Часть 14

Гермиона открыла глаза и в первое мгновение решила, что всё ещё спит. Комната пахла лавандой и выстиранным бельём, сквозь приоткрытую штору пробивался свет, но не хогвартский и не школьный. Домашний. Собственная комната. Те самые обои с узором, который раздражал всегда, вне зависимости от настроения. Чуть горький аромат отутюженной простыни коснулся носа позже. Полоска света, утреннего и мягкого, но слишком яркого для уставших глаз, проводила границу в комнате. Девушка моргнула, пошевелилась и только тогда заметила, что рядом кто-то есть. Маргарет сидела в кресле, поджав ноги. В руках она держала пяльцы с золотыми нитями, где вышивка медленно проступала сквозь ткань: витиеватый узор, слишком вычурный, чтобы быть просто прихотью. Грейнджер сразу поняла, что такие вышивки дарят лишь к приданому. Сердце болезненно сжалось, в горле стало сухо и неприятно. Стоило чуть громче вдохнуть, как мать подняла голову. Забытые игла и нити сразу оказались на кресле, а взгляд уставился прямо на дочь, полный тревоги и какой-то усталой нежности. — Моя девочка, — сказала мать почти шёпотом и пересела к ней на край кровати. Ладонь легла на лоб, прохладная и тяжёлая. — Нормально. Температура сошла, — женщина подняла два пальца. — Сколько? Гермиона с усилием сосредоточилась, будто её проверяли на вменяемость. Два. Губы пересохли. Слова вышли с хрипом: — Как… я здесь оказалась? Зачем? — Опухоль снова дала о себе знать, — Маргарет улыбнулась, слишком ровно, слишком спокойно, будто репетировала заранее. — Приступ случился прямо в школе и мы с отцом решили не рисковать. Дома тебе будет безопаснее. Слово «опухоль» ударило, как плеть. В груди стало тесно, воздух сразу потерял вкус и ощущение. Грейнджер рывком прижала ладонь к груди, туда, где ещё вчера горели сосуды, где всё жгло и ползло под кожей. Воспоминания мелькнули, как вспышки: слова заклинания, вырванная страница, колючий холод от каждой буквы. Она хотела сказать. Признаться. Но язык будто сжался в горле. Нет. Этого делать нельзя. Не сейчас. Не ей. Девушка заставила себя отвернуться, посмотреть в потолок, где солнечное пятно расплывалось по штукатурке. — Уже всё нормально, — глухо сказала она. — Я готова вернуться в школу. — Нет, — мягко, но твёрдо отрезала Маргарет голосом, словно нож, обёрнутый в вату. — Пока остановимся. Поучишься дома. «Дома» звучало как цепи. Как стены, которые сдвигаются всё ближе и ближе. Гермиона снова рефлекторно дотронулась до груди. Почти машинально. И сразу в голове вспыхнуло одно: доктор. Тот доктор. Холод операционной, запах железа, кожа, натянутая на боль. Пальцы под одеялом начинали дрожать. — Нет, — перебила мысли мать, слишком быстро, будто успела всё прочесть. — Он не понадобится. Нет необходимости. Гермиона резко повернула голову. — Тогда скажи, что со мной происходит? — Грейнджер услышала собственный голос и испугалась. В нём не было силы. Только трещины. Слишком хрупкий, слишком близкий к срыву. Мама молчала. Смотрела так, будто хотела сказать и не могла, только смотрела в сторону, поглаживая округлившийся живот. Игла на кресле блеснула в луче солнца, и эта мелочь вдруг ударила сильнее, чем слова. Потому что молчание — оно тяжелее диагноза. Оно давит, рвёт изнутри и оставляет без воздуха. Тишина звенела в комнате, словно набат, перекрывая и тиканье часов, и шелест нитей, которыми ещё недавно скользила игла в пальцах матери. Женщина продолжала смотреть в окно, в бледно-солнечное, холодное утро, будто там было что-то важнее, чем дочь, которая сидела на кровати, сжав кулаки до боли. — Я расскажу всё. Чуть позже, — ровным, почти безжизненным голосом сказала мать. Эти слова ударили ножом в очередной раз. Чуть позже… Снова. Гермиона уже знала, что это значит — никогда. — Что именно ты расскажешь? — голос предательски дрогнул, но в нём сквозила решимость. — Что я не твоя дочь, например? Спина Маргарет вздрогнула. Её плечи дернулись, словно от удара током, но не обернулась. Не захотела. — Да, я знаю, — хрипло, срываясь, выплюнула Гермиона. — Спасибо, что рассказала. Было очень интересно. — Откуда?.. — прозвучало тихо, почти сдавленно, как признание, как попытка ухватиться за остатки контроля. Девушка резко поднялась с кровати, простынь упала на пол, босые ступни коснулись холодного паркета, от которого по ногам прошёл морозный озноб. — Это имеет значение? — почти сорвалась на крик. — И это же не просто гемангиома, да?! — боль в груди