Часть 15

Гермиона в тот момент не думала, — да и вряд ли мозг был способен вырвать из вереницы мыслей хоть одну связную, — просто схватила Драко за руку. За ту самую, холодную и твёрдую, к которой за последние недели привыкла больше, чем к чьим-либо обещаниям, и позволила оттащить себя прочь. Решение родилось не в голове, а в вонзившейся в затылок панике. Остаться здесь — значило превратиться в наглядный эксперимент для чужой политики, в куклу на цепочке королевских аристократов. Необходимо было позволить себе вдохнуть. Ощущение трансгрессии всегда было похоже на ходьбу по краю обрыва: в одну секунду земля под ногами держит тебя твёрдо знакомой опорой, в другую — всё будто исчезает. Они уже стояли у ворот дома Малфоев: старый камень, резной орнамент и запах земли. Мороз резал нос, мелкие снежинки мгновенно таяли, сползая каплями по коже. Грейнджер присела на ближайшую скамейку, потому что ноги перестали слушаться. Девушка позволила себе сгорбиться до колен, закрыв распустившейся прической лицо. Внутри всё болело, но не от шока, а от чего-то глубже. В области груди что-то сжалось и не хотело больше дышать в ритме со всем телом. Сердце? Да, оно билось по-другому: тяжело и глухо, где с каждым ударом крошилась надежда. Малфой стоял рядом в полумраке, не делая резких шагов. Его профиль был почти неподвижен, но ожидание у него в глазах становилось живым и жалким одновременно. Парень не стал спрашивать или что-то объяснять, просто смотрел. Давал ей пространство, которое так было нужно: не принуждал к ответам, не давил заботой, не требовал немедленного решения. Гермиона сжала голову ладонями, пальцы впивались в корни волос, запутываясь в прядях. Подол платья испачкался в земле и неприятно лип к лодыжке, слегка отдавая холодом. Вокруг шуршала листва, шелестел едва слышно ветер, далёкие фонари желтели невнятными пятнами. Сейчас мир был прост: холод, запах сырой листвы и собственное, сильное, вызывающе настоящее дыхание. — Меня убьют? — голос прорвался как шепот из глубины и показался чужим, внезапно тонким и почти до смешного утончённо-испуганным. — А ты хочешь? — он ответил сразу, без колебаний, вопросом на вопрос. Слова были короткими, без пощады, но и без жестокости, лишь интерес, который и держал на краю. Гермиона посмотрела на его ладонь. Привычная, тёплая от недавно перенесённого действия. Малфой не одёргивал руку, держал свободно. Там, в этой спокойной тишине, она впервые подумала, что смерть — это не только конец, но и обещание покоя. Мысль становилась отвратительно соблазнительной. Ей хотелось ответить: «Да!» — потому что устала от лжи, от неожиданностей, от боли, которая прижилась в ней, как отдельный организм, и начинала разрушать, как паразит. Но в ответ на этот порыв пришло другое чувство — маленькое, пугающе тёплое, как пламя от вишневой сигареты Малфоя: какая-то робкая надежда. Надежда, что не всё окончено, что можно ещё дернуть за ниточку и выбежать в другой мир. Надежда, что есть человек, у которого хватит наглости и ума влезть в костлявые коридоры власти и выцарапать правду. Драко стоял и смотрел так, будто уже решился на это. Грейнджер не ответила сразу. В груди всё ещё пекло, и от этого ответа не родилась бы никакая конструктивная фраза. Вместо слов Гермиона взяла и сжала его руку сильнее, но не в жесте страха, а от решимости. Пусть это было импульсом, глупостью, побегом, но это был её побег. — Хорошо, — прошептала девушка наконец, и в голосе было столько же испуга, сколько решимости. — Я с тобой. Он кивнул почти незаметно. Потом медленно поднял Грейнджер за руку, помогая встать. Дом Малфоев распахнул тяжёлые двери, втягивая их в тёплый воздух с запахами каминной сажи и скользкой лаковой мебели. За ними мир внешних правил оставался прежним, но где-то внутри Гермионы что-то окончательно треснуло, и за этой трещиной теперь проросла тропа, ведущая в неизвестность. Холл особняка встретил их тишиной настолько натянутой, что казалось, будто вот-вот задрожат стены. Люциус появился почти сразу же из-за поворота коридора, приближаясь мягким скользящим шагом. Его глаза расширились от неожиданности, но лишь на секунду, мгновение спустя невозмутимая маска вернулась на место. Он склонил голову чуть вбок, почти любезно, и жестом пригласил войти. — Прислуга, чай и что-нибудь съестное, — сказанное прозвучало так, будто приказ был отточен годами и не допускал никаких обсуждений. Малфой Мэнор жил своим мраком. Слабый свет от свечей, застрявший в тяжёлых портьерах, будто не смел трогать углы. Вензеля на тёмных панелях стен смотрелись как чьи-то застывшие гримасы. Горничные двигались быстро, пряча взгляды, будто любое замедление могло стоить им жизни. От них тянуло запуганностью, как запахом сырости, будто сама атмосфера особняка учила их не дышать громче, чем дозволено. Гермиону отвели в гостиную, где стояли кресла с высокими спинками, в которых человек утопал, как в мягком капкане. Грейнджер села, руки сами собой беспокойно сжались на коленях, пока отец и сын отошли поговорить. В голове лишь роились догадки, о чём именно. Люциус, наверняка, благодарит сына за какое-нибудь «успешно выполненное поручение». Что это было