25 января 1988 года

Быть может, это только лишь молва, Последний отзвук оклеветанной судьбы. Но даже если сплетня и права, Не опускай упрямой головы. Кто знает, как его мы выбираем, Неповторимый и непоправимый шаг, Когда навеки всех друзей теряем, И обретаем вечность или мрак. Подставить на дуэли грудь под пулю, Или к земле рвануться из окна, Стреляться, вешаться, пасть на войне… Иную Придумать казнь себе. В том не твоя вина. Чем это проще пули револьверной, Вставляемой в гнездо отчаянной рукой, Войны, петли, расстрела и дуэлей, Окна и камня жесткой мостовой ? Приходит час. И ты в неравной драке Бываешь вынужден дать свой последний бой. Это не бегство. В захлебнувшейся атаке Так поднимаются, пожертвовав собой. Тебя травили, гнали и пытали Высокодолжностные палачи. Знали они, они, конечно, знали: Лопнет струна, и сердце замолчит. Пытались подчинить тебя насилью, Рот затыкать и вырывать язык, И клевета ползла по всем углам России, Но славою гремел твой хрипловатый рык. Ты пел о парусах, о реях и о море, О боли и об истине войны, Про то, как проверять умеют горы, И как бывают боги влюблены… Душа – струна. И сердце, словно рана, Всю жизнь ты умирал на самом рубеже, Свободный, несмотря на цепи и капканы, Отважный, несмотря, что выцелен уже. Ты рвался из себя. И душу рвал, и жилы. Ты был Поэт, а, значит – Человек. О! Как они в бессильной злости выли, Стараясь оборвать смертельный бег, Как волка гнали, распинали в злобе, Не погнушавшись самой грязной клеветой, Не смилостившись даже над любовью, Ломали жизнь твою на дыбе злой. Ты шел сквозь всё (и рвался, и срывался В болезнь, в загул – то там, то тут порвется нить), Пусть хоть ползком. Но не сдавал и не сдавался. Ну, а по чести только так и можно жить. Теперь ты показался не опасен, Тебе поставят памятник в траве, Теперь «он был талантлив и прекрасен» – И под шумок тебя кроят все по себе: Стесать всё то, что выпирает, топорщится, Загнать в удобную, послушную канву… А ты звездой сквозь наши души мчишься И так же страшен ты для них, как наяву. Ах, как теперь все говорить умеют, Что, мол, чуть-чуть до срока не дожил, Что, мол, теперь бы все открылись двери… А ты бы и сегодня жил, как жил. Многое спрятано от наших глаз нескромных И перепрятано под общий гвалт. Но твой талант Среди и «вседозволенности полной» Найдет сказать им то, что вновь не будет в лад.