3. Нектар богов

«С днём рождения! С днём взросления!» — снова гремело в общем зале зелёного блока. Большой нож снова разрезал кремовые стены Гардиан. Кит принимал поздравления. Мередит, и правда ещё больше раздавшаяся вширь, явно говорила ему что-то приятное, потому что у дружка Сопли от удовольствия порозовели щёки. Завтра-послезавтра Катце предстоит обняться с ним. Нет, он не сможет. Снова пережить те же страх, унижение и странное замешательство, что он ощутил во время прощания с Соплёй? Он бы отдал что угодно, лишь бы этого избежать. Настроение было паршивым, даже торт аппетита не вызывал. Катце уныло рассматривал обломок кремовой стены на своём блюдце и думал о том, что его жизнь вот так же сломается в день, когда откроются ворота внутреннего контура. Тогда обратного пути уже не будет. У него осталось мало времени. Надо действовать немедленно, или будет поздно. Катце поискал глазами Мать Лию. Та стояла, окружённая «середнячками», и скребла по блюдцу ложкой, собирая остатки торта. Катце подошёл к ней с улыбкой и протянул ей свою порцию. — Матушка, хочешь ещё? — Золотце ты моё! — воскликнула та, просияв ответной улыбкой. Получилось немного громче, чем она, должно быть, хотела, потому что трое стоящих поблизости «середнячков», открыв рты, замерли с занесёнными ложками и завистливо смотрели на счастливую Мать. — Ешьте, ешьте, голуби мои! — поспешила сказать та и вернула взгляд к Катце. — А как же ты, мой милый? Совсем не хочешь немного торта? Катце совершенно искренне мотнул головой. Судя по тому, как быстро лакомство исчезло с блюдца, расчёт оказался верным. Дождавшись удовлетворённого вздоха, Катце спросил: — Матушка, скажи, а как так получается, что некоторые мальчики остаются в Гардиан и после взросления? — М-м-м… — промычала та, облизнув ложку, — трудно сказать, милый… Такой ответ означал, что Мать либо не знает, либо не хочет говорить. — Что, они сами решают, остаться или уйти? — попробовал уточнить Катце. — Конечно, нет, — тут же определилась Мать. — Но их желание, конечно же, тоже учитывается. — Кем? — уже напрямик спросил Катце. — Тем, кто принимает такое решение. Всё в Гардиан решает директор, милый. Директор. Джадд Кугер. Фигура не менее мифическая, чем ангел-хранитель. Все знали, как зовут директора Центра, но его мало видели и ещё меньше — знали. Кабинет и апартаменты господина Кугера представляли собой отдельный — шестой блок в структуре Центра. Старшие называли его между собой «другое измерение». Никто не бывал в директорских апартаментах, никто не знал даже, где конкретно они находятся. У директора был сын, но его держали обособленно от остальных детей. Катце не раз видел его издали — маленького, худенького. Манона Кугера растили под колпаком, как экзотический цветок, старательно оберегая его от сорняков. Глядя на Манона, одетого в такую же, как у остальных детей, одежду, Катце чувствовал с ним некоторую общность. Они оба перечёркивали правило Центра, что все дети должны быть равны. Матери особенно любили и выделяли Катце, а Манон наверняка знал свою истинную биологическую мать, о чём тайно мечтал каждый воспитанник Центра. Конечно, никто не мог сказать с полной уверенностью, но все всё равно так думали. Ведь у Манона был личный отец, личная фамилия и просто не могло не быть личной матери. А ещё у Манона были приятели для игр — из местных, «сорняков», по одному от каждого блока. Они так и играли с ним — по очереди каждый. Это была большая честь — быть отобранным для игр с директорским сынком. Раньше Катце очень хотел быть «другом» от зелёного блока, хотя не представлял, что ему делать с ребёнком, который младше его на целых семь лет. Именно из-за разницы в возрасте это желание не сбылось. Уже позже Катце понял, что так даже лучше. Почти всегда, возвратившись от директорского сынка, маленький Пип говорил: «Манон странный», «Манон не в настроении», «Манон обиделся» или «с Маноном скучно». Ответ Матери оптимизма не добавил, ведь директор недосягаем, на его решения никак не повлиять. Но вдруг не всё было так безнадёжно? — Матушка. — Катце скрестил за спиной руки и принял скромный вид. — А как господин директор выбирает, кому можно остаться? Мать Лия пожала плечами. — Так он рассматривает поданные ему рекомендации… К тому же он по отчётам следит за каждым воспитанником Центра и знает, кто на что способен… Погоди… — Она пристально посмотрела на Катце. — Тебе всё это зачем? Тебе что, хочется остаться? Катце непроизвольно молитвенно сложил руки и, чтобы другие не услышали, прошептал: — Я не хочу покидать вас, матушка! Я так хочу хотя бы иногда видеть вас, но это будет невозможно, если я покину Центр. Сердце колотилось, как ненормальное, а в носу щипало от избытка чувств. — Это так, золотце, — закивала Мать. — Кто уходит, тот уходит навсегда… Но знаешь, что? А подам-ка я на тебя рекомендацию господину директору. Если он решит, что такой вариант возможен, то пригласит тебя для беседы, а потом уже примет решение… Милый, да ты что?! Катце и сам не заметил, как по его лицу потекли слёзы. Слёзы облегчения. Слёзы радости. Он низко опустил голову, чтобы никто больше не заметил этого. — Золотце моё. — Мать прижала его к своей мягкой, тёплой груди и стала тихонько утешать : — Я тоже очень хочу, чтобы ты остался здесь, мой Катце... Я не думала… Детки всегда хотят на волю. Я и не думала, что ты… Ну, тише, тише. Мой родненький… Этой ночью Катце уснул, как младенец, с улыбкой на лице. Завтра Кит свалит за внешний контур Центра, Мать подаст директору рекомендацию, и жизнь снова станет сплошным удовольствием.