для неё самой, спасение или новая клетка? Мысль о том, что её судьба обсуждается где-то там, за дверью, без неё — жгла хуже всего. Двери скрипнули, и в комнату вошли Малфои. Они переглянулись: в глазах Люциуса скользнула холодная одобрительная искра, в глазах Драко что-то другое, слишком личное. Они сели напротив, как будто заседание только начиналось. Вот только Гермиона не выдержала паузы. — Когда он придёт? — голос прозвучал резче, чем хотелось, поэтому дрогнул от напряжения. Люциус слегка поджал губы, разглядывая гостью, словно пытался на глаз прикинуть, выдержит ли она правду. — Сейчас у Тёмного очень много дел, — спокойно произнёс он. Мысли Гермионы сами выдали имя: Гарри. Всё связано. Сейчас всё всегда было связано с Поттером. — Поэтому Лорд придёт только через неделю. А пока ты можешь оставаться здесь… сколько пожелаешь. «Сколько пожелает Тёмный», — механически поправила она в голове. Понятие «свобода» давно стало пустым звуком. Ей выделили отдельные покои. Комната была просторной, но не уютной: высокие окна, тяжёлый балдахин над кроватью, камин, который трещал лишь иногда. Всё казалось чужим и чуждо холодным. Она почти не ела. Дни превращались в вязкое болото: сон, слёзы, короткие минуты, когда казалось, что кто-то рядом. Иногда просыпалась от ощущения чужой руки на лбу или мягкого давления пальцев на запястье, проверяющих пульс. Но всякий раз, когда она открывала глаза — никого. Время потеряло очертания, пока однажды не раздался крик. Голос матери. Тот самый, знакомый до дрожи, до крови под ногтями, только теперь он звучал искажённо, будто что-то внутри уже надломилось. Грейнджер поднялась, босые ступни ударились о холодный каменный пол. Мир качнулся, в груди защемило так сильно, что пришлось ухватиться за край кровати. Но зов повторился. Занавески окон тяжёлые, почти гробовые, девушка рванула их в сторону, и холодный воздух тут же вцепился в кожу. За воротами сцена, которую нельзя было развидеть. Маргарет с красным лицом, волосы выбились из идеальной причёски, она кричала, что-то рвала руками в воздухе. Рядом отец, мрачный, как статуя. И… Реддл? Том стоял за их спинами, слишком неподвижный, глаза горели, но не яростью, а чем-то хуже. А ещё чуть поодаль, почти в тени его тётка, с глазами, которые не моргали вовсе. Мир сжался до одного звука — хриплого крика матери: — Верните её! Верните мою дочь! Гермиона прижала руку к груди, будто могла удержать то, что изнутри рвалось наружу. Вены под кожей налились алым, пульс ударял так, что виски раскалывались. Казалось, всё тело сейчас пойдёт трещинами. Внизу, у крыльца, появился Люциус, холодный и собранный, будто крик матери был всего лишь надоедливым шумом. Его шаги звучали размеренно, не торопясь. За ним — Драко. Серые глаза сразу поднялись на окно, и Гермиона отшатнулась, отчего её сердце ещё сильнее врезалось в рёбра. Маргарет хватило одного взгляда на стены дома, чтобы понять. Она сорвалась на новый крик, голос превратился в вой, в котором слишком много боли, чтобы его можно было вынести: — Верните мне ребёнка! Она не ваша, слышите?! Гермиона обняла себя за плечи, дрожь прошила каждую клетку. Девушка не знала, от чего было хуже: от боли в груди или от того, что мать кричала так, словно сейчас разорвётся сама. А Люциус лишь стоял по другую сторону, руки за спиной, и этот покой становился страшнее любого удара. Драко рядом с ним чуть напрягся, будто рука в любой момент готова сорваться к палочке, но он не сделал и шага. Она отпрянула от окна и осела на подоконник, тяжело дыша, будто воздух превратился в стекло. Никто не спросил. Никто и не собирался спрашивать. Гермиона была и остается вещью: чьей-то дочерью, чьей-то пешкой, чьим-то будущим камнем. А мать внизу всё ещё кричала. Каждый звук от родителей рвал Гермиону изнутри на куски. — Непозволительно, чтобы молодая незамужняя леди находилась несколько дней в доме чужого мужчины! — голос отца, обычно строгий и сдержанный, теперь сорвался на рев, режущий холодный воздух. — Это вы про себя? — лениво бросил Драко, будто обронил яд с языка. Его ехидный смешок прозвучал так громко в тишине, что даже вороны с ближайших деревьев вспорхнули, и Корнелиус, словно в ответ, сделал ещё один шаг. Но мгновенно — холодный блеск палочки Люциуса. Сухой щелчок железного замка ворот, и кончик древка упёрся прямо в висок отца. Тот застыл, дыхание сбилось, в глазах металось бешенство и страх. Несколько секунд и мужчина отступил назад, стиснув зубы. Взгляд главы Малфоев оставался ледяным, как проклятый лёд, к которому невозможно прикоснуться, не испытав боли. Гермиона стояла за толстыми шторами, пряча лицо в складках тяжёлой ткани, едва осмеливаясь выглянуть наружу. Из-за стекла всё казалось нереальным: серое небо, смятый гравий под ногами, высокие чёрные ворота, через которые уже не было пути назад. Её родители такие чужие, такие взвинченные, и Том с тёткой — неподвижные фигуры за их спинами. У Реддла руки за спиной в молчаливом жесте неизвестной угрозы, глаза сузились и, блестя, изучали всё вокруг с мнимым ощущением, будто ситуация под контролем. Люциус наклонил голову к подошедшей Маргарет, слушая вполголоса, и кивнул. Всё