это всё стирать, но не остановился. Гермиона шептала прямо в ухо, обдавая кожу жаром и отчаянием: — Я не вернусь туда… — голос дрожал, срывался. — Я не вернусь туда, — повторяла она снова и снова, утыкаясь лицом в его шею. *** Драко ворвался в лазарет, открыв дверь с ноги и крича, как резаный: — Помогите, блять! Эхо мужского голоса отдалось от стен. Медсестра выскочила из-за перегородки, и Малфой, тяжело дыша, аккуратно уложил Гермиону на кушетку. Попытался, по крайней мере. Девушка вцепилась в его плечи так, что ногти прорезали кожу, горячая кровь пошла тонкими дорожками под воротник. — Отпусти, чёрт тебя дери… — прошипел он, но Грейнджер будто приросла к нему. И в этот момент её снова накрыло. Взрыв боли. Она выгнулась дугой и закричала так, что стены задрожали. Верещала, брыкалась, будто тело жгли живьём. Весь подошедший персонал шарахнулся назад, как стая крыс от огня. — Да ёбаный же в рот! — Драко сорвался. — Вы что, охуели? Сделайте что-нибудь! Медики замялись и переглянулись, один из них только выдавил: — Если вы… удержите, мы сможем… — Сука, да я сам всё сделаю! — Малфой вцепился в Гермиону. Парень развёл руки, вдавил Грейнджер в кушетку, чувствуя как мышцы у неё дёргаются, будто тело прошибает током. Под ней скомкалась его мантия, сползла рубашка, лиф почти съехал с плеча — и это зрелище, открытая кожа, только больше били по нервам. Она казалась слишком хрупкой, но силы в ней было, как в бешеном звере. Медсестра уже держала шприц наготове, кончик блеснул прямо перед глазами девушки, а затем Драко попытался вспомнить, когда именно ввязался в это дерьмо, в то время как она сорвалась, заорала так, что у него волосы встали дыбом от воспоминаний с Нарциссой: — Мамочка! Пожалуйста, отпусти меня! Дай мне передохнуть! Я буду послушной! Прошу!.. Малфой замер. Кровь стыла. Пальцы сжали её запястья так, что побелели костяшки. Внутри всё оборвалось. Прошлое ударило, как пощёчина. Его мать — та же истерика, почти те же мольбы, только из чужих уст. То же безумие, которое он помнил с детства, когда Нарцисса металась по спальне, схватив ножницы, а он, четырнадцатилетний, держал мать за руки, пока слуги вызывали отца. — Тсс… — выдохнул он, и сам не понял, для неё или для себя. Она дёргалась, визжала, медсестра дважды попыталась воткнуть иглу, но всё тщетно. Один раз уколола сама себя, другой — задела его. Драко только процедил сквозь зубы: — Ебать вашу мать… да держите вы хотя бы её нормально! Вот только держал он. Сам. Железной хваткой. И ненавидел этот момент, потому что каждый вопль Гермионы вгрызался в голову, ломая изнутри. — Принесите плед и успокоительное, — голос Малфоя был низким, холодным, но со сталью, от которой у медсестры дрогнула рука. — Я сказал, блять, быстрее! Парень специально не произнёс слово «шприц», потому что видел реакцию Грейнджер на всё. Плед ему сунули почти с облегчением, а шприц протянули так, будто держали в руках живую гадюку. Драко вырвал его резким движением, даже не взглянув. — Гермиона… слышишь? — он чуть наклонился, удерживая девушку одной рукой, а второй мягко подтягивая к себе. — Я тебя всего лишь накрою. Плед, всё. Никто не тронет. Она дёрнулась, но сил уже почти не было. Малфой подхватил момент: отпустил одну руку, притянул за вторую и, сев рядом, накрыл трясущееся тело мягкой шерстью. Ткань ложилась на живот, выше, закрывала горящие ключицы. Драко уложил её на колени и качнул, как маленького ребёнка. — Вот так, всё хорошо… тише. Я рядом. — П-правда?.. — зубы Грейнджер стучали, кожа горела, будто внутри пылал огонь. — Да. Обещаю, — шепнул он и сам удивился, как мягко это прозвучало. Гермиона икнула от истерики, снова вцепилась в его рубашку ногтями, путаясь в ткани, сжимая так, что у него рвалось сердце. Медики переглядывались и ахали, словно смотрели на спектакль, а не на живого человека. Драко хотел их послать ещё раз нахуй, но сдержался. Затем коснулся её лба щекой. Жар. Словно дотронулся до