4. Другое измерение

«Девяносто девять процентов поверхности нашей планеты…» — звучал издалека голос преподавателя. Катце взмыл вверх, как будто на качелях, и устремился вниз. Голова качнулась. «И этот океан… Он огромный…» — будто из-под одеяла донёсся голос Джаспера. Странно, подумал Катце, здесь не может быть Джаспера. И преподавателя тоже. Его продолжало качать — вверх-вниз, влево-вправо. Катце попытался открыть глаза, но веки не поддавались, будто склеенные. Он вздохнул и услышал слабый стон — тоже издалека. Кто-то стонал. Кто, если ни Джаспера, ни господина Лимке здесь быть не может? А откуда известно, что не может? Потому что Катце в океане, качается на его волнах. Вздох, и новая попытка открыть глаза. Кажется, получилось, потому что вместо темноты Катце увидел мутную белизну. Наверное, это и есть океан. Катце даже чувствует себя его частью — жидкостью, будто его разлили, и он никак не может принять прежнюю форму. Он мотнул головой — в ушах зазвенело. Он несколько раз моргнул — белизна стала прозрачнее, и сквозь неё проступило размытое пятно. Катце моргнул ещё и ещё, пытаясь избавиться от пелены. — Очнулся? Незнакомый голос прозвучал совсем близко. Неясное пятно стало чётче, на нём проступили рот, нос, глаза… Катце моргнул и не поверил сам себе. Он смотрел на лицо незнакомого парня — чужого, красивого и очень серьёзного. Лицо приблизилось, парень заглянул Катце в глаза. — Отлично, — констатировал он, по-видимому, удовлетворённый осмотром. — Тогда можем начинать. — Что… начинать? — прошептал Катце. — Твою новую жизнь. Катце снова закрыл глаза. — Меня тошнит, — пожаловался он и услышал в ответ: — Это нормально. Смена транквилизатора. Знать бы ещё, что это значит. — Тебе лучше сесть, — сказал незнакомец. — Вертикальное положение ускорит адаптацию. Слова-то какие! В Гардиан так не разговаривают. В Гардиан… Тело прошила тревога. Катце ощутил под собой лёгкую вибрацию. Оказалось, что всё это время он лежал — в кресле, похожем на то, которое стояло в медицинском отсеке Центра, только у того было что-то вроде крышки — для сканирования. Спинка кресла плавно поднялась, и теперь Катце мог рассмотреть помещение, в котором находится. Назвать это комнатой было сложно, залом тоже. Катце казалось, что это место не имеет начала и конца — так, будто он попал внутрь той самой белизны, которую увидел первой, когда открыл глаза. Наверное, незнакомец был прав насчёт вертикального положения и адаптации, потому что с каждым вдохом картина перед глазами прояснялась всё больше. Показавшаяся бескрайней белизна всё-таки оказалась не бесконечной. Катце никогда не видел таких высоких потолков — казалось, тот парит где-то в вышине, и стен, которых как бы нет — одна сплошная, но как будто не плотная, из камня, а невесомая — непонятно из чего. Наверное, если бы на облаках можно было жить, тамошние дома были бы, как это место — со стенами из сгустившегося воздуха или замёрзшей воды. Всё здесь было округлым, обтекаемым — никаких углов, шкафов, часов и статуй. Катце и себя чувствовал таким же невесомым, неопределённым и обтекаемым: он не столько чувствовал своё тело, сколько знал, что оно есть. Он не был связан, ему было удобно, но очень странно — как-то слишком облачно-легко. Как будто он попал в другой мир, в другое измерение. Да ведь это же и есть другое измерение! Что ж, не зря так называют директорский блок. И уж точно не зря в него никого не пускают. — Меня оставят? — с надеждой спросил Катце. Незнакомец фыркнул, но ответил очень ровным профессиональным тоном, каким обычно разговаривают смотрители: — Конечно. Если