***

Но на следующий день Кит не свалил. Во время завтрака он и Катце обменивались недружественными взглядами. «Давай, лыбься, твой час ещё придёт», — как бы говорил взгляд Кита. «Тебя и твоего дружка ждёт сюрприз, мой дорогой», — со снисходительной улыбкой отвечал ему взглядом Катце. Проснувшись этим утром он представлял, как Сопля с дружком изо дня в день приходят к внешним воротам Гардиан и ждут, когда из них выйдет Катце — с подаренным рюкзаком, в новых, подаренных с ним же шмотках и готовой ко всему задницей. Ждут долго. Катце представлял, как прошли годы, лица Кита и Сопли обросли бородами, когда-то новая одежда износилась до дыр, а они по-прежнему приходят к воротам Центра и с надеждой смотрят на них. Катце было весело, и даже мысль о предстоящих объятиях с уходящим на волю Китом больше не пугала. Церемония прощания должна была закончиться к началу послеполуденных занятий. Но часы во внутреннем дворе пробили четыре, а она так и не началась. Случалось ли такое раньше? Наверное. Просто раньше Катце не волновала уходящая на волю персона. А персона Кита волновала, и ещё как, поэтому при первой же возможности Катце решил всё выяснить у Матери Улиссы.

***

«Свободный» день подходил к концу. Сквозь прозрачный купол, окрашенный вечерним небом в сиреневый, во внутренний двор проникало ещё достаточно света. Катце нашёл Мать Улиссу в парке. Та сидела на скамейке в окружении «средних» сразу из нескольких блоков и читала им страшилки про демона подземного мира. Малышне такое не почитаешь — спать потом не будут, а одиннадцатилеткам — самое то. Катце встал рядышком в ожидании, пока закончится рассказ, который он слышал много раз и помнил почти наизусть. — И тогда распахнул демон все четыре вороных крыла, — читала Мать, — и вонзил острые когти в свою добычу, и терзал её, пока последний крик не стих. Поглотив её душу и отведав плоти, демон взмахнул хвостом, словно плетью, и взмыл к звёздным небесам, а оттуда камнем устремился вниз да так и пропал. Вернулся демон в свои владения, в подземное царство. Мать выключила книгу и сказала: — А теперь умываться и в постельки, милые! Средние неохотно побрели в свои блоки, и Катце заговорил: — Матушка, скажи, почему бывает так, что выпускник задерживается в Центре? Я надеялся, что, когда будем провожать на волю Кита, снова придёт Мередит. Но ничего не состоялось. — Катце, золотце. — Мать улыбнулась. — Мередит теперь придёт не скоро. Два дня назад она ступила на путь Матери, теперь у неё полно забот. Катце был настолько ошарашен, что не знал, что чувствует. В его голове было место хорошенькой Мередит-«донни», взрослеющей старшей сестре Мередит, даже округлившейся Мередит, но Матери Мередит места не нашлось. Само это понятие — чужая мать — означало предательство. Лучше бы Мередит вовсе никогда не существовала. — Кит задержался, потому что иногда так случается, — будто только что вспомнив основной вопрос, ответила Мать. — Но он