О девушке с осколками в руках

      Глупое выражение лица возникло само по себе. Эвтида побывала на божественном Олимпе, в покоях своего личного божества. Спускаться на грешную землю Египта — последнее из желаний. Но настало утро. Почему оно так жестоко забрало возможность побыть наедине с дорогим человеком? Кто вообще придумал понятие работы? Это же так глупо: просыпаться рано и идти делать то, что умеешь, за деньги. Например, переписывать свитки. Бр-р, по телу аж пробежались мурашки, она-то и так их в руки брать редко не могла.       — Я обещаю вернуться, — приглаживая чужие вьющиеся волосы, нежно говорил Ливий. — Моей луноликой госпоже единственной суждено светить мне даже днём. Оставим в тайне от ревнивых глаз божеств.       Комплименты заставляли растаять, отступить. Их утреннее занятие любовью утопало в пучине ласковых слов. То, что недосказали вчера, скрываясь от невидимого монстра в ночи, было выпущено после рассвета в десятикратном объёме. Тучи всё так же застелили небо, пророча долгожданный дождь. Небо желало остудить пыл всех влюблённых, которые встретились за период его отсутствия. Но уверен ли он в своих силах? Настолько, что даже бурю за собой не позвал.       Шли долгие часы. И только ближе к вечеру Герса навестила подругу. Вид хитрой гиены, самой грациозной из ныне существующих, обещал долгий разговор. Настала очередь выслушивать нотации о цене свободы.       — И как? Запомнила что-то или снова… — недоговорила она, перебили. Припомнить первый раз не вышло.       — Помню. Каждое касание и взгляд, места поцелуев до сих пор горят! — между словами непроизвольно скрывались «ахи» и вздохи. — Как же хорошо, — воспевала произошедшее, гуляя под руку с Герсой по широким коридорам.       — Что ж. Если Пеллийский так серьёзен, то пусть заберёт отсюда. Навсегда. И быть вам счастливыми до самой старости, — поднимает важную, глубокую тему. Но Эвтиде не до этого. Ей бы сейчас мечтательно вздыхать да слова по-иному воспринимать.       В саду, пока погода пребывала в спокойствии, они нашли уединение. Долгие разговоры без смеха утомляли, но как будто несли смысл, требующий понимания. Придавали беспокойства душе, вот что страшно. У Герсы с Охотником ситуация иная, хотел, но возможности нет, копил усиленно, откладывал, едой дорогой и вином высшего сорта обделял себя. Лишь бы поскорее. С Ливием нет связи длиной в несколько лет. Может, мимолётная, из-за интереса. Эва с горечью понимала, что и такое быть могло. Между ними месяц слов и одна ночь. Серьёзные разговоры заставляли открывать глаза, мотать тревожные мысли в голове, как воспоминания о кошмарном сне. Всё это надо было обсудить.       — Слушай, а если то, что произошло, значит конец? Он же никогда не брал один товар дважды, — вспомнила случайно брошенную фразу. Разговоры по душам на важные темы вынуждали признать бессилие перед мыслями других и обстоятельствами.       — Да, потому что хотел насолить отцу, — Герса не постеснялась ущипнуть служанку за талию. Глупая потому что.       Неделя ожидания длилась одинокой вечностью. Записка, что была передана в руки в не самом свежем состоянии, говорила о том, что вечером следующего дня быть встрече. Быть так быть. Врёт, ждала. И лучший наряд, в расстроенных чувствах казавшийся ненужным, уже красовался на кровати. Легко заставить Эвтиду забыть горести и сосредоточиться на радостях. Если эти радости в жизни существовали, конечно.       Сколько бы ни прихорашивалась, а не пригодилось. Ливий говорить пришёл. В нескончаемых поцелуях ещё больше слов прослеживалось. Таких же серьёзных, как и у Герсы. И таких, которые ставили всё на места. Разрешалось сколько угодно их не любить, но найдётся человек, заставивший принципы переступить.       — Если я выбрал тебя своей госпожой, сам себя в рабство сдал, то как могу двух хозяев иметь? — решил, чтобы девушка сама дошла до ответа, в котором нуждалась.       — Не знаю, — заключила для себя. Где-то в глубине души поняла ответ, ещё до того как вопрос задала.       Ливий сложил голову ей на грудь. Ласковый кот, льнущий к хозяйке, — и рукой манить не надо. Ей хотелось верить в правдивость слов. Потому что они красивые. Или потому, что в них спокойно. В них она дома.       В другие их встречи шутки лились через край. Иногда вкусные вина из столичных хранилищ оказывались на столе сами собой. Со временем пришло осознание, что Ливий души любил не меньше тел, но его собственную принимали единицы. И в Эвтиде нашёл ту самую. Романтично и сказочно. Хоть детям на ночь рассказывай… Через несколько лет, думалось, действительно будут. В их чаяниях на будущее уже вся жизнь прожита.       — Ты скоро уезжаешь, — с печалью отзывалась Эвтида об охоте в Фивах, в которую был втянут лекарь.       — А когда заплатят, дом куплю. И вместе жить там будем. Представь… — успокаивал свою драгоценную Нефтиду, богиню тёмной ночи, что переправит его душу в загробный мир.       И представляли они много. Как на первом этаже откроют лавку с травами и лекарствами. На втором сами поселятся. Детскую отстроят, и Ливий очень хотел в будущем заплетать дочери замысловатые косы. Где-то там, в ещё несуществующем будущем, у них всё это было. А ещё путешествие к морю, которое мужчина обещал показать. Умиротворённый, солнечный покой в отражении мягкого песка на дне. И в нём они непременно искупаются и вдвоём, отдаваясь страшному наваждению в свете лунной тропы, и с семьёй, плеская бесконечную воду друг на друга.       Герса так по Охотнику не убивалась, лишь улыбочку растягивала и повторяла: «Как пропал, так и вернётся». Мир сам должен просить разрешения пасть к её ногам, а она — милостиво позволять. В первый день нового сезона, через месяц расставание. Раз так долго готовилось всё — опасность подстерегает хитрая, как сама богиня Сехмет с мерзкой улыбкой до ушей.       Тревога умело зазывала в объятья, из которых у девушки сил вырываться не оставалось.       — Вам просили передать, — подбежал мальчик-ученик с запиской в руке. Ровный почерк Ливия.       «Сегодня не жди. Хозяин дома снова плох». Один раз вытащили душу с самых весов Осириса. Резко болезнь вернулась, многими неделями всё хорошо было. Пережили без проблем времена всходов. Документ. Вот что страшило Эвтиду. Мужчины между собой договорились, а свиток об освобождении не подписали. Цена её и самой неведома. Только слышала, что первую ночь её взяли по цене двух с лучшим жрецом дома, опытным и красивым Амоном. О нём слухов много, а правдивых — ни одного. И какую же цену придётся уплатить Ливию?       Три долгих дня в беспокойствах лишали сна. Здоровый цвет кожи отдавал серым, а веснушки поблёкли. Таким видом только пугать. Новое сообщение, что хозяин либо в мир иной, либо выкарабкивался, не гарантировало ничего. Полномочия Пеллийского заканчивались там, где руки жадных богов уже оставили свою печать приговора.       Сил больше не осталось. Сон принудил встретиться с ним. И отплатил долгим кошмаром. Маленькая девочка. Горящий дом. И два голоса, зовущих её: «Нефтида». Ласковый и любующийся. Усмехающийся и властный. Но никто не мог ей помочь. Потому что впервые во сне она сгорела.       И когда всё успело превратиться из сказки наяву в проклятье?