ты приложишь усилия. Если так, то точно оставят. Катце счастливо вздохнул и закрыл глаза. Но тут же открыл их, почувствовав, как его что-то укололо в шею, будто укусило какое-то насекомое. Парень смял что-то, похожее на инъектор, и бросил в открывшееся отверстие возле подлокотника кресла. — Это… что было? — спросил Катце. — Транквилизатор. Опять это слово. Катце порылся в памяти, но ничего более подходящего, чем антибиотик, не нашёл и решил уточнить: — Что это? Незнакомый парень посмотрел на него долгим взглядом. — Успокоительное, — наконец сказал он. — Истерики здесь никому не нужны. Истерики. Странно. — Зачем… истерики… — не понял Катце. Парень как будто удивился, потому что его брови едва заметно дёрнулись. — Все по-разному реагируют на это место и новое состояние. Транквилизатор помогает справиться с новой реальностью. Он как будто говорил на другом языке, потому что Катце плохо понимал его. О каком состоянии он говорит? И о какой реальности? Если новая реальность — это быть частью директорского штата, то о какой истерике может идти речь? Разве что… Катце подумал о Ките. Вдруг его тоже оставили? Если он хотел на волю к своему дружку, а директор решил, что ему он нужнее, то могла быть и истерика. Хотя… Катце представил, как здоровила Кит лежит на таком же льдисто-облачном полу, колотит по нему руками и ногами и во всю глотку орёт: «Хочу на во-олю! Хочу к Сопле-е!». Смешно. И бессмысленно. Катце поймал озадаченный взгляд незнакомца и понял, что улыбается. — Ты нормально себя чувствуешь? — спросил парень, снова заглядывая в глаза. — Отлично себя чувствую, — заверил его Катце и добавил: — Мне нравится моё новое состояние. Взгляд парня из озадаченного стал недоверчивым. — А ты уже понял, в чём оно выражается? Катце опять показалось, что они не понимают друг друга. Ему и правда нравилось его состояние: он был там, где хотел быть, ему было удобно и спокойно, и тошнота исчезла. Что ещё надо? Он непонимающе уставился на незнакомца. — Я не просто так сказал о новой жизни, — заговорил тот. — Твоя жизнь в самом деле станет другой. Здесь свой распорядок, свои законы, которые нужно очень строго соблюдать. Ты… понимаешь, о чём я сейчас говорю? Катце кивнул, чувствуя, что снова глупо улыбается. — А мне кажется, что не понимаешь, — возразил парень. — Я никогда не слышал о подобной реакции на транквилизатор… Ну что ты улыбаешься? Чему ты рад? Этот парень, наверное, в своё время был таким, как Кит. Тоже хотел на волю, а его оставили в Центре. Ему не понять… — Просто я очень хотел быть здесь, — ответил Катце. Парень посмотрел на него так, будто у Катце внезапно выросла вторая голова. Он несколько раз моргнул и пробормотал: — Ну что ж… Насколько я понял, тебя ничто не беспокоит. Катце мотнул головой. На этот раз даже звона в ушах не было. — Поскольку ты так спокоен и ко всему готов, — сказал незнакомец, — то можем перейти ко второму пункту протокола. — Я готов, — заверил его Катце. — Только… я не уверен, что понимаю всё, что ты… вы… говорите. — Можешь говорить мне «ты», — сказал парень. — Но только мне, запомни. Внутренний этикет требует максимально почтительного обращения ко всем. Все в директорском блоке такие важные, что с ними можно только на «вы»? — Ты всему научишься, — продолжал говорить парень. — Для этого есть специальная обучающая программа, и именно для этого есть я. Моё имя Берт. Имя как будто заставило Катце посмотреть на парня по-новому. Тот по-прежнему был красив и серьёзен. На вид ему было около восемнадцати, хотя в определении возраста опыта у Катце почти не было. Он мог судить