тоже обязательно уйдёт. Она сказала это с такой уверенностью, что Катце успокоился. Однако следующий день прошёл, как предыдущий, и ещё пять за ним — точно так же. С дня тринадцатилетия Кита прошла неделя, а он всё ещё торчал у Катце занозой в глазу. «Видали? Кит ещё здесь», — шептались между собой «старшие». «А что, Кит не уйдёт?» — спрашивали «средние». «Братик Кит остался с нами!» — радовалась малышня. Катце перебрал все возможные варианты задержки Кита в Центре и, когда дошёл до последнего, похолодел. Ведь не могли же Кита тоже рекомендовать директору? Если он оказался конкурентом Катце, то пошутить злее жизнь просто не могла. Но это предположение не очень вязалось с выражением лица Кита. Дружок Сопли не выглядел счастливым. По нему было видно, что он плохо спит, в столовой он почти ничего не ел. Как «взрослый» он больше не посещал занятия и целыми днями сидел у окна и смотрел в сад полными тревоги глазами. Катце ликовал: даже если Кита рекомендовали, тот здесь не останется, потому что на воле его ждёт Сопля.

***

Пока пираты уносили ноги, а точнее, свой звездолёт от погони, Катце чувствовал себя одним из них. Пока на их пути всё взрывалось и горело, он смотрел, затаив дыхание, чувствуя, как под ним вибрирует и отклоняется кресло. Но теперь на экране двое друзей праздновали победу — прямо на том столе, за которым только что пили и ели. Крепко обнявшись, никого не стесняясь, на экране двое делали «это». Визор расширял экранное пространство, придавая изображению глубину и создавая ощущение присутствия, так что сейчас эти двое притирались друг к другу прямо перед зрительским носом. Если раньше Катце в такие моменты с интересом смотрел, пытаясь представить, что на самом деле происходит и что в этом может нравиться настолько, чтобы так стонать, орать и извиваться, то теперь он упорно видел в одном пирате Кита, а в другом — Соплю. От этого горели щёки и снова тяжелело в паху. Это что же, теперь так будет всё время? И у всех так же? Катце тайком нажал на «паузу», и сквозь ставший прозрачным визор скосил глаза в сторону, где сидел Кит. Тот был похож на статую: неподвижный, с застывшим бледным лицом и жалобно изогнувшейся линией рта. Похоже, в его фильме были те же «действующие лица». Конечно, такая сцена Кита совсем не веселила, ведь дружок теперь был далеко, а сам он подзадержался здесь. «Любовничек!» — мысленно усмехнулся Катце, как бы косвенно возвращая это слово Сопле, и тут же заметил Джаспера. Тот сидел в стороне, чуть впереди Кита, но смотрел явно не кино, потому что его визор был направлен прямо на Катце. «Ах ты гад!» — мысленно выругался Катце. Если сам он видел в героях фильма парочку своих лучших врагов, то кого в них видел Джаспер, догадаться было нетрудно. Ощущение было таким, будто Джаспер без спроса забрался к Катце в штаны. Продолжать смотреть фильм в таких условиях тут же расхотелось. Катце снял визор, встал и быстро пошёл к выходу из зала.