вспыхнула снова, но слова уже не остановить. — Сколько ещё лжи вы мне впаяли?! Мать наконец повернулась. Взгляд холодный, стальной, ни капли тепла. — Никто тебе не врал, Гермиона. Ты наследница семьи Грейнджер. И ей же останешься, — пауза. Секунда, которая тянулась как вечность. — До конца. — Какого конца?! Ответа не последовало. Только резкий хлопок дверью, от которого дрогнули стены. — Какого конца?! — крикнула Гермиона в пустоту, и её голос сорвался в рыдание. Никто не ответил. После этого дни потянулись серыми нитями, сматываясь в один унылый клубок отчаяния. Грейнджер больше не чувствовала себя человеком. Только куклой, марионеткой, которой управляют чужие руки. Мать и отец всё чаще исчезали, прятались за закрытыми дверями, разговаривали тихо, шёпотом. Для неё у них оставались лишь холодные взгляды и натянутые едва заметные улыбки. Боль в груди усиливалась, превращалась в постоянный огонь. Лекарства не помогали. Таблетки таяли на языке, но облегчения не приносили. Жжение ползло всё глубже, в самую сердцевину, и иногда казалось, что оно вот-вот выжжет сердце. Она ловила мать взглядом и в голову пробиралась чудовищная мысль: замена уже растёт у неё в животе. Новая дочь или сын. Правильные. Послушные. А её саму готовят… к чему? Книга, оставленная Малфоем, лежала под подушкой, которую заботливо сложил Дамблдор, когда собирал вещи слизеринки. Она боялась её читать, но каждый раз тянулась. И чем глубже вчитывалась, тем сильнее понимала — всё, о чём ей твердили всё детство, было ложью. Их отстранённость, их холодное поведение только подтверждало то, что давно тлело внутри. «Я чужая». И боль в груди, пульсирующая, красная, в виде кровавой паутинки на коже, будто собственная кровь хотела вырваться наружу, только закрепляла эту мысль. Где-то там, за стенами золотой клетки, девушку искал Волдеморт и, возможно, рядом с ним шагал Драко. Мысль о том, что Тот-Чьё-Имя-Нельзя-Называть может нагрянуть сюда ни свет ни заря, ломая двери и стены, превращала каждую ночь в кошмар. Она всегда старалась деликатно обходить именно эту политическую тему. Тёмный Лорд, как его ещё называют, появился год назад очень неожиданно для Министерства и сейчас он получил поддержку очень большого количества аристократии. Гермиона же надеялась, что если её это не обойдёт стороной в виде победы Поттера и приближённых к ордену, то она просто сольётся с толпой и просто будет плыть по течению в маггловском мире до тех пор, пока всё не разрешится. Вот только теперь ей, по-видимому, придётся находиться едва ли не в центре событий. Гермиона ложилась в постель, но сон не приходил: глаза оставались широко открытыми, а страх разъедал изнутри медленно, как ржавчина железо. Девушка сгрызала пальцы до мяса, сначала указательный, потом средний, потом большой. Кровь пропитывала ногти, горчила на языке. Первое время мутило от этого вкуса, она плевалась, мази и лаки с мерзким привкусом не помогали. Но постепенно из ужасного и отвратительного, вкус стал приносить странное облегчение. Будто вместе с мясом и кровью Грейнджер пластырем срывала с себя напряжение, хотя на самом деле оно только росло. Приглашение на очередной бал оказалось последней каплей. Не яркий лист с переливающейся бумагой, которую обычно приносила мать с восторженным взглядом и словами «Посмотри, Гермиона, какая красота!». Нет. На этот раз в её комнату вошла служанка, поставила на стол конверт и сухо произнесла: — Леди, вам передали приглашение, — без интонаций. Без улыбки. Как будто бросила ненужную записку. Гермиона смотрела на белый лист и вдруг поняла, что скучает. Чёрт возьми, скучает по назойливым нравоучениям матери о манерах, о том, как держать вилку, как правильно садиться и как нужно улыбаться в обществе. Даже эта тирания вдруг показалась теплом, которого ей так не хватало. Теперь же — пустота. Мать и отец исчезали в своём молчании. Служанки смотрели на неё, как сквозь стекло. Даже Бет, которая всегда умела вставить словцо, теперь была молчалива и осторожна, словно ей приказали держать язык за зубами. Гермиона не настаивала. Она всё понимала: её изолировали. Оторвали от людей, как больной зуб, чтобы никто не слышал ни криков, ни вопросов. И может быть, это даже к лучшему. Грейнджер оставалась наедине с собой, с красной паутиной, которая всё шире расползалась по коже, словно собственная кровь рисовала узоры. Оставалась наедине с мыслями, которые уже невозможно было заглушить: решить, что делать дальше. Решить, кем она станет. Решить, выдержит ли. Пустые коридоры дома эхом отбивали шаги. Девушка чувствовала себя живым призраком, марионеткой без кукловода, которую забыли в углу. Комната, в которой находилась Гермиона, вдруг стала казаться слишком тесной, душной. Воздух густел, будто стены постепенно сжимались, не оставляя места для дыхания. Грейнджер сидела на краю кровати, теребя пальцами складки покрывала, и не могла понять: это сердце бьётся так громко или за дверью кто-то стоит? Отец вошёл тихо. Дверь не скрипнула, шаги не нарушили привычного порядка, но само его появление здесь, в её личном пространстве, куда уже давно не ступал ни он, ни мать, было похоже на вторжение. Корнелиус не сел, не подошёл, просто встал у окна, куда редко заглядывал свет. Сейчас его силуэт в полумраке казался выше и мрачнее, чем был в реальности. — Ты должна кое-что знать, — начал мужчина, и его голос звучал так, будто каждое слово давалось ему с трудом. Гермиона вздрогнула, но ничего не ответила. — Ты потомок древних созидателей рубиновых камней. Наверняка же изучала в Хогвартсе. Ты та, в ком должно пробудиться то, что утеряно, — продолжал он. — И задача вырастить тебя пала на нашу семью. Вернее… — на мгновение замолчал, будто слова застряли в горле, — твоя приёмная мать сама предложила это. — Внутри что-то оборвалось. Приёмная мать. Слово зазвенело, будто от разбившегося бокала. — Тебя хотели растить без образования, — отец сглотнул, глаза чуть блеснули в полумраке, — для определенной цели. И время этой цели вот-вот настанет. Гермиона слушала его, и каждая фраза превращалась в иглу, вонзающуюся в грудь. — А та опухоль, — Корнелиус всё же обернулся, встретился со взглядом дочери, и на его лице было столько вины, что она едва не задохнулась, — это наследие. Болеть будет ещё какое-то время, потом должно отпустить. — Должно? — Грейнджер выдохнула, но голос прозвучал резко, истерично, так, что даже ей самой стало страшно. Отец опустил голову, сцепив руки за спиной. Словно подсудимый, ожидающий приговора. — Нам самим немного позволено знать, Гермиона. Прошу… прошу тебя понять нас. Девушка не выдержала. Внутри что-то рвануло, и слова вылетели сами: — Понять?! Никто не хотел понять меня! Никто даже не пытался! — голос дрожал, но не от страха, а от ярости. — Вы все только и делаете, что врёте, скрываете, уходите от прямого ответа, как будто я — не человек, а какая-то кукла! — глаза наполнялись слезами, но она их сдержала, превращая влагу в жгучую злость. Руки сами тянулись к вещам — хотелось что-то схватить, швырнуть в стену, чтобы звук удара перекрыл это удушливое молчание. — Я вообще узнаю когда-нибудь правду? — выкрикнула Гермиона, чувствуя, как в горле образовался ком. — Когда придёт время, — сказал Корнелиус всё так же спокойно, но в этом спокойствии было что-то гробовое, мёртвое. Она усмехнулась криво, нервно, и фыркнула: — Когда оно придёт? Через вечность? Отец глубоко вздохнул, плечи его дрогнули. Он ответил коротко: — Уже совсем скоро. Тишина повисла между ними густая и вязкая. Её сердце билось так громко, что его, казалось, слышно на всю комнату. В одно мгновение этот разговор перестал что-то значить, будто его можно было перечеркнуть парочкой слов: — А теперь прошу тебя собираться на мероприятие, — отец произнес это сухо и вышел, аккуратно притворив дверь. Гермиона осталась одна. Снова. Грейнджер сидела и смотрела в пол, пока перед глазами всё плыло, будто от жара. Совсем скоро. Слова не выходили из головы, сжимали виски, вдавливали в кровать. Внутри всё дрожало, как струна, готовая лопнуть и полоснуть по пальцам. Её жизнь была не жизнью, а репетицией, вечной подготовкой к чему-то, что она не выбирала. Девушка сжала кулаки, ногти впились в ладони, и это ощущение боли оказалось даже приятным. Хотя бы оно было своим, а не навязанным. И только тогда она начала всё осознавать: нет, понять их она не сможет, никогда. Гермиона всегда знала — «родители» делали это специально. Снова и снова, именно перед балами, перед этими вымученными парадами улыбок и поклонов, подсовывали куски правды, которые переворачивали внутренний мир. Может, так было проще: отправить её под свет хрустальных люстр и заставить изображать, будто всё в порядке. Удобнее всего скрывать трещины «дочери» под шёлком и жемчугом. И она, чёрт возьми, справлялась. С каждым разом всё лучше. Вот только за это умение приходилось платить.