***

      Хозяин скончался. А с ним — и надежды. Глупый документ. Глупый Ливий. Глупая Эвтида. И лишь Герса, держащая за руку, начинала понимать, что на пятки наступали перемены. И характер их тоже понимала. Громогласный траур захватил людей вокруг. Потому что все люди боялись за себя. Потому что знали: перемены к худшему.       Ливий не появлялся долго. Вот-вот, и отъезд. Вёл переговоры с новой хозяйкой? Отправился раньше? Куда пропал? От вопросов не отвлекали даже свитки, которые из принципа поглощала днями напролёт, чтобы никого не видеть, отвлечься. Первозданный страх обрастал более сложными элементами. Делал глупую голову Эвтиды слишком тяжёлой от мыслей, от проблем, которые решить не могла. Сколько греческих легенд ей удалось прочесть, чтобы поверить в чудо? Множество. А страх всё равно был сильнее. Родиться при остывшем влиянии богов Эннеады с войнами и распрями, что те принесли в Египет, — готовиться к худшему.       — Готовься освобождать покои, — ворвалась в комнату новая жрица, имя которой затерялось в череде собственных переживаний. И с каких пор жриц в крыло для выкупленных селили? — Пожила в роскоши, и хватит. Следующим утром хозяйка приказала мне поселиться.       Ни капли сострадания. Дом претерпевал активные изменения. И это было только началом конца. Раньше все были безликими душами, служащими во благо любви, и жрецами, умевшими дарить радость лучше остальных. Сейчас же есть лучший товар и посредственный. Лучшим — покои. Посредственным — узкая кровать. Больше возможностей для продажи, больше клиентов, больше денег. Всё сводило с ума. Вспоминалась клетка, горячий песок и дети, молящиеся за покупку собственной души. Посыпали клетку золотом, и ничего не изменилось: всё так же заперт.       Собираясь покидать покои, Эвтида держалась лишь за подаренное Ливием ожерелье. Единственную вещь, по праву принадлежащую ей, принадлежавшей уже неизвестно кому вещи. Иронично. На него можно купить неплохой дом. Целое состояние. Единственное наследство, что удалось спасти путём похищения из покоев отца, которые были более бесцеремонно разграблены его противниками позже. Напоминание о матери самого Ливия. Эту драгоценность из собственных принципов никому в руки не отдала бы, до последней крови билась за чужую часть души.       С улицы послышались звуки. Ночь. Если бы что-то с жрецами… Нет, тут другое. Высунула голову в окно и обнаружила внизу Пеллийского. Пришёл. Тело само собой занырнуло в комнату. Губы, сжавшиеся от переизбытка эмоций, не сразу дали почувствовать вкус соли. Слёзы? По щекам действительно текли две реки. Неверие. Мираж, посланный запутавшемуся путнику для погибели. Ещё раз. Глядела ещё раз и начинала верить: боги не отвернулись от неё.       — Ливий из Пеллы, — прошептала одними губами. Весь мир сошёлся в одном человеке, затаив дыхание до заветного подтверждения.       Кивок. Не слышал, Эвтида и сама к звукам перестала быть чувствительна. Их души вели диалог сами. Второй этаж, и никак ему не подняться. В соседних комнатах люди. И никому неизвестно о том, как мужчина проник в запретные для него чертоги. Ей срочно требовалось на улицу. А ноги, такие лёгкие и тяжёлые одновременно… Путь тянулся бесконечностью.       — Герса, — другое крыло встретило её большей свободой. — Только ты сможешь вывести меня на улицу. Скажи про Хатхор, про кого угодно… — едва связывала слова.       — Что случилось? — терялась после сна девушка. Ей становилось тревожно за подругу, но голова продолжала отдавать тяжестью.       — Он пришёл, — ответ, который требовался. Лишние слова ни к чему, они бы застряли где-нибудь в горле.       Наспех накинув один из нарядов, предназначенный для обрядов, Герса вышла на улицу под покорное сопровождение Эвы. Стражники скептически отнеслись к идее ночной прогулки, но немного обаяния и капризности сделали своё дело. Жрецам дозволялось много просто потому, что они больше всего даров богам приносили, связь с ними имели и несли их волю. Не деньги им платили, а пожертвования. Но всё перемещалось с прежних мест. Благо, влияние жречества уважать пока не перестали.       — Моя прекрасная Нефтида, уж думал, съест тебя монстр, а ты свою верную защитницу с собой взяла, — подмигнул Герсе.       — Молись, и, может, тогда я тоже не превращусь в монстра. Бедная Эвтида печалиться будет, если я тебя съем, — наиграно утёрла слёзы, возникшие, вероятно, из-за смеха. — Но не осудит.       