выглядело так, будто решение принято заранее, будто он лишь ждал нужного момента. Отец Драко шагнул в сторону, и в этом жесте было приглашение, вежливое, но без права отказаться. — Войдите, — произнёс Люциус так спокойно, будто не только крики, но и сама буря не имели никакого значения. Гермиона отпрянула от окна, сердце снова ударилось в рёбра с такой силой, что на мгновение она потеряла дыхание. Девушка бросилась к двери, едва не запутавшись в подоле, и со всей силой захлопнула, поворачивая ключ до упора. Затем прижалась лбом к прохладному дереву, стиснув зубы и стараясь заглушить дрожь в пальцах. Но вскоре послышались шаги, ровные, спокойные и сдержанные. И голос. — Твои родители пришли, — Драко остановился у самой двери. Малфой говорил тихо, почти лениво, вот только от этого было только хуже. Он попробовал повернуть ручку, но, почувствовав сопротивление, сразу же отпустил её. — Тебе нужно выйти. Всего на пятнадцать минут. — Зачем? — голос дрогнул, перейдя на шёпот. — Примерить кольца, — хохотнул Малфой, будто это был пустяк, мелочь в бесконечной череде кошмаров. Почему-то Гермиона рассмеялась. Слишком резко, слишком громко, словно смех вырвался вместо крика, который она так долго держала внутри. Смех становился истеричным, горьким, но он отозвался эхом в тишине, и на мгновение даже стало легче. Драко, удивлённый, тоже коротко усмехнулся, будто подхватил безумие, поддержал на той грани, где уже не было возврата. Спустя какое-то время Гермиона всё же вышла. Коридор тянулся бесконечно, длинный и мрачный, с тусклыми факелами на стенах. На полу скрипели доски, и каждый звук отдавался в груди. Родители уже ждали дочь в гостиной. Сразу же кинулись навстречу, протягивая руки, губы зашептали имя, вот только она оттолкнула их. Резко, но даже так обожглась от прикосновений. И села напротив, на тяжёлый дубовый стул, покрытый узорами в виде переплетённых змей. Глаза Грейнджер сухие, но сердце жгло так, будто она проглотила раскалённый уголь. — Закончим с этим быстро, — голос Люциуса прозвучал твёрдо, ломая тишину. Глава семьи Малфоев поднялся, каждое движение медленное и размеренное, как будто всё происходящее не более, чем церемония, которую он репетировал много раз. Мужчина достал шкатулку. Чёрное дерево, тёмные завитки орнамента, где внутри, на бархатной подушке, лежали два кольца. Холодные, блестящие, и в их свете было больше приговора, чем праздника. Люциус протянул оба украшения: одно Тому, другое Гермионе. Мир замкнулся в этом жесте. Воздух становился тяжёлым, дыхание застревало в горле. Гермиона посмотрела на кольцо, и показалось, что оно тяжелее всего, что она держала в жизни. Не украшение — оковы. И всё это происходило на глазах так буднично, словно речь шла о покупке мебели, а не о том, что могло остаться с ней до самого конца. Том молчал, когда кольцо скользнуло на палец легко, будто само нашло дорогу, будто всегда там и должно было быть. Реддл лишь опустил глаза, и в этой тишине было что-то мрачное и обречённое. Никакой радости, никакой победы, лишь пустота и напряжение, от которого воздух в гостиной становился тяжелее. А вот Гермиона… кольцо даже не доходило до первой фаланги. Она пыталась раз за разом, но металл будто сопротивлялся, сжимал палец, словно отталкивал. С каждой попыткой кровь всё сильнее приливала к лицу, сердце стучало громче, и наконец она выдохнула: — Оно… не налезает. Тишина. Хрустящая и вязкая. Все взгляды в комнате обрушились на неё. Люциус, до этого неподвижный и спокойный, медленно перевёл взгляд на Драко, стоявшего у окна. — Какая жалость, — голос мягкий, почти мелодичный, но в каждом слове чувствовалась насмешка. — Видимо, я неправильно снял мерки. Парень поцокал языком и поднял руку к губам, задержав пальцы у лица так, словно держал невидимую сигарету. Гермиона могла поклясться, что могла услышать фантомный щелчок огнива и вдох дыма. — Смешно, — пробормотал Драко, не оборачиваясь. С этого всё началось. Сперва холодные реплики, потом резкие слова. Вскоре в комнате стоял настоящий гул, затем спор, переходящий в скандал. Слова били о стены так громко, что прислуга сбилась где-то за дверями, боясь издать даже шорох. Сначала от специально подстроенной ловушки для дочери, затем о драгоценностях, а потом и вовсе о похищении наследницы известной семьи. Люциус отвечал твёрдо, словно точки ставил в каждой фразе: — Если вы не хотите проблем с Тёмным лордом — убирайтесь. И передайте королеве, что ей придётся найти другой способ выздороветь. Его глаза выражали равнодушие, и это «выздороветь» прозвучало особенно жёстко. Маргарет, бледная, с каменным лицом положила на стол письмо. Белый конверт с аккуратным почерком и маленькой печатью. — От Дианы, — подчеркнула она, — никто не вскрывал. Слова резанули. Диана… Имя, которое до боли связывало прошлое и настоящее. Гермиона резко повернулась к Драко, голос сорвался на нетерпение: — Когда ты говорил… королева заболела? Малфой оторвал взгляд от окна, медленно, нарочито лениво. Поднял бровь, бросил взгляд на родителей Грейнджер, будто подтверждая свои слова: — Летом. Поправьте меня, если это не так. А что? У Гермионы внутри что-то щёлкнуло. Летом… Диана