***

В комнате пахло пчелиным воском и духами матери, оставшимися на шали, перекинутой через кресло. В окне уже сгущались сумерки, тяжёлые, с лиловым отливом, а где-то далеко в саду хлопали ставни: ветер сегодня был резкий. Гермиона сидела у зеркала, и пламя свечей дрожало, делая лицо в отражении чужим, словно маска леди, которую вот-вот наденут на бал. Грейнджер стянула с рук старые перчатки. Ткань на подушечках пальцев была жёсткая от засохшей крови. Новые, запасные, лежали на краю стола. Она уже давно сгрызла ногти до мяса. Мазь, которой их мазали, была отвратительной на вкус, но теперь девушка ловила себя на том, что этот вкус начинал ей странно нравиться. Что боль и горечь стали маленькой привычкой, за которую можно спрятаться. Платье давило. Тугое, закрытое спереди и сзади, с высоким воротом и плотным корсетом. Такие носили только замужние женщины. Ах да… Намёк слишком очевидный. Каждая складка ткани напоминала об этом. И конечно, Том будет там. Она знала это заранее и сжала зубы от бессилия. Почему-то казалось, что всё связано: гримуар с тем ужасающим рецептом, страницы, которые он отдал ей, болезнь, что сжимала грудь. Родители что-то знали, и за их спинами стоял кто-то ещё. Кто-то сильнее, может, даже из королевской семьи. Её судьба была частью чужих планов, и никто не собирался спрашивать согласия. «Ну и пусть. Если обе стороны что-то хотят заполучить от меня — я стравлю их друг с другом», — эта мысль вспыхнула неожиданно и обожгла своей ясностью, потому что была справедливее всего, что с ней делали. Музыка заиграла ещё в коридоре. В зеркале на миг мелькнула служанка принимающей стороны, поправляющая ей волосы. Вздох, ровная спина, натянутая улыбка. Театр начинается. Зал ослеплял. Хрусталь люстр, золото рам, шелест платьев, резкие запахи духов, вино в бокалах — всё смешивалось в густой гул. Гермиону вывели вперёд, и она почувствовала, как взгляды вонзаются со всех сторон: скользкие, прожигающие, оценивающие. Её показывали, как выставочную куклу. Реддл показался почти сразу. В тёмно-карих глазах не было прежнего пыла, той опасной искры, от которой когда-то тесно стучало в груди. Он смотрел на неё холодно, сдержанно. Его рука легла на женскую талию слишком осторожно, словно между ними стояла невидимая стена. Вторая ладонь коснулась пальцев девушки и в этом не было ничего, кроме формальности. Грейнджер подняла голову, улыбнулась, как положено. Внутри же была пустота. Она не могла больше быть ничьей жилеткой. Не могла больше спасать чужие души, когда собственная трещала. «Я спрошу. Позже. Когда всё хотя бы чуть-чуть рассосётся». Музыка в зале звенела как натянутая струна, за которую кто-то слишком сильно тянул, и вот-вот она должна была лопнуть. Смех матери и Мираэль о замужестве разрывал Гермионе барабанные перепонки. Слова «королева будет признательна», «правильная судьба», «почёт для семьи» звучали как издевка. Горло свело, тошнота подступала к языку, и Грейнджер почти бегом вылетела на балкон, прикрываясь вежливым «подышать воздухом». Холодная ночь встретила словно пощечиной. Каменные перила хранили влажный запах сырости, где-то внизу шуршал ещё не растаявший первый снег, в воздухе пахло зимой и… дымом? Не тяжёлым табаком, а терпким, сладковатым, с оттенком вишни, почти вызывающим аппетит. Драко стоял у перил, повернувшись боком. В пальцах тонкая сигарета, красный огонёк выхватывал резкие линии лица, подсвечивал тень на скулах, скользил по светлым волосам. Он втянул дым медленно, с ленцой, и так же лениво выпустил в сторону ночи, словно весь мир был здесь только для него. Она застыла. — Блять, — вырвалось прежде, чем она успела подумать, и от этого всплеска несдержанности сразу захотелось зашить себе рот. Малфой повернул голову и выгнул бровь, заметно повеселев. Уголок губ дёрнулся в знакомой хищной усмешке. — А вот это неожиданно, — протянул он с нарочитой тягучестью. — Оказывается, Грейнджер умеет материться… И тебе привет. — Я… не это хотела сказать, — пробормотала девушка, чувствуя, как горят щеки. — Конечно, — хмыкнул Малфой, не веря ни на грамм. Медленно вытянул руку и протянул ей сигарету. Красный огонёк вспыхнул ярче. — Будешь? Она уставилась на него. — Что? — Сигарету будешь? Салазар, не тупи. — Я не курю, — вырвалось слишком быстро, слишком резко, будто оправдание. — Жаль, — вздохнул Драко, снова подтянув дым. — Думал, что решила немного побунтовать. Судя по твоим словам раньше. Гермиона