печки. — У тебя температура. Может, собьём? Что скажешь? Гермиона не ответила сразу, только дрожь, всхлипы, сдавленные вдохи. Потом тихо, будто из последних сил: — Тогда… мне нужно… ввести… — она зажмурилась, глотая слёзы. — Жаропонижающее… можно? — Конечно, можно, — сказал он тихо, почти ласково. Она подняла на него глаза, красные, опухшие, и спросила так, что у него внутри всё скрутило: — Это… больно? Малфой сглотнул, прижимая девушку чуть ближе, будто мог отгородить от всего этого пиздеца. — Немного. Потерпишь ради меня? — его голос звучал так, будто разговаривал с раненой птицей, которую сам же и подстрелил. Он аккуратно снял с иглы колпачок, тонкий металлический блеск неприятно резанул по глазам. Гермиона лишь дрогнула, но не отодвинулась. На одобрительный кивок парень подтянул её голову к себе, зажал между плечом и щекой, как будто собирался защитить от всего, что дальше будет. — Нет, не смотри. Там просто… — Драко поискал место. До бедра не вариант, она в штанах, а времени расстёгивать нет. Плед соскользнул чуть ниже, открыв горячее плечо. Он дотронулся туда пальцами, жарко, как к раскаленный металл. — Просто карандаш. Тот самый, которым ты делаешь свои дебильные пометки на полях. — Просто… карандаш? — голос сорвался хрипом. — Да, — Малфой почти шептал, будто врал самому себе, — я просто им повожу по твоему плечу. Острие иглы мягко скользнуло по коже. Девушка дернулась и выдала невнятное "щекотно...». Малфой стиснул зубы, стараясь не показать, как у самого руки трясутся. Выдавил воздух из шприца. Тонкая струйка упала на пол, отражая тусклый свет ламп. Самая сообразительная из медсестёр быстро коснулась ваты с антисептиком, проведя по коже. Резкий запах спирта смешался с её слезами. — Ч-ч-ч… не бойся. Это просто водичка. — Драко сглотнул, собирая складку кожи под пальцами. — Чувствуешь? Гермиона кивнула, всхлипнув, а парень будто боялся отпустить крепкое, но уставшее тело даже на секунду. Провёл иглой ещё раз, будто проверяя, готова ли она, и только потом резко и уверенно ввёл под углом, ровно девяносто градусов, успокоительное. — Всё хорошо, — тихо сказал Малфой на новый всхлип, на то, как ноги поджались сами собой. Его пальцы держали крепко, но мягко, прижимая к себе, будто он мог своим телом вытянуть из неё всю боль. — Сейчас тебе станет легче, — Драко ещё раз втянул воздух, пальцы скользнули по шприцу. Оттянул поршень назад — пусто, сосуды не задеты. Значит, можно. Он нажимал неторопливо, чувствуя, как мышцы Гермионы дёргались под его рукой, а глаза захлёбывались слезами. — Почти всё, Гермиона… ты большая умница, — сказал слизеринец глухо, сам удивившись собственному тону. Грейнджер всхлипнула, но не ответила. Только ресницы дрожали, будто мотыльки в паутине. На автомате, почти машинально, он коснулся губами горячего лба. Не как жест утешения, скорее, как способ отвлечь, зацепить её сознание хоть чем-то другим, кроме боли. Тело расслабилось у него на руках почти сразу. Дыхание стало ровнее, медленнее. Малфой осторожно выдернул иглу, прижал вату к крошечной ранке, и всё это время продолжал укачивать, как будто это имело смысл. Как будто он мог вкачать её обратно в жизнь. В комнате было тихо, только редкие хлопки в ладони от медсестёр. Он слышал их, но будто сквозь вату. Тяжёлый скрип двери заставил выпрямиться. Дамблдор. Драко повернулся резко, почти с вызовом, но взгляд директора был не про гнев и не про похвалу, скорее что-то большее, старое, холодное, как снег на кладбище. Парень молча поднял девушку на руки ещё раз — и только тогда аккуратно уложил на кровать. Осторожно, будто она могла разбиться от любого неосторожного движения. На секунду его пальцы задержались на её запястье, тёплом и уже спокойном. Затем он отступил, понимая, что запомнит этот момент. Запомнит до конца, потому что именно здесь, в лазарете, в слезах Грейнджер, панике и чужой крови на своей рубашке, он окончательно связался с этим адом. И выхода больше нет.