заговорила с ней именно тогда. Всё становилось на свои места. Слишком точно, слишком болезненно. И от этой догадки было уже не больно. Почти. Только пустота и глухая ярость, копившаяся годами. Она взяла письмо и, не раздумывая, разорвала его на клочки. Белые ошмётки разлетелись по столу, по полу, снегом осели на коленях матери. Девушка сжала ладонь и с мёртвой улыбкой вручила обрывки обратно. В лицо той, что ещё недавно называла её дочерью. Маргарет застыла с удивлённым взглядом, но слов не было. Грейнджер поднялась, развернулась и ушла. До своей комнаты шаги были твёрдые, спина держалась прямо, лицо не выражало ни единой эмоции. Она терпела до тех пор, пока не захлопнула дверь и не упала на постель. Тогда раздался крик. Глухой, надрывный, в подушку, чтобы никто не услышал. Она рвала криком горло, царапала ногтями ткань, кусала губы до крови. Всё внутри трещало и рушилось, превращая душу в пустую скорлупу. *** Ночь была вязкой, промозглой, и казалось, что даже стены дышат холодом. С момента, как приходили родители, прошло уже несколько дней. Гермиона проснулась не от кошмара, а от пустоты в теле. Губы пересохли, горло жгло от жажды, а желудок жалобно сжался, напоминая о себе голодом. Но больше всего мучило ощущение, что холод поселился внутри. Грейнджер лежала, кутаясь в одеяло до подбородка, но ткань была ледяной, и сколько бы она ни ворочалась, теплее не становилось. Девушка не выдержала. Поднялась, накинула на плечи второй плед и босыми ступнями коснулась пола. Каменные плиты были такими ледяными, что пронизывающим холодом обожгли кожу. Гермиона поморщилась, но не остановилась, казалось, что если она останется в кровати ещё хоть минуту, то просто умрёт от переохлаждения. Каждый шаг вниз по лестнице отдавался скрипом, слишком громким для ночной тишины. Гермиона замирала, боясь, что разбудит кого-то. Слабое мерцание огонька на первом этаже притягивало, как маяк. Девушка спустилась по лестнице и заметила тонкую полоску света, вытекающую из-под приоткрытой двери в коридоре. Комната рядом. Не кухня. Что-то другое. Грейнджер замерла, прижавшись к холодной стене, и несколько секунд слушала. Дом молчал. Ни шороха, ни шагов, только едва уловимое потрескивание свечи или камина за дверью. Желание согреться пересилило осторожность. Она медленно двинулась к источнику света, сердце стучало так громко, что казалось, его услышат раньше, чем шаги. Рука коснулась дверной ручки. Металл был холодным, и это прикосновение заставило содрогнуться. Девушка слегка приоткрыла дверь, заглядывая внутрь. В маленьком помещении сидел Драко спиной к двери, в полутьме, освещённый лишь тусклым светом нескольких свечей и жаром крошечного камина у стены. Лопатки двигались ритмично, точно отмеряя такт тонким и уверенным движениям рук. Металл звякал приглушённо, будто что-то шептал. Гермиона сразу поняла — он что-то мастерил. Девушка слышала, что ювелирное дело — это всегда кропотливо, бесконечно долго, и требует концентрации, будто вся жизнь сводится в одну точку, в одно движение пальцев. И сейчас это выглядело именно так. Его руки работали ловко, аккуратно, а свет огня облизывал каждую линию, словно подчёркивая их тщательность. Грейнджер вдруг поймала себя на том, что стоит и буквально заворожено смотрит, как напрягаются мужские плечи, как по ним пробегают тени. В этом было что-то притягательное. Непозволительно притягательное. Она не хотела мешать. Не хотела, но уже нарушала правила просто тем, что подглядывала. Если бы мать узнала, сколько всего за последние дни она сделала не так, начиная от слов и заканчивая этим самым подглядыванием за юношей в ночи, Гермиона уверена, Маргарет упала бы в обморок уже после первого признания. — Хватит там стоять, Грейнджер, — голос Драко нарушил тишину так внезапно, что девушка вздрогнула. Снова. Он, как всегда, застал её врасплох. Она не знала, что сказать. Слова просто рассыпались в голове, и всё, что девушка делала эти последние минуты, — пялилась на спину Малфоя, будто в этом было что-то запретное. Гермиона резко выдохнула и, собравшись, выпалила первое, что пришло в голову: — Я… — надо что-то придумать, чтобы это не выглядело так, будто она шпионила за ним. — Я искала, чем можно согреться, — наконец-то вспомнила. Драко чуть повернул голову, свет притягательно скользнул по линии щеки. В его голосе не было насмешки, только спокойная констатация: — Точно. У тебя же нет палочки, — парень положил инструмент, не отрывая взгляда от камня в пальцах. — Ну, здесь довольно тепло, — Драко говорил так просто, будто не замечал, что каждое слово отдавалось в ней тягучим эхо. Не понимал, что её нервы — это тонкая нить, и любое движение может сорвать её окончательно. — Я не кусаюсь, Гермиона, — добавил он чуть мягче. Грейнджер сделала шаг вперёд. Даже не заметила, в какой момент переступила порог, только осознала себя уже внутри комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Зачем? Не знала. Но показалось, будто иначе никак. Мастерская оказалась крошечной и странно уютной. Воздух пах металлом и чем-то терпко-сладким, будто древесиной, которую недавно жгли. На узком деревянном столе, заваленном инструментами, рассыпались