о нём только в сравнении со смотрителями Центра и глядя на Матерей. Например, Лии было тридцать три, Улиссе двадцать девять, а Мередит шестнадцать. Берт был высоким и стройным. Его светло-голубые глаза оттеняли густые тёмные брови, а блестящие тёмно-коричневые волосы были коротко подстрижены. Он был одет в казавшийся монолитным форменный светлый костюм с ослепительно белым верхом. Вот бы носить такой же! Форма смотрителей не шла ни в какое сравнение с этой необыкновенной красотой. Внимание Катце привлёк широкий плоский обруч, который охватывал запястье левой руки Берта — то ли металлический, то ли стеклянный. Берт коснулся его, и тот как будто ожил — вспыхнул символами, замерцал, а из льдистого пола, как по волшебству, плавно выдвинулся стул — вырос, как тонкий росток, и раскрылся полупрозрачным «цветком» — сиденьем. — Что, никогда не видел такого? — услышал Катце. — Здесь всё очень высокотехнологично. Берт сел на новоявленный стул рядом с креслом Катце. — Смотришь на мой браслет? — спросил он, заметив интерес Катце. — У тебя будет такой же… Или нет. Уже готовый растянуться в улыбке рот дёрнулся, как от боли. Катце прикусил губу от обиды. В нём ещё никто никогда не сомневался, завистники не в счёт. Он отличник, он любимец Матерей, его знают во всех блоках и приводят в пример. Директор должен это знать! Катце открыл было рот, но не успел ничего сказать. — Теперь нужно определиться с твоим именем, — вдруг сказал Берт — Это второй пункт протокола. Как можно пригласить кого-то для беседы и не знать его имени? — Вообще… — забормотал Катце, — меня зовут… — Нет, — резко оборвал его Берт. — Тебя звали. Никому не интересно, как. Здесь у тебя должно быть другое имя. Новая жизнь — это в первую очередь новое имя. Чем дальше, тем меньше Катце что-либо понимал. Похоже, Берт это заметил, потому что он сказал: — Я уже говорил, что у этого места свои законы. Новое имя — это закон. Либо его выберешь ты, либо тебе присвоят любое свободное. Рекомендую воспользоваться шансом, потому что имя — это единственное, что ты можешь выбрать сам. Берт мазнул указательным пальцем по браслету. Катце попытался рассмотреть символы на нём, но мог только завороженно наблюдать, как от легкого касания то тут, то там мерцающая поверхность меняет свой вид. — Так… — сказал Берт, — назови любое имя, к которому быстро привыкнешь. Оно должно быть коротким, не длиннее двух слогов. Здесь не любят многосложность. «Джадд»,«Кугер», «Манон», «Берт» — все эти слова и правда не длиннее двух слогов. «Энджел», кстати, тоже. Почему не оставить его, если оно всё равно никому не интересно? Наверное, Берт умел читать мысли, потому что он вдруг сказал: — Будет лучше, если ты выберешь имя, максимально не похожее на твоё прежнее. — Любое? — спросил Катце. — Любое — в пределах разумного, — отозвался Берт, продолжая тыкать в символы на браслете. Катце подумал, что вряд ли директор знает, как его ласково называют Матери. Не докладывают же они об этом в своих отчётах! — Тогда можно мне… быть Катце? — попросил он. Берт коротко посмотрел на него и сказал: — Проверю в реестре. Он потыкал в символы и снова провёл по поверхности браслета указательным пальцем. Символы погасли, и внимание Берта вернулось к Катце. — Ну что же, — сказал он. — Приятно познакомиться, Катце. Раз уж первый пункт протокола ты проскочил, и со вторым покончено, то перейдём к третьему. Это необходимо сделать сейчас, иначе у нас обоих могут возникнуть затруднения. Берт говорил сложно, красиво и загадками, и Катце начало казаться, что он ходит по Лабиринту и никак не может собрать код.