нахмурилась. — Почему ты так решил? Парень выдохнул клубок сладкого дыма ближе к её лицу — не впрямую, а достаточно, чтобы запах вишни зацепил горло и лёгким головокружением отозвался в висках. — Показалось, что тебе это сейчас нужно, — сказал он тихо, почти серьёзно, но глаза оставались такими же прицельно-насмешливыми. Драко развернулся к ней полностью, облокотившись локтями о каменные перила, и качнул пальцами, в которых заманчиво тлела сигарета. Взгляд прямой, прожигающий, почти жёсткий, держал на месте. Музыка из зала звучала глуше, словно из другого мира. Зимняя ночь пахла дымом вишнёвых сигарет, камень под ладонями холодил кожу, а этот взгляд… наглый и выжидающий, никак не отпускал, будто поймал сердце в невидимые тиски. Гермиона впервые за вечер поняла, что дышит чаще, чем нужно. — Хотя давай, — вырвалось у неё неожиданно даже для самой себя. Слова повисли в воздухе, и отступать было уже невозможно. Малфой оторвался от колонны. Два шага и он уже рядом, слишком близко. В его движениях не было ни тени сомнения: вытянутая рука, новая тонкая сигарета между пальцами, а затем палочка. Гермиона на мгновение задержала дыхание, вспомнив, как давно не держала свою. Тепло от его ладони скользнуло по пальцам, и маленький красный огонек загорелся на кончике. — Не торопись, Грейнджер, — голос Драко был низким, мягким, почти интимным. — Медленно вдохни ртом. Девушка послушалась. Втянула осторожно, как будто боялась обжечься, и табак зашипел тонко. Горячий дым обжёг горло, проскользнул в лёгкие и закружил голову. На языке остался странный вкус: сладковатая вишня вперемешку с горечью, вязкой, как лекарство. Но головокружение оказалось… иным. Не резким, а почти ласковым, будто мир немного смягчился, потерял острые углы, и даже боль в груди, та привычная и жгущая, на мгновение отступила. — Не переживай, родителям не расскажу, — Малфой хмыкнул и лениво выдохнул клуб дыма в сторону. Гермиона подняла на него глаза. — А Волдеморту? — спросила она вдруг остро, исподтишка пытаясь ударить будто кинжалом. Парень замер. Похоже, не ожидал. На секунду в серых глазах мелькнуло что-то живое, уязвимое, и только потом парень тяжело вздохнул. — У меня не было выбора, Гермиона, — произнес тихо, но не отстранился. Да, возможно, у него действительно не было. Вот только это что-то меняло? Память не стиралась, как мел с доски. Грудь всё ещё пульсировала чужой болью, мысли всё ещё возвращались к его предательству. Но всё же… не всё можно было сдержать в себе. — Спасибо, — вырвалось хрипло. — За тот случай… в лазарете, — лучшим решением сейчас девушка выбрала просто сменить тему. Может, эти слова были нужнее ей, чем ему. Её признание. Её маленькая слабость. Грейнджер сделала ещё одну аккуратную затяжку. Дым снова скользнул в лёгкие, и в голове чуть-чуть полегчало, а сердце стучало уже не так громко. Девушка начинала понимать, в чём притягательность этого ритуала. В нем было странное облегчение, как будто мир на пару секунд перестал дышать в затылок. Малфой не ответил. Только смотрел. Слишком внимательно, слишком близко. Красный огонёк на сигарете в губах Гермионы тлел ровно, отражаясь в его глазах, и чувствовалось, что это молчание весит больше любых слов. — Это была последняя, Гермиона. Так что делись. Имя в его устах звучало непривычно мягко. Слишком ласково. Слишком… по-настоящему? Удивляло больше даже не это, а то, что он просил. Он, Драко Малфой, просил у неё. Гермиона задержала дыхание, ощущая, как мысль тянет куда-то вниз, в пропасть. Но почему бы и нет? Всё равно нечего терять. Возможно, это и есть последняя маленькая шалость, позволенная ей перед тем, как реальность снова сожмётся в кулак и утянет домой, туда, где не остаётся места дыханию. Грейнджер подняла руку, медленно, нарочно дразня, и поднесла сигарету к его губам. Кончик тлел багровым угольком, обжигая пальцы, но она не дрогнула. Едва привстала на носки, не давая прикоснуться, удерживая тонкую линию между дозволенным и запретным. — Либо с моей руки, либо никак, — тихо сказала девушка, и голос дрогнул, но это была игра — её маленькая победа. Он не отступил. Наоборот, с напором вырвал сигарету из пальцев Гермионы губами, обжигая кожу теплым дымом и железным упрямством. Его взгляд в этот момент был слишком прямым, почти прожигающим, словно он видел всё, что она пыталась скрыть. Драко сделал резкую затяжку. Кончик сигареты вспыхнул ярче, и в мужских чертах лица появилось что-то хищное. Затем шагнул ближе. В голове вспыхнула мысль, такая навязчивая, будто чужая: «Приоткрой рот, Грейнджер». И она, сама того не осознавая, подчинилась. Последняя стремительная затяжка и он выдохнул вишневый дым прямо ей в горло. Горячий, липкий, словно поцелуй до поцелуя. Это было уже слишком далеко. Возврата не будет. Она это понимала. Он — тоже. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, не двигаясь, и воздух между ними вибрировал, как струна. А потом — рывок. Словно обрыв, словно спасение. Они впились друг в друга губами так, как если бы в этом поцелуе действительно решалась их жизнь. Слишком горячо, слишком остро, слишком много боли и слишком много желания. И всё же, впервые за долгое время, не было ни прошлого, ни будущего. Только этот миг. Балкон, только что укрытый мягким шёпотом поцелуев и тёплой вишнёвой дымкой, теперь будто трещал по швам. Тьма за его перилами хранила ледяной воздух, а изнутри бальной залы доносился приглушённый смех, звон хрусталя и музыка, словно чуждая этому месту. В этом контрасте было что-то страшное: праздник жизни там и то, что творилось здесь. Гермиона прижималась спиной к холодному камню, дыхание сбилось в конец, губы всё ещё горели от Малфоя, а сердце билось так быстро, что отдавалось в висках пульсирующей болью. Тепло его рук не отпускало, а запах дыма и пряностей мешался с собственным страхом. — Нам не стоит здесь… — прошептала Грейнджер, дрожа, будто стыдилась самой себя. Но Драко не слушал. Его губы оставляли огненные отметки на шее, дыхание с каждой секундой становилось жарким, тяжёлым, и всё тело отвечало на каждое прикосновение. — Ты сама виновата, Гермиона, — сказал парень, и эти слова звучали не обвинением, а как приговор. И тут чужой голос разорвал пространство. — Она сказала, что хватит! — звук был режущий, как рвущаяся ткань. Гермиона резко открыла глаза. Мир пошатнулся. На пороге балкона стоял Том, тень от колонн падала на его лицо, скрывая одну половину, и от этого он выглядел ещё страшнее. Глаза Реддла светились чем-то слишком ярким для человеческих, а губы изогнулись в кривой усмешке. — Т-Том?.. — голос почти детский, полный ужаса и вины. Грейнджер попыталась шагнуть в сторону, но руки Драко захлопнули клетку вокруг неё. — Она сказала, что такое не стоит вытворять здесь, — повторил Реддл, делая акцент на последнем слове, и это «здесь» ножом повисло в воздухе. Драко же не шелохнулся. Только склонил голову чуть набок, затянулся еле заметно тем, что ещё тлело в пальцах, и выпустил остаток вишневого дыма в сторону. Его глаза встретились с глазами Тома. Серые против чёрных. Холод против огня. — Вижу, у тебя привычка подглядывать, — голос Малфоя был низким, нарочито спокойным, но в нём разгорались угли ярости. Гермиона чувствовала, как земля уходит из-под ног. В груди снова нарастало жжение — то самое, что предвещало боль. Грейнджер вцепилась пальцами в каменный бортик балкона, чтобы удержаться в реальности. Похоже, никакая музыка из зала уже не заглушит того, что назревает здесь. Балкон превратился в арену, а она — в ставку в этой извращённой игре. Свечи внутри зала горели слишком ярко, а здесь тьма и дым делали пространство тесным и вязким. Теперь воздух пах не только вишнёвой сигаретой, но и чем-то ржавым, железным, словно это был не балкон, а чёртово подземелье Слизерина. Том стоял у входа. Никаких лишних движений, только сжатые губы и тот взгляд, от которого хотелось одновременно броситься к нему и исчезнуть. Его голос сорвался с губ так, будто он сдерживал его слишком долго: — Гермиона… я же говорил, он опасен для тебя. Грудь сжало. Ей хотелось закричать, но из горла вышел лишь рваный, ядовитый смех: — Ну да. А потом избегать меня начал ты! Тишина врезалась в уши, звенела и давила. Том опустил голову. Плечи дрогнули, будто его ударили не словами, а заклятьем. Впервые в глазах мелькнуло то, чего она никогда не видела: поражение. Настоящее, не наигранное. В воздухе раздался смешок Драко. Грязный, самодовольный, режущий по нервам. — Выпусти меня, Драко, — голос Грейнджер сорвался на хрип. — Могу, — шепнул блондин, обжигая дыханием висок. — Но в итоге ты ведь сама останешься. Малфой держал девушку крепко, не давая сдвинуться, но резко вскинул руки ладонями вверх, словно сдаётся, вот только в этом жесте было больше вызова, чем в любом белом флаге. Его ухмылка больше походила на нож, обнажённый и готовый резать. — Том, ты так и не