Двое любовников отошли в тень, дабы их нигде и никто не увидел. Каждый житель дома сам за себя руку протягивал к новой госпоже, милость выпрашивая. Стать доносчиком — дело низменное, правда, благодарность повесомее будет.       — Ведьма отца собственного отравила. А сейчас — жизнь мою. И кто ей яды, интересно, поставляет? — выдал как отрезал. Первое, о чём решил поговорить, так это о документе. — Плевать на дом, на море. Оно у тебя будет. Только выкуплю тебя. Фараон меня на четыре месяца всего отправляет. И платит хорошо. Выкуплю…       Сколько же стоила Эвтида? Именитый лекарь себе выкуп позволить не мог. Да, жрицы действительно дороги, как сокровище избранных, лишь ночами с ними богач подовольствоваться мог, а вечное владение — единицы. Но Эвтида — простая служанка. Цена в разы ниже. Что удумала хозяйка? Не стоило понимать. Как снизить эту цену, облегчить ношу? В голову ничего толкового не приходило. Лишь два известных способа: увечье получить или отвар не выпить.       — Подожди. А если… если я беременной скажусь? Отпустит ведь, позор на себя брать не захочет, — отчаялась Эва. Они хотели, планировали далёкое будущее, семью. Так почему бы не забежать вперёд, не спастись?       — Не могу я так. Неправильно, — погладил щёку, качая головой. Рука медленно опустилась вниз, до самого живота девушки. — Наш будущий ребёнок не должен душу из страданий получить. Мы с тобой принесём в мир любовь.       Любовь. Понятие хрупкое, как керамическая ваза или стеклянные прозрачные камни. Предстояло пройти с этим чувством, держа соединёнными руками двух людей, и не уронить. Оба поддерживали баланс, при котором чувство, сильнейшее в мире, не пало под натиском малейшего дуновения ветра. Не упасть, не оступиться, поддерживать своё сердце бьющимся в груди; иначе — погибель.       Поцелуй в губы целомудрен. Им сейчас только он и нужен. Говорить за страсти — совершенно иное. Ливию отвлечь её надо от ошибочных мыслей, которые зажали в угол, в который Эвтиду загнали гончие псы — прислужники Анубиса — и рычали. Рычали о том, что либо всю жизнь ей там просидеть, за чертой, им недоступной, либо в пасть броситься, на съедение сдаться. Ни один из вариантов выбирать нельзя: поверили бы в беспомощность жертвы. Пока Ливий рядом, никакая беда не настигала с головой.       — Я приду послезавтра. Официально. Хочу красивое прощание устроить, — прервал их ласку, жадно хватающую совместные минуты, которые отняли по воле судьбы. — И с хозяйкой поговорю, пусть готовит тебя к выкупу. А то я уже не малец через заборы по деревьям лазать.       По щекам уверенной Эвтиды текли слёзы. Ведь за последний месяц единственное, что удалось сохранить, — так это гордость и уверенность в себе. Остальное посыпалось: будущее, спокойствие, счастье. Превратилось в слепую веру. Может, ей не хватало ума или сообразительности, но понять правду она могла. И от этого дурно становилось вдвойне. Может, пора начинать себя обманывать?       Утром её собранный сундук перенесли в каморку для прислуги жрецов. Она находилась под землёй, как и ученическая, но была рассчитана лишь на четверых. Видимо, соседние двери хранили в себе то же самое. Завтра они с Ливием Пеллийским увидятся перед долгой разлукой, запомнят друг друга, чтобы никогда не забыть. А пока соседи учтиво приветствовали и спешили на законную службу. Каждому жрецу по одному слуге — новое правило. И от обязанностей, и от жестокости некоторым никуда теперь не деться за спинами других.       Герса, как обычно, попросила сделать массаж головы, как умела только Эва. Утро прошло за беседой, где они обе признали, что любовь — это, скорее, жертва или даже алтарь, на который возлагал себя человек, соглашаясь на ощущение счастья. Ведь ради него люди богами и созданы по легендам. Но почему любить в Египте так сложно? Бессмысленный вопрос. Любить тяжело везде.       — Какие глупости, — повторяла Герса во время трапезы. — Дети — это радость, когда вы оба свободны и счастливы. А ты всех хотела обречь на муки. Больше не думай о подобных глупостях!       — Но если у Тизиана, например, будет единственный способ выкупить тебя только по сниженной цене? — оправдывала Эвтида собственные порывы.       — Он бы об этом сказал. И мы приняли бы решение. И Пеллийский хоть и лишился наследства, но не громкого имени и мастерства. Я его с детства знаю. Он из тех мужчин, что жену выше себя поставит вопреки предрассудкам, — мудрость жизни, которая в жрице заложена, удивительным образом помогала. Нужные слова подбирала. — Вместе отсюда уедем. Дома рядом построим и в гости ходить будем. Поняла?       — Всё из-за того господина, что отдал баснословные деньги за мою первую ночь… — она не знала, кого винить. Ей просто нужна была тростинка, за которую можно ухватиться всем негативным эмоциям.       И с языка машинально сорвалось «да» в ответ на вопрос. Нет ничего хуже прощания, к которому готовишься как к последней попытке вздохнуть, прежде чем быть похороненной заживо. Привычная рутина подготовки перед назначенной встречей проходила без удовольствия. Хотелось растянуть процесс, чтобы никогда не приходить к утру следующего дня, чтобы не обнимать пустую подушку, хладеющую от одиночества.       — Госпожа, прошу за мной, — из комнаты сборов мальчишка лет десяти вывел Эву с глубоко опущенной головой. Прежняя свобода и гордость местных обитателей таяла на глазах, разрасталась внутренним классовым разбросом.       В покоях, где служанки закончили стелить чистые ткани, освещение отдавало загадочностью. Но это не их покои, где провели долгие ночи. Кровать принадлежала другим людям, тысячам людей, желающим удовлетворить свою низменную жажду возлежать с кем-то, достойным их богатств. Запах вчерашнего чужого присутствия перебивали масла, нанесённые плотным слоем на тело Эвтиды.       В Египте редко бывало холодно, но сегодня один из таких вечеров. В хрупком мире происходили перепады температур. Они бушевали в ответ на происходящее. Или просто разыгралось воображение. Весь мир не вращался вокруг неё. К сожалению. За окном пахло свободой, самой настоящей, может, потому, что отдавало прохладой...       — Луноликая госпожа, смотришь на своих сестёр и намереваешься сбежать от меня к ним? — отворил дверь и плотно прижался к ней всем телом. Взгляд непроизвольно встретился с усмехающимся, довольным напротив.       — До сих пор планы мои разгадать не мог, а сегодня, наконец, поймал, — голос для самой себя отдавал поразительным спокойствием.       И они рассмеялись. Во фразах не хранилось великой шутки, просто им нравилось. Нравилось отдаваться друг другу в диалоге и в постели с полным доверием, нежностью. Снятые одежды компенсировались поцелуями по всем оголённым частям тела, лишившимся желанного в сегодняшней ночи тепла. Фривольно гуляли руки, цепляясь за более-менее мягкие части тела, которые приятно было мять. Эвтида до этого их стеснялась. В Ливии же нашлось много хороших мест для полос от ногтей. Ритуальные рисунки, выведенные с точной недостоверностью, на утро приятно рассматривать. Как облака, напоминающие людей или животных.       Эвтида уложила Ливия на спину, позволяя после небольшого перерыва на очередное ребячество и отдых взять верх над ним. Пеллийский подыгрывал не особо умело: имитировать беспомощность не по его части, оттого без дозволения умудрялся елозить бёдрами. Вот нахал! В наказание рука девушки зажала член и его головку посильнее, перебирая второй по нему едва ощутимыми касаниями. Ведьма. На таких охота шла по всему Египту. И она давно призналась, что таковой являлась с самого попадания в дом. Властительница снов охраняла его, уже давно не подверженного дурным напастям. Старик-онейромант ещё в начале учёбы на лекаря разделался с навязчивыми мыслями об отце и долге. Эвтиде достаточно было околдовать его красотой и речами, близкими по духу. Вот так делают настоящие ведьмы. Шезму иного толка.       — Ах, сжалься, — взмолился в возбуждении, что затмевало рассудок.       — Как я могу? Великий господин, которого жрица дома удовольствий пожалела. И какие слухи дурные пойдут, а? Подумай, — смаковала слова на губах. А сама действительно отпустила. Хватит с него. Капля сострадания зачтётся ей на великих весах душ.       Ливий помог девушке удобно сесть на член сверху. Похвалил до смущения за вид, который раньше только в грёзах был ему доступен, начал двигаться, способствуя формированию удобного для обоих темпа. Прохлада, гуляющая по зданию и за окном, не справлялась с жаром тел, безвозвратно отданных делу. Красноречивые стоны могли помешать сну людей за соседними стенами, но там не было ничего, кроме библиотеки, куда никто не являлся из-за отсутствия света. Абсурдное, но удачное расположение комнаты. Никто не решился бы помешать двум любовникам, отданным на откуп сегодняшней ночи, удовлетворяющим друг друга до последних сил.       Это чужое место. И говорить много оно им просто не позволяло. Слова любви спрятались в шёпоте вблизи уха, чтобы, не приведи боги, никто не услышал их далёким эхом другого дня, не учуял их сокровенный запах.       Засыпая, вынужденно закрыла глаза. В завтра не хотелось вовсе.