***

Плохо, когда в помещении нет окон. Так бы посмотрел в окно и сразу понял, день или ночь. А здесь — отовсюду ровный белый свет, только на часы смотреть. Здесь, как сказал Берт, всё очень высокотехнологично. Часы тоже. Вообще как можно назвать часами висящую в воздухе голограмму? Это даже не часы, а… Катце не нашёл подходящего слова. Как можно назвать нематериальную информацию не только о времени суток, но и о качестве и температуре воздуха и ещё о каких-то непонятных вещах? Ничто. Ничто в пустоте. «Высокотехнологично» — это стерильная чистота и пустота. И исчезающая мебель. Надо — появилось кресло, надо — кровать, не надо — всё исчезло и хоть на аэробайке носись. Катце проснулся по привычке — в семь утра. Первым, что он увидел, открыв глаза, была та самая голограмма — то ли сиреневая… то ли зелёная. Он чувствовал себя так же неопределённо — то ли счастлив, то ли убит горем. На третьем пункте протокола «код» наконец собрался. — Ты уже сам мог догадаться, — заговорил тогда Берт, — что это место не похоже на то, к чему ты привык. Сюда невозможно попасть просто так, просто потому что захотелось. Сюда попадают только те, кого для этого места выбрали. Последнее слово прозвучало с нажимом, будто Берт хотел подчеркнуть, что Катце особенный. Это было приятно. Но не надолго. — То, что тебя выбрали, — продолжал говорить Берт, — означает, что ты пригоден для службы здесь. Однако это не означает, что от тебя больше ничего не требуется. Первое, что ты должен усвоить, — здесь не будет поблажек. Это место с очень строгими правилами и оплошностей не прощает. Катце открыл было рот, чтобы сказать, что он вообще-то отличник, и директор наверняка знает это из отчётов Матерей, но Берт его опередил: — Нет. Сейчас говорю я, а ты слушаешь. Можно только кивать. Ты меня понял?.. Хорошо. Всё очень серьёзно. То, что с тобой случилось, безвозвратно. Черта пройдена. Ты уже здесь. Дальше твой выбор — следовать правилам и жить в довольствии или нарушить их и исчезнуть. Ты понимаешь? Катце хотел кивнуть и не мог. Происходящее казалось каким-то сном. Или фильмом. Поверить в то, что за нарушение правил могут… убить?.. было очень трудно. Особенно после того, как в последнее время от старших их соблюдение не очень требовалось, потому что скоро «на волю». Внутри что-то неприятно шевельнулось. Сомнение. Сомнение, что идея остаться в Центре была такой уж удачной. — Ты уже взрослый, Катце, — сказал Берт, видя его замешательство. — И как взрослый теперь несёшь за свои действия ответственность — перед вышестоящими и перед самим собой. Теперь только от тебя зависит, как будет складываться твоя жизнь. «Иди куда хочешь и делай что пожелаешь» звучало намного заманчивее. И слова о том, что черта пройдена и обратного пути нет, теперь вызывали ужас и боль. — Но у меня ещё не было дня взросления, — со слабой надеждой возразил Катце. — До него ещё двадцать два дня. — Двенадцать, — сказал Берт. — Десять дней ты провёл в медкапсуле, именно поэтому сейчас тебя ничто не беспокоит. Медкапсула? Но Катце не болел. Он вообще за всю жизнь болел всего один раз, когда на спор наелся зубной пасты. Двенадцать дней… Получается, до кремового торта осталось всего ничего. Тогда, конечно, спорить не о чем. Катце захотелось плакать. — Не всё так страшно, — сказал Берт. — Правил много, но они не сложные. Ни на что не способные болваны сюда не попадают, так что, если ты примешь новую действительность и приложишь усилия, то со всем справишься. От последних слов Катце снова почувствовал себя всесильным и улыбнулся. — А вот это лишнее, — сразу отреагировал Берт. — Здесь не принято проявлять эмоции. Здесь ты на службе, понимаешь? Никому не нужно знать, что ты при этом испытываешь. Твои улыбки, смех или слёзы — только для личного пользования, когда ты один в своей комнате, но не в другое время. Это важно усвоить. Понял? Катце кивнул. Что ж, он привык держать лицо на публику, сможет и теперь. — Теперь самое