сказал, — Гермиона решила не обращать внимания, чтобы не потерять запал, — зачем тебе понадобились страницы с рецептом. Реддл поднял взгляд. Губы дрогнули. Молчание. Такое густое, что в нём можно было утонуть. Он искал слова, но каждый слог мог стать приговором. И тогда снова — голос Драко, ленивый, но в котором свистела сталь: — А правда, зачем, Реддл? — он выждал паузу и едва заметно облизал губы, наслаждаясь каждой секундой триумфа. — Ах да… точно, — его улыбка стала почти болезненной. — Тебя интересует она. Взгляд Тома вспыхнул огнём, и девушка почувствовала, как в этот миг два мира столкнулись. Его тишина причиняла боль сильнее любого крика. — Гермиона! — голос матери остановил всё, как удар плети. Её передёрнуло. В груди снова вспыхнула боль, заставляя слегка сгорбиться. Том сделал шаг, и его слова прозвучали неожиданно ровно: — Я видел… Но ради тебя… никому не расскажу. Маргарет застыла, когда открыла дверь балкона и шагнула ближе. Хватка её пальцев была ледяной, почти костлявой, где совсем не пахло материнской любовью. Она вцепилась в руку Гермионы, как в узду, и дёрнула её на себя. Девушка не успела даже взглянуть на Драко. Не успела понять, что сейчас преобладает в его лице: злость, триумф или боль. Всё смазалось. — Последний шанс, Грейнджер, — голос Малфоя ударил в виски гулом, будто ловушка, захлопнувшись прямо у неё под ногами. — Узнать правду. Здесь и сейчас. Девушка застыла. Холод пробежал по коже. Пальцы матери на запястье стиснулись сильнее, но Гермиона вырвалась, набрала воздух ртом и сорвалась: — Так скажи уже наконец! — крик слетел с губ хрипом, почти рычанием. — Боже, все только и делают, что кормят меня загадками! Даже ты, мама! Внутри дрожь, злость и отчаяние спутались в один ком, такой тугой, что она сама не знала, чем сейчас дышит. Драко же не дрогнул, наоборот — сделал шаг ближе. Серые глаза вспыхнули хищным блеском, очередная ухмылка медленно растянулась по лицу. — Хорошо, — вкрадчиво. — Ты хочешь правду? Держи. Ты — не дочь уважаемой семьи. Ты — всего лишь ингредиент. Главный. Без тебя камня не собрать. Камня, который исполняет желания. Твоё тело — формула. Твоя кровь — ключ. Твоя матка — самая дорогая вещь в мире. Слова врезались в неё, будто ножи на неудачном цирковом представлении, и остались там ржаветь. — Нет, — едва слышно прошептала Гермиона. — В рецепте… там не было про жертву. Только пара капель… — Тебе правда хватило ума поверить, что на этом всё? — Малфой фыркнул, глаза сузились, как у кота перед прыжком. — Думай дальше. Почему твои милые родители вдруг так вцепились в тебя? Почему лепили наследницу из девчонки, которая не должна была получить и крошки титула? Потому что они знали. Ты для них — не дочь. Ты инструмент. Том резко шагнул вперёд, пальцы побелели от напряжения, как мел, но слова застряли у него в горле. Он смотрел виновато и растерянно, как будто хотел защитить, но опоздал. А Маргарет… Маргарет не проронила ни звука. Гермиона чувствовала, как куски пазла сами встают на место, и от этого становилось тошно. Каждая мысль ломала сильнее, чем предыдущая. В груди жгло, глаза постепенно застилала пелена слёз. — Мы всегда тебя любили, Гермиона, — наконец прошептала мать. Голос тихий, полный фальши, как чужая колыбельная. Смех сорвался сам. Рваный и больной. — Любили? — она вскинула голову, слёзы блеснули на ресницах. — Но если я приёмная… если я даже не бастард… как, мать твою, я стала наследницей семьи Грейнджер?! Женщина отвела взгляд, ладони дрогнули, но слова так и не были сказаны в слух. Затем снова Драко… голос потрошил воздух, как горячий нож масло. — Ох, Грейнджер, — усмехнулся Малфой, в уголках глаз легли морщинки яда. — А вот здесь начинается самое интересное. — Я навёл кое-какие справки, — голос звучал слишком спокойно для того, кто пытался быть безобидным. Каждое слово, как ядовитая капля, падающая в воду, разъедала её изнутри. — Летом заболела королева. Очень неприятной болезнью. — Нет… — дыхание Гермионы сбилось, грудь сжало так сильно, что каждое слово было похоже на занозу. — Нет… Диана... — О да, — Малфой склонил голову, серые глаза сверкнули от удовольствия. — Здесь твои родители — всего лишь пешки. Мелкие фигуры в партии, которая куда… более королевская? — он смаковал слово, пока её сердце колотилось в висках. — Видимо, они берегли тебя для игры покрупнее, для ставок повыше, но теперь, похоже, время подходит к концу. Гермиона перевела взгляд, мать