***

В столовой было шумно. Стук ложек о тарелки смешивался с чавканьем малышей и болтовней старших. Матери шикали, пытаясь прекратить разговоры во время еды, но те, кому исполнилось двенадцать, уже почувствовали послабление в дисциплине и обращали мало внимания на замечания. Катце ел без особого аппетита и украдкой наблюдал за своим возможным конкурентом. Тот не ел — просто ковырял вилкой в тарелке, невидяще глядя прямо перед собой. Вдруг внимание Катце привлекла Мать Улисса, целенаправленно пересекающая столовую, как в недавнем фильме пиратский катерок — поле астероидов. Она явно направлялась к Киту. Сердце у Катце забилось быстрее: может, тот наконец-то свалит из Центра? Мать Улисса подошла к Киту, наклонилась к его уху и что-то сказала. Радости на лице Кита не появилось, и Катце насторожился. Он всем своим существом чувствовал, что это неспроста — что-то назревает. Вдруг он ощутил знакомый запах — рядом была Мать Лия. Уха коснулось её тёплое дыхание, и Катце услышал тихое: — Милый, сразу после обеда зайди в мой кабинет. Не забудь, пожалуйста, это очень важно! «Позовут к директору», — подумал Катце. Он посмотрел на Кита и поймал его недоумённый взгляд. Аппетит и так был не очень, а теперь кусок и вовсе в рот не лез. О какой еде может идти речь, когда происходят такие важные события! Катце решил не ждать окончания обеда и, как говорится, хватать удачу за хвост. Он встал и резко отодвинул тарелку к сидящему рядом Нилу. — Отнесёшь и мою. С набитым ртом не сильно поспоришь, поэтому Нил просто кивнул. Проходя между столов, Катце краем глаза заметил, что Кит тоже встал, и ускорил шаг. Надо прийти первым во что бы то ни стало. Даже если придётся побежать. Время обеда ещё не истекло, а Катце уже стоял под дверью кабинета Матери Лии. Он набрал в грудь побольше воздуха и постучал. Дверные полотна разошлись в стороны, и Катце услышал голос Матери: — А! Вот и он. Мать Лия была не одна: рядом с ней у окна стоял мужчина, одетый в форму смотрителей блоков. Катце видел такую много раз, но теперь смотрел на неё другими глазами. А что, ему подойдёт такой фасон! Интересно, какую эмблему он будет носить. На груди смотрителя не было значка, указывающего на принадлежность к одному из пяти блоков, поэтому Катце сделал логический вывод, что этот человек из директорского штата. Круто! — Милый, это за тобой, — сказала Мать. — Иди, куда скажут, и делай всё, что велят. Катце едва сдержался, чтобы не расплыться в широченной улыбке. От счастья было тесно в груди, хотелось расправить крылья и лететь, как в том прерванном сне. Мать подошла и обняла его, крепко прижав к такой знакомой тёплой груди. Прижала до странного крепко, почти как те сильные руки из сна. Почти как... Катце внезапно понял, что за запах чувствовал тогда, во сне. Зубная паста! Это была фруктовая зубная паста. Вот рагон! Нет, даже в воспоминаниях Сопля не испортит ему такой момент! Катце глубоко вдохнул другой запах — чистой одежды, гладко причёсанных волос и леденцов, которые все Матери частенько носят в карманах. — Я люблю тебя, милый, — услышал Катце. — Будь счастлив. Обычно такие слова Матери говорят в день взросления, до которого Катце ждать ещё почти месяц. Но что такое обычное тринадцатилетие, которое бывает у всех без исключения, по сравнению с визитом к директору, которого удостаивается мало кто! Катце почувствовал, как от волнения начинают гореть щёки. Мать сделала знак человеку в форме. Тот подошёл к Катце и, взяв его за руку, повёл не к выходу, как можно было ожидать, а к противоположной стене. Послышался лёгкий щелчок, и стенная панель откатилась в сторону, открыв проход в довольно широкий светлый коридор. Катце оглянулся на Мать. Та улыбнулась и помахала рукой: иди, иди, милый, всё будет хорошо. У Катце снова появилось чувство, что Мать прощается. Может, она думает, что его определят в штат внешнего контура и она больше его не увидит? Или ему просто кажется. Катце почувствовал, как его тянут за руку и, затаив дыхание, пошёл вперёд. Скоро он увидит директора лицом к лицу.