мелкие осколки камней, обломки оправ, изящные цепочки, блестящие в свете огня. На стенах висели старые чертежи, пожелтевшие от времени. В углу гудела печка, согревая воздух вместе с камином, но всё равно казалось, что холод ночи стелется по полу, как тень. Гермиона стояла у двери, ощущая, как сердце бьётся в горле. Она понимала — сделать шаг назад уже будет слишком сложным. Почти невозможным. Грейнджер подходила ближе, не отрывая взгляда от спины Драко. Его плечи двигались размеренно, дыхание было глубоким, будто ровный ритм работы отгородил его от всего мира, и появление здесь Гермионы ничуть его не заботило. Когда она оказалась почти рядом, в слабом дрожании свечного света увидела, что в его руках поблескивало кольцо. Её кольцо. Обручальное. Металл подмигнул тускло и зловеще. Наверное, он возился с ним всё это время, подгоняя под размер. Девушка опустилась на скрипучий деревянный стул рядом, стараясь двигаться так осторожно, будто любое резкое движение могло разрушить эту хрупкую тишину. Села, не отводя взгляда от лица Малфоя. Острые мужские черты словно вырезались в полумраке: скулы, прямой нос, подбородок с еле заметной ямочкой. Но больше всего глаза… сосредоточенные, упрямо опущенные на кольцо, как если бы в нём содержался весь смысл мира. — Пялиться вот так в открытую на людей — дурной тон, леди Грейнджер, — произнёс он ровно, даже не взглянув на неё. Гермиона вздрогнула от этих слов. Почему он заговорил с ней так? Нарочито чуждо, словно между ними была бездна, которую Драко намеренно углублял? Или опять играется? Она стиснула пальцы, но промолчала. — Прошу, дайте мне руку. Я подогнал по нужному размеру, — продолжил Малфой, не меняя интонации. Сердце снова дало о себе знать, заходясь какой-то нетерпеливой, нездоровой дрожью. Его пальцы в перчатках коснулись кожи. Первое, что она ощутила — холод. Как будто вместо руки её коснулась сталь. Внутри стало неуютно. Кольцо мягко скользнуло на палец так, словно всегда принадлежало ей. — Вижу, село идеально, — сказал Драко, вот только теперь он позволил себе задержать её руку чуть дольше, чем требовалось. Чуть поправил, словно невзначай продлевая прикосновение. Гермиона не могла понять, что это было… проверка? Игра? Демонстрация власти? — Можете идти. Одеяла находятся за дверью напротив, — добавил он всё тем же официальным тоном, отрезая их, видимо, фантомную близость, как ножом. Она замерла, растерянная. Всё это время он держал её здесь, буквально заставил переступить порог мастерской… только ради того, чтобы примерить кольцо? Чтобы посадить на палец этот холодный ободок металла, как ошейник? Тусклый свет свечей дрожал, как будто подслушивая их диалог, и отбрасывал длинные тени на стены мастерской. — Даже не посмотрите на реакцию заказчика, мистер Малфой? — её голос прозвучал, чуть дрогнув, но с ядовитой насмешкой. Драко не поднял глаз. Его не удивила даже несвойственная Грейнджер интонация, будто в этот самый момент не происходило ничего особенного. Он лишь продолжал смотреть на кольцо так, будто видел в нём что-то большее, чем простую безделушку. Словно оно было ответом на все вопросы, которые она даже не смела задать. — В этом нет необходимости, — холодно и ровно бросил он. Гермиона сорвалась словно пружина, сжатая до предела. Она рывком стянула это грёбаное кольцо с пальца. Металл будто сопротивлялся — слишком гладко сел, слишком идеально подогнан, но всё-таки поддался. С глухим звоном оно ударилось о стол, а потом покатилось куда-то в темноту. На секунду ей показалось, что она сорвала удавку с горла. Грудь с силой вздыбилась, вдох обжёг лёгкие. И, о да, ей понравился этот эффект. Синева в глазах Драко вспыхнула в отблесках свечи. Не злость, не презрение, а скорее удивление. Будто не ожидал от неё такой дерзости. — Оно отвратительно, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. — Я не стану его носить. Пауза повисла густая, как смола. Малфой моргнул медленно, будто переваривал слова, и в итоге произнёс всё тем же бесстрастным голосом: — У вас нет выбора, леди… — Прекрати меня так называть! — крикнула она, полностью наплевав на тишину в доме. — Меня тошнит от этой семьи! От этой роли, куда меня запихнули, как новый дом… или как это кольцо! — слова вырывались сами, слишком горячие, слишком острые. В груди жгло, горло саднило, а к глазам подступали слёзы. — Я никогда не стану равным человеком для «родителей», — почти выкрикнула, осознав что это признание было не только Драко, но и самой себе. Тишина после её вспышки была настолько плотной, что казалось, она слышит, как, плавясь, трещит воск в подсвечнике. Свеча мигнула, будто почувствовав напряжение, и комната на секунду погрузилась в зыбкий полумрак. Драко всё это время молчал. Его глаза следили за каждым движением, за каждым дрожащим вздохом, и это молчание давило куда сильнее любых слов. Когда первая, непослушная слеза сорвалась и скатилась по щеке Гермионы, он поймал её ладонью, тёплой и уверенной, обжигающей внезапной близостью. Девушка вздрогнула, открыла глаза, встретившись с его взглядом. Малфой зубами стянул перчатку со второй руки, и этот жест показался в густоте тишины слишком резким, почти