бледнела у двери, словно она держала что-то невидимое, и всё равно не отпускала. Том застыл рядом, лицо исказилось, но ни слова, лишь шаг вперёд. Именно эти два метра стали последней каплей. Девушка рванула к Драко, как будто только он был настоящим в этом вихре лжи. — Г-гермиона… — голос Тома глухой, виноватый, тянущий на дно. — Не смей! — выкрик сорвался из глубины. Слёзы и злость, боль и горечь переплелись в одно. Она больше не могла, внутри всё ломалось, но наружу рвалась только ярость. — И конечно, — Драко откинулся на колонну, как на спинку воображаемого трона, ухмылка росла с каждым словом, — твой ненаглядный жених всё знал. — Я пытался помочь, — Том шагнул ближе, голос дрогнул, и он всё равно старался протянуть руку. Малфой перехватил, ловко, как хищник, учуявший кровь: — Точнее, пытался помочь королеве. Принеся ей листы из гримуара самого Тёмного Повелителя, — он смаковал каждое слово, которое произносил здесь, словно горячим воском капал на кожу. Мир вокруг сузился до красных вспышек перед глазами. В груди горело так, что, казалось, она разорвётся пополам. — Пойдём со мной, — Драко шагнул ближе, голос стал ниже, мягче, но от этого казался только опаснее. — Со мной тебе помогут. Со мной никто не будет дёргать за ниточки и прятать правду за красивыми словами. — Не смей его слушать, Гермиона! — Реддл поднял руку, вот только в голосе не было прежней уверенности. Гермиона стиснула зубы. — По крайней мере, он не лжёт, — слова вышли шёпотом, но прозвучали громче любого крика. И в этот момент собственное сердце предательски сжалось, словно соглашаясь с тем, чего она боялась больше всего. — Тогда зачем Гримуар Волдеморту?! — голос Маргарет треснул, как витражное стекло, и в нём было не только отчаяние, но и страх, липкий, давящий, почти животный. — Он сделает с тобой то же самое, Гермиона! У тебя нет выбора. А семья, которая растила тебя, сделает всё, чтобы ты… — …умерла лучшей смертью? — Гермиона захрипела, смешок прорвался так резко, что она сама вздрогнула от его звука. Все звучало, как истерика, как сломанные рёбра от удара под дых. Болезненно и безнадёжно. — Вот в чём всё заключалось?! Не говорить мне ничего до конца? Тянуть, пока я не перестану задавать вопросы?! Грейнджер шагнула вперёд, пальцы дрожали, ногти впивались в ладони, пока из памяти не прорвался тот самый день. — Как в тот раз, когда мне было девять?! — голос снова сорвался на крик. — Когда вы заволокли меня к доктору и просто держали! Держали! Пока всё не закончилось? Воздух постепенно становился вязким с неотвратимостью занесённого над жертвой меча. У Драко изменилось лицо. Хищная ухмылка стёрлась, а в глазах мелькнуло что-то чужое. Он крепче сжал палочку в кармане, и в висках застучало: «Девять лет… охуеть…». Перед глазами вспыхнул лазарет Хогвартса и её крик: «Мамочка, пожалуйста!». Внутри будто разом всё перекосило. — Тебя не должны были узнать… — мать не смотрела на дочь, потому что знала, что каждое слово сейчас станет острой иглой. — Твоё родовое пятно… оно слишком заметное. Его нельзя показывать миру. Оно встречается лишь у… — Мне было девять лет… мам… — голос Гермионы захлебнулся, слёзы прорвались, катились солёными дорожками, будто кожа сама истекала болью. — Боже… я… — Гермиона, — тихо вмешался Том, едва сохраняя сдержанность, но его голос резанул, как скальпель. — Давай… давай просто зайдём внутрь. Всё обсудим спокойно. — Спокойно?! — она почти закричала, срываясь, словно у неё выдрали почву из-под ног. — Ты серьёзно?! — Да… — выдохнул Реддл, делая шаг ближе, как будто взглядом мог вернуть её назад. Но Драко рванул на себя пространство очередным смешком. — Обсудить? — голос Малфоя звучал низко, насмешливо, где трещало напряжение. — С ними? С этими двумя… — он кивнул на Маргарет и Реддла. — Посмотри, у них глаза ледяные, Грейнджер. Им плевать, что ты чувствуешь. Всё оборвалось. Гермиона почувствовала, как внутри что-то хрустнуло, как если бы треснула не грудь, а сама душа. Слёзы больше не текли, они жгли, как кислота. Девушка дрожала, дыхание рвалось, сердце билось в горле, и весь мир сузился до одного: никто не хотел правды. Малфой шагнул ближе, в глазах мелькнула какая-то дикая решимость. — Идём со мной. Сейчас. Пока они не успели. Почему-то сейчас слова человека, которого в начале года она пыталась избегать всеми силами, показались девушке спасением. Спасением от всего ужаса, который происходил на этом несчастном балконе.