***

Коридор был длинным, с множеством поворотов. Катце пытался определить, в какую сторону здания идёт, но быстро растерялся, ведь в «другом измерении» невозможно понять, где именно находишься. Вдруг его провожатый остановился, и там, где была гладкая стена, внезапно открылась дверь. Да уж, подумал Катце, и захочешь — не найдёшь. — Сюда, — сказал смотритель. — Входи. Катце шагнул в проём и оказался в небольшой комнате, в которой не было ничего, кроме большущего тёмного дивана. — Садись и жди, — услышал он, прежде чем дверь закрылась. Катце осмотрелся: такие же, как в его блоке, отделанные гладкими панелями стены, такой же рассеянный свет, такое же матовое покрытие на полу. Только диван был таким, каких Катце ещё не видел. Но он почему-то точно знал, что именно такой должен стоять в директорской приёмной. «Делай всё, что велят» — вспомнилось наставление Матери. Велели сесть и ждать. Катце осторожно присел на край дивана, тот сильно прогнулся и почти всосал его в мягкое нутро. Катце слегка подпрыгнул, диван ухнул, и сиденье прогнулось ещё больше. Катце раскинул руки в стороны и откинулся назад — в объятия мягкой спинки. «Это здесь ты король» — вспомнились слова Сопли. «Не король, а целый император, —подумал Катце. — Или как минимум его приближённый». Он закрыл глаза и поболтал ногами, ощущая, как под коленями и спиной мягко пружинит. Не хотелось бы, чтобы такой момент испортило появление Кита. Но если директор занят, то Киту назначено на другое время. Или… Что, если директор занят именно с ним? Хотя какая разница, если Кит не хочет остаться в Центре. Ведь его мнение тоже учитывается. Так что идёт Кит прямиком на волю, к своему дружку Сопле. Вдруг дверь открылась, и Катце подпрыгнул от неожиданности, чуть не завалившись на бок. В комнату вошёл тот же смотритель, держа в руках нарядную чашку, из которой шёл ароматный пар. — Вот тебе угощение, чтобы скрасить ожидание, — сказал он. — Такое дают далеко не всем. Это вкусно. Попробуй. Катце принял в руки пузатенькую чашку, разрисованную мелкими разноцветными ромбиками, и отпил тягучий сладковатый напиток. Это было не просто вкусно. В какой-то из сказок было слово «нектар». Когда Мать читала, никто не понял, о чём речь, и она пояснила, что нектар — это невероятно вкусный напиток, доступный только мифическим богам. Наверное, в той сказке говорилось именно о таком напитке, который пили мифические боги и который сейчас пил Катце, сидя на «императорском» диване в директорской приёмной. Катце сделал ещё глоток и замычал от удовольствия. Казалось, от этого сказочного вкуса даже краски на чашке становятся ярче, а воздух наполняется пением птиц и ароматом цветов. Катце жадно припал к краю чашки и залпом опустошил её. — Вот и молодец, — услышал он сквозь звонкую птичью трель. Ему было так хорошо, что рот сам по себе растягивался в улыбке, а глаза закрывались в сладкой дрёме. Нектар богов кружил его в радостном вихре и уносил прочь от всех забот — туда, где будет ещё лучше.