***

      Где-то под кроватью появилось место, где дни отмечались чёрточками один за другим на старом мягком куске мешковины. Вероятно, в понимании времени крылась тайна того, что отпускаешь пройденное, зная о проделанном шаге, об их количестве в прошлом и будущем. Тревога вступала с надеждой в ожесточённую борьбу за власть над мыслями и разумом. Знала Эвтида с детства: сама себе не принадлежала. Готова сдаться хоть собственным эмоциям, лишь бы кошмары снова прекратились.       Во снах то и дело мелькал огонь. Ужас, пережитый в детстве, вцепился когтями, не отпуская. Запах дыма, слова о пожаре — меньшая из возможных бед, Ливий, горящий в огне, — отрыв от возможности дышать. Писали, если вырвать сердце, то оно некрасивое, кровью истекающее и мягкое. Правда. Не разбить, а лопнуть. Так вот если оно обгорело, то рассыпалось, трескалось, развевалось по ветру, как обычный прах. И чьё же сердце или тело пострадает в следующий раз — оставалось загадкой до наступления новой ночи. Глаза сами закрывались от количества поручений, выполненных за день, и с этой дилеммой ничего поделать было нельзя. Сон одерживал верх.       Согласно новым правилам одного слуги на одного жреца, физической работы прибавилось. Падение цен на некоторый товар понесло за собой потребность в сокращении: содержать бесполезные рты никто не желал. Политика, взятая на количество клиентов, а не на их контингент и большой кошелёк. Богачей в столице предостаточно, а уже по всему Египту — и того больше. За одну-две ночи в месяц на жрецов приходились огромные деньги; слуги и воспитанники — лишь вторичный товар, который могли взять изредка за неимением в открытом доступе. По старым устроям. В новых жизнь в выживание постепенно превращали. Даже кошки, гордо разгуливающие по коридорам, пропали из виду. Небось, охранники-живодёры шеи беднягам переломали и в яму ближайшую скинули. В череде забот находился единственный момент отрады: время заметнее утекало из-под пальцев.       Задушевные беседы с Герсой сократились к минимуму. Обязанности поглощали с головой. В украденные у всего мира минуты спокойного уединения они лежали, рисуя воображением на потолке или небе над садом картины, полные ближайшего счастья. Да, теперь по первому зову предстояло бросать дела и спускаться к главному залу, где дюжина жрецов и около тридцати мужчин и женщин ждали вердикта клиента с унизительными помыслами, безобразным телом и мешочком богатств. Снижение цены не обещало ему стать самым счастливым мужчиной или женщиной на земле, но покорность — точно. Девять мужчин за пару месяцев. И к каждому нужно подготовить свою госпожу. До приезда драгоценного охотника Герсы девушка могла утратить былую тягу к жизни и осознанность своей истинной привлекательности. Они такие же шлюхи, как и другие, просто дорогие и образованные. В умеренность приводила мысль о скорой кончине всех страданий.       Одним днём по столице Нижнего Египта прошёлся гул, разбудивший всю округу. Массивный отряд охотников вернулся с очередной чистки мира от черномагов. На несколько дней раньше срока. Хворь вместе с эпицентром, старшим черномагом, за которым десятилетие гонялись, была изничтожена. Больные с некоторыми потерями во имя собственной жизни шли на поправку. Слухи об успехе в спасении Фив долетали до них, но смысл им верить, пока вживую из окна комнаты не покажется довольная толпа в фиолетовом, осыпаемая жителями города благодарностями?       — Ливий из Пеллы, слышала, казнён был за пособничество шезму, — болтала одна из бывших служанок. Будто специально, когда Эва прошла мимо. Желала реакцию увидеть.       — Быть того не может, он же людей, наоборот, лечил, — отозвалась собеседница. — Хозяина вот нашего на ноги поднял, лекарства лично делал. Погоди. Это же значит…       Дослушивать бред, обращённый дурными слухами, Эвтида не собиралась, прошла мимо комнаты для посиделок жрецов. А у самой сердце, что обещало сохранить хрупкую любовь, заколыхалось. Боги, обещайте, что это ложь!       Правда. С корявой собственноручной надписью Эвтиды: «Там, где хорошо, нас с тобой совсем не ждали».