животным. — Слёзы тебе ни к лицу, Гермиона, — парень сказал тихо, и от того, как он произнёс имя, захотелось вдруг улыбнуться, будто это перерастало во что-то большее. Драко самодовольно ухмыльнулся, двинулся ближе, отчего стул скрипнул под его весом. Пространство между ними таяло с каждым его наклоном. Малфой нависал, обволакивал собой, пока дыхание Грейнджер сбивалось от предчувствия и дрожащего где-то в животе волнения. Лицо было всё ближе, губы почти касались друг друга. Но вдруг он резко отпрянул, оставив во рту привкус разочарования. — Жаль только, что Реддл целуется лучше, — бросил парень с нарочитой холодной ухмылкой. — Боже… Малфой! — Гермиона закатила глаза, но не выдержала и сама развернула его лицо к себе, пальцы мягко коснулись щеки. Она чувствовала тепло кожи, гладкость и силу подушечки скулы. — Ты лучше Тома, ясно? Если бы… — слова оборвались комом в горле, от чего пришлось сглотнуть. — Если бы тебя здесь не было, я бы вообще не зашла сюда. Драко прищурился, в глазах блеснула дикая насмешка, но руки остались послушными. Он поймал её запястье, обхватил тонкую кисть руки и повернул ладонью вверх. Губы почти коснулись пальцев, но вместо поцелуя Драко наклонился и осторожно прикусил фалангу безымянного. Острая, неожиданная боль отдалась жаром в голове. Гермиона громко шикнула и замерла, поймав себя на том, что не может отвести взгляд. Малфой задержал палец в зубах, ухмыльнулся ещё шире, а потом едва коснулся кожи кончиком языка. Всего лишь миг — и этого хватило, чтобы отозвалось пожаром где-то глубоко внутри, чтобы дыхание стало рваным. Он смотрел прямо в глаза, наслаждаясь реакцией, словно каждое её движение — это ещё одна победа в игре, которую парень вёл, следуя только своим правилам. Свечи в мастерской уже догорели наполовину, вытягивая тонкие золотые нити света, но казалось, что воздух здесь сам загустел, задрожал от напряжения между ними. Маленькое помещение с низким потолком будто сузилось ещё больше, и стены придвинулись вплотную, оставляя только их двоих, переплетённых одним дыханием. — Говоришь, искала, чем можно согреться… — голос Драко прозвучал ниже, чем обычно, с глухим оттенком, от которого по позвоночнику Гермионы пробежал ток. Он двинулся ближе, но не так, как раньше, теперь намеренно, выверяя каждое движение, заставляя Гермиону решать: отойти или податься навстречу. Девушка выбрала второе. Тело сдалось раньше головы. Она встала, нависая над ним, холодные пальцы коснулись его щёк, словно ища подтверждения того, что парень настоящий, что это не очередной кошмар. Драко поймал её руки и не отпустил, удерживая их на своём лице, намеренно замыкал у себя. — Мне холодно, Драко, — выдохнула просьбой прямо в губы. Это и стало спусковым крючком. Он рванулся к ней, как будто ждал именно этих слов. Пальцы впились в затылок, пропуская между костяшками спутанные кудри. Малфой прижал девушку к себе резко, без шанса вырваться, и мир в тот момент начал исчезать. Оставался лишь вкус его губ, горьковато-пряный запах дыма, который всё ещё тянулся от одежды, и безумное, сбивчивое биение сердца, которое — она не могла понять — принадлежало себе или ему. Становилось теплее. С каждой секундой, с каждым движением. Но этого было недостаточно. Огонь внутри Грейнджер не унимался, наоборот — жадно разрастался, требуя ещё, заставляя вцепляться в Драко сильнее. И словно почувствовав жажду, он коснулся её спины, отыскивая пальцами ту самую символическую шнуровку халата. Пару мгновений — и тонкая ткань послушно поддалась, скользнув вниз, как вода. Гермиона дёрнулась, рефлекторно сжимая руками сорочку у груди, чтобы не дать ей упасть. Лёд страха хлынул в грудь вместе с жаром. Она подняла глаза и наткнулась на светло-голубой взгляд. Драко не отводил глаз, не отступал. Смотрел так, будто видел всё насквозь, будто читал каждый испуганный вдох и каждую судорогу. Но в этом взгляде не было жалости. Лишь безумный, пугающий голод и тихое, невыразимое обещание, что отступать он больше не собирался. Мастерская будто дышала вместе с ними. Воздух становился густым, пряным от запаха плавленного металла и воска свечей, от которых свет резал полутьму золотыми клиньями. Гермиона ощущала, как стены давят, сжимают их в тиски, но именно эта теснота оправдывала всё происходящее. Здесь не было никого, кроме них. — Всё хорошо, — голос Драко звучал низко, с хрипотцой, будто сдержанность в нём трещала по швам, как бы он ни старался держать себя в руках. Малфой поднялся и заключил девушку в объятия. У него такие крепкие объятия, но в движениях было больше осторожности, чем силы, словно он держал что-то хрупкое, что боялся потерять. — Я не трону, если… — Это больно? — Гермиона подняла голову, и слова сорвались дрожью с губ. Грейнджер заметила, как его кадык резко дёрнулся вниз, как будто вопрос ударил в самое сердце. Он наклонился к её уху, касаясь губами мочки, и дыхание обожгло кожу. — Немного… но ты потерпишь ради меня? — прошептал парень, и этот шёпот будто переплёлся с её пульсом. Гермиона не ответила, лишь кивнула, удивившись, насколько легко далось согласие. И тут же их губы снова встретились, но теперь поцелуй был другим — жадным, требовательным, обжигающим. Не с осторожностью, а с яростью. Драко резко поднял лёгкое женское тело и посадил на стол, так что с полок сбоку посыпались камни, блеснув холодными разноцветными искрами на полу. Лязг их о плитку только усилил напряжение, которое сковывало воздух и мечущиеся в едином ритме два сердца. Малфой потянул за ткань сорочки, медленно, словно растягивая и пробуя на вкус смятение и желание Гермионы. Тонкая ткань съезжала с плеч, открывая красные узоры. Ту самую паутину, которая ползла по коже. Пальцы Драко легли на неё осторожно, почти благоговейно. Теплота от таких касаний обжигала сильнее огня. Грейнджер зажмурилась, когда он склонился к ключицам, губами повторяя линии, оставленные кровяными сосудами. Маленькие засосы тянули её тело к краю, заставляя живот стягиваться в тугой узел. Когда парень добрался до груди, дыхание сбилось, руки сами нашли дорогу в блондинистые волосы, впиваясь в них. Каждое прикосновение к соскам отзывалось в ней волной, и она уже не знала, где должна начинаться боль, а где — сладкое, разрушающее до основания удовольствие. Она впервые не боялась, что кто-то увидит собственную слабость. Страшнее было другое — что она сама уже не сможет отойти назад и забыть всё, как нелепый и странный сон. Драгоценные камни на полу мерцали холодным светом, но всё внимание Гермионы было приковано к Драко. К его дыханию, к тяжести рук, к тому, как каждый поцелуй оставлял на коже невидимый, но обжигающий след. От прикосновений у груди тело само потянулось вперёд, словно не выдерживая этой сладкой пытки. Голова приятно кружилась, как если бы воздух стал гуще вина и слаще карамели. Пальцы нашли его затылок, вцепились в мягкие, чуть влажные от пота волосы, замкнулись в тугой замок, будто она боялась отпустить его хоть на миг. Малфой поднялся выше, оставляя дорожку поцелуев на шее, по линии подбородка. Его губы снова захватили её, в поцелуе не было ни осторожности, ни сомнения, лишь огонь и жадность. Язык Драко требовал, а Гермиона отвечала с такой же отчаянной готовностью. Горячая ладонь Малфоя скользнула под ткань платья. Сначала лёгкое, почти невинное касание бедра, но через секунду движение стало ниже, к внутренней стороне. Грейнджер вздрогнула всем телом, едва не прервав поцелуй, но он лишь сильнее прижал к себе, не позволяя отстраниться. Его рука гладила всё выше, заставляя мышцы ног предательски дрожать. Девушка начинала понимать, что он уже не позволит ей закрыться. Когда он встал плотнее, занимая пространство между её ног, Гермиона ощутила твердую линию члена под тканью брюк. Дыхание сорвалось на тихий, почти жалобный всхлип. Жар разлился от груди вниз, живот стянуло в узел так сильно, что она сама не заметила, как колени разошлись чуть шире, впуская его ближе. В мастерской было тесно, душно, воздуха катастрофически не хватало. Всё вокруг сливалось в фон, оставляя только тяжёлое дыхание Малфоя, его горячие ладони и её собственное сердце, которое билось так громко, будто пыталось вырваться наружу. Запах воска, камня и едкой вишнёвой табачной дымки смешивался с новым — тёплым, животным, возбуждающим. Гермиона почувствовала, что больше не может оставаться ведомой в его руках. Резкий рывок и ткань на груди Драко с треском разошлась, пуговицы, звякнув, разлетелись по камням, перемешиваясь с блеском самоцветов на полу. Малфой вскинул бровь, довольно хмыкнув, словно ждал именно этого момента. Он легко помог стянуть рубашку с плеч, обнажая торс, тугой, выточенный, как мраморная статуя, но куда живее — горячий и пахнущий кожей, потом и магией. Его пальцы поймали тонкое запястье девушки и почти властно уложили ладонь на свою грудь. Гермиона, глотая слюну, решилась двинуть рукой ниже. Сначала по рельефному животу, пальцами едва касаясь напряженных мышц, и только потом к ремню. Малфой не отрывал от неё взгляда, прожигая до костей, и в серых глазах отражался откровенный интерес, дьявольская насмешка и ожидание. Ремень поддался, и ткань упала вниз. В свете свечи блеснула влажная розовая головка, и Гермиона, замирая от трепета, но с любопытством обхватила его ладонью. Драко вскинул голову, будто внутри него что-то сработало, и инстинктивно подался вперёд, доверяя ей. Девушка начала двигать рукой — неловко, но уверенно, сверху вниз, наблюдая, как напрягается его живот, как ноздри дрожат, как тяжелеет дыхание. Парень схватил её за подбородок и резко притянул к себе, впиваясь в губы. На этот раз язык был жёстким, требовательным, напористым, не оставляя пространства для воздуха и сомнений. Он двигался сам, ритмично подстраиваясь под её ладонь, хрипя ей в рот, пока она старалась не отводить взгляда, изучая каждое движение, каждую дрожь. И всё закончилось резким рывком, когда Драко зажмурился, остановился, а затем горячая жидкость обожгла её пальцы. Семя растеклось по кулаку, липкое и тягучее. Гермиона ошеломленно смотрела на свои руки, ещё сжимающие член, а Драко, переводя дыхание, чуть склонил голову к уху и прохрипел: — Блять, Гермиона… Что ты со мной делаешь… Драко уткнулся горячим лбом ей в плечо, будто прячась от самого себя, и на секунду позволил дыханию сбиться. Гермиона провела пальцами по его