сложное. — Берт на секунду отвёл взгляд. — Для службы здесь необходимы не только определённые способности и навыки. К телу тоже предъявляются требования. Поэтому всех прошедших отбор соответствующим образом подготавливают. Что-то едва уловимое во взгляде Берта говорило, что это не слишком радостная новость. Сиренево-зелёная голограмма подмигивала сменяющимися цифрами. Как и раньше в плохие моменты, Катце натянул одеяло до подбородка и зажмурился. При воспоминании о том, что было дальше, его начало тошнить, несмотря на то, что он ещё не завтракал. — Твоё тело немного изменилось, Катце, — вспоминалась речь Берта. — Изменения не доставят тебе неудобств. Поверь, я знаю, о чём говорю. Мы здесь все такие. От слова «такие» исходила какая-то угроза, несмотря на мягкий тон, которым оно было сказано. Катце казалось, что он, как демон из сказки, вот-вот рухнет вниз с высоты звёздного неба. Только у него нет подземного царства, ему спрятаться негде. Всё его царство — эта льдистая белизна. Да и в нём он всего лишь «служит». «Мы здесь все такие». Катце вспомнил, как, едва дыша, впервые посмотрел на себя, сидящего в кресле, и только теперь заметил, что тоже одет в светлый костюм, похожий на тот, что у Берта. Ещё несколько минут назад он бы прыгал от радости, заполучив такой, а сейчас не чувствовал ничего, кроме страха. Он попробовал пошевелиться. Руки-ноги на месте. По ощущениям, всё ещё как будто полужидкие, но явно живые-здоровые. Может, что-то с головой? Катце поднял вялую, как плеть, руку и пощупал голову. Его подстригли! От его густой и яркой шевелюры, которой так завидовал «безымянный» Пупс, осталась едва ли половина длины. — У тебя типовая стрижка, как и у меня, — прокомментировал его открытие Берт. — Волосы, как и эмоции, не должны мешать службе. Катце подумал, не слишком ли много жертв ради того, чтобы служить в директорском блоке? На тот момент он ещё не знал главного. — Типовая стрижка касается не только твоих волос, — сказал Берт. — Твоё тело теперь полностью соответствует принятым здесь стандартам. То, что считается лишним, уже удалено. В помещении было тепло, но Катце начало трясти. Что в его теле оказалось лишним? Что с ним сделали? — Ты здесь для того, чтобы стать фурнитуром, — продолжал говорить Берт. — Фурнитур — не самец, он не предназначен для самовоспроизводства, гениталии ему не нужны. Гениталии… Самец… Фурнитур… Самовоспроизводство. Эти слова никак не желали складываться в общую картину. Берт это заметил. Он встал. — Посмотри на меня внимательно. Что ты видишь? Катце смотрел во все глаза, но не видел ничего нового. Красивое лицо, стройная фигура, подчёркнутая удивительным монолитным костюмом с белоснежным верхом... Добавить к этому крылья и... Катце на ум пришло сравнение с символом Центра, украшающим часы во внутреннем дворе. — Ты похож на ангела, — пробормотал он. На лице Берта отобразилось изумление. — На ангела? — переспросил он. — Впервые такое слышу... Забавный ты. Было непонятно, какой смысл Берт вкладывает в слово «забавный». Хорошо это или плохо? — Наверное, я и есть ангел, — сказал Берт. — Все мы здесь ангелы… Ты ведь знаешь, что ангелы бесполы? Катце чувствовал, что Берт пытается до него что-то донести. Слова кружились вокруг его сознания и никак не могли в него проникнуть. Потому что он этого не хотел. Потому что боялся. — Катце, присмотрись, — сказал Берт. Он повернулся вполоборота и слегка расставил ноги. — Что ты видишь? Катце смотрел. Смотрел на плоский пах Берта, но ничего не видел, потому что всё расплывалось в слезах. — Это не мешает жить, поверь, — зачем-то повторил Берт. Он понял, что Катце больше не нужно объяснять, что именно в теле неизвестного «фурнитура» оказалось лишним. — Ты теперь такой же, как я. Ангел, как ты и сказал. Голограмма, то ли зелёная, то ли сиреневая, сообщала, что уже десять минут восьмого. Через двадцать минут, как сказал Берт, будет завтрак — первый за последние одиннадцать дней.