затылку, задержалась на мягкой линии шеи и медленно спустилась ниже к плечам, к лопаткам, туда, где под тонкой кожей жили шрамы, оставленные неудачами, наказаниями, прошлым. Подушечки едва касались, но и этого хватало, чтобы тело Малфоя дрогнуло. Она подалась вперёд, губами поймала мочку уха, прикусила её, ощущая солоноватый вкус кожи, и шепнула, еле касаясь дыханием: — Не переживай, родителям не расскажу. Уголки его губ дёрнулись, и парень хрипло, почти беззвучно усмехнулся. Снова поцеловал, но не так жадно, как раньше: мягко, осторожно, будто пробовал вкус медленно тающего льда. В этих поцелуях была странная нежность, которой Гермиона не ожидала, и от этого сердце стучало ещё быстрее. Грейнджер всё ещё слишком явственно чувствовала твёрдость между ног. Член упирался в тонкую ткань белья, и каждое движение отзывалось горячим трением и пульсацией. Вены под кожей словно жили своей жизнью, и это сводило её с ума. Узел в животе затягивался всё сильнее, словно внутри неё собиралась буря. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул Малфой ей в волосы, зарываясь носом в кудри, вдыхая запах, смешанный с потом и чем-то тёплым, домашним, но таким запретным. Его пальцы скользнули ниже, медленно, почти лениво, но с такой уверенностью, что у Гермионы не осталось никаких моральных сил оттолкнуть его. Он сам стянул с неё белые трусики, влажные, как тонкая ткань, прилипшая к коже. В жёлтом тусклом свете обнажённый лобок сиял, гладкий и живой, а на нём — блеск естественной смазки, натянутой тонкой паутинкой, переливающейся, будто ртуть. Драко провёл головкой члена по клитору, лёгким, будто случайным движением, но Гермиона вздрогнула так, словно через тело прошёл электрический разряд. Она попыталась свести ноги, закрыться, но лишь сильнее прижала его к себе, обхватив бёдрами, подсаживаясь ближе, — тело предавало её, откликнувшись быстрее разума. В горле пересохло, и она сглотнула нервно и громко, будто этот звук был единственным, что удерживало её от крика. Руки Драко сомкнулись на талии, крепкие, холодные пальцы скользнули по коже, и в следующее мгновение он вошёл. Медленно, почти мучительно, отслеживая каждое движение, каждую морщинку на лице Гермионы, каждое судорожное сокращение. Он смотрел, как она шипит, как её губы дрожат от сдержанного стона, как пальцы сначала цепляются за его плечи, вжимаясь в кожу, а потом выше, в волосы, на затылок, цепляясь так, словно это её единственный якорь в реальности. — Драко… — голос Грейнджер на выдохе был молитвой и проклятием одновременно. — Мне… Он наклонился ближе, чувствуя, как её дыхание обжигает губы. — Сейчас станет легче, ты привыкнешь, — сказал он, думая, что успокоит, уыеренный, что контролирует ситуацию. Но как только голос девушки сорвался с губ на низкий, сладкий, пропитанный стыдом и желанием: — Мне так хорошо… Всё в нём рухнуло. Контроль, выдержка, привычная холодность. Всё разлетелось к чёрту за одно мгновение. Признание стало спусковым крючком. Женский стон, тесное, горячее сжатие внутри — всё это ломало изнутри. Драко хотел замедлиться, сбавить темп, вернуть себе власть над телом, но каждый её стон, каждый судорожный вдох били по мозгам сильнее любого заклинания. Ещё пара толчков и Малфой резко замер, впиваясь пальцами ей в талию так, что наверняка останутся синяки. Мужское тело дёрнулось, сжалось в конвульсии, и в тот же миг он разрядился глубоко внутри неё, тяжело выдыхая прямо в кудрявые волосы. Тепло хлынуло, расплескалось, и лишь потом он с рывком вытащил член, оставив за собой влажный хлюпающий звук, от которого Грейнджер сама зажмурилась, будто от слишком откровенной правды, которую не прикрыть никакими словами. Девушка всё ещё держалась за его шею, уткнувшись в неё губами, дышала часто, сбивчиво, будто боялась оторваться и снова столкнуться с реальностью. Даже после всего произошедшего его кожа пахла дымом и вишнёвым табаком, смешавшимся с солью пота, и это дурманило сильнее любого вина. Но Драко не собирался отпускать. Он отстранился лишь на мгновение, чтобы перехватить её руку, и тут же скользнул вниз. Пальцы нашли влажный, всё ещё дергающийся клитор. Лёгкое касание, нарастающий нажим и у Гермионы перехватило дыхание. Спина выгнулась, будто ток прошёл через каждую клетку. Девушка застонала прямо ему в ухо, захлебнувшись собственным голосом. — Драко… — это было больше похожим на мольбу, чем на упрёк. Больше минуты ей не понадобилось. Её тряхнуло, ноги сомкнулись, но он удержал пальцами, доводя до конца, пока она не взорвалась горячей волной, вцепившись ногтями в его плечи. Тело обмякло в руках Малфоя, дыхание срывалось короткими всхлипами, но в этом было больше облегчения, чем боли. Они ещё несколько раз жадно поцеловались на пределе, не думая, кто первым остановится, пока возбуждение не начало спадать, уступая место теплу и истощенности. Драко поднял с пола сорочку, смятую, ещё хранившую их запахи и жар, и, протягивая, хотел что-то сказать: — Если ты… — Я ни о чём не жалею, Драко, — перебила она тихо, с едва заметной улыбкой, принимая из его рук ткань. Такая улыбка, маленькая и живая, ударила по нему сильнее любых слов. И он поверил ей безоговорочно.