О жрице опущенной на дно богами

Сколько бы ни брёл по пустыне, она всегда покажет себя с новой стороны.

Но тебе всегда будет не нравиться. Особенно когда душа обречена бродить по ней вечно.

И, может, скоро в ней начнут летать вороны.

      Крах. Любовь несли два человека, поддерживая своими маленькими ладонями от царапин и осколков. Ей помочь больше некому. Только создатели чувства, сильнейшего в мире, могли сохранить ему жизнь. Собирала Эва ошмётки, чтобы намеренно порезаться, искалечить собственную кожу и душу. Надежда в бессильном, разочарованном теле лопалась под озлобленную усмешку ненависти, вздувающей тёмно-зелёные вены. Из них хлынет не красное густое вино, а чёрные густые воды отчаяния. Будущее пишут Боги, на ней, видимо, разучились в отместку за каракули в культовых свитках. Не велика ли цена? И за какое в действительности прегрешение несла она ответ?       Празднование успешного возвращения защитников государства от злых духов устроили в городе пышное, в несколько дней. Охотники. Слухи. В те сжимающие внутренности часы одинокого страха ещё верилось в злословие. Решили посмеяться из зависти. Что угодно. Лишь бы ложь, она готова была тогда простить всё без остатка и корысти. Ливий бы жив остался. Пусть он будет жить. Пожалуйста.       В действительности доподлинно известно одно: похоронили его достойно — спасённые жители Фив постарались. Молить пустоту о возвращении в прошлое бесполезно.       Охотники — частые гости в столице. Но не её жильцы. И в дни возвращения дом замирал во времени, делал опасные ставки на лучшие вина с драгоценными камнями. Обычные охотники падали в объятья суженных, жён или обычных шлюх, подвернувшихся под пьяную руку. Высшие чины предпочитали заходить в гости в более элитное заведение за неимением желания возвращаться в пустующие, полные дорогих вещей хоромы. В этих хоромах их ждали хотя бы любовницы. Раньше. Новые владельцы — новые правила.       Охотники — народ непредсказуемый. Один день выдавался сложным, но оканчивался победой, второй день выматывал бесполезной работой, третий доводил неудачами до нескончаемой ярости. И в другой, отличный от обычных день, видимо, сами звёзды послали со своим падением волю Маат , где имя общительного Ливия кровью умерших написано было…       Даже не самые хорошо знакомые с Эвтидой люди смотрели глазами соболезнующими. Давние работники сохранили остатки поддержки друг друга, которыми пользовались, когда слово «конкуренция» не стояло в углу выживания. А у девушки тряслись руки, немело тело, слёзы исчерпались ещё с третьим днём после правды. В сказках есть чудовища, плачущие кровью: когда-то давно впавшие в немилость люди. Так вот ей под стать становиться одной из них.       Казнь. Во всех подробностях разлетелась, по кусочком складываясь в более-менее связный рассказ. Дружбу Ливий водил со многими, по крайней мере, временно характер связи можно было охарактеризовать данным словом, вот только мало кто под кожу забирался, а затем ещё в душу заскакивал. Не повезло стать другом человеку, который в итоге шезму оказался да сбежал, как только охоту на него объявили. Трус. Он тоже провинился. Не светили собой черномаги даже для заказчиков. И охотники не дураки, чтобы не знать. А допрос Ливий не прошёл. Ему-то, обычному лекарю, единственному в своём роде, все планы выложили как на ладони. Не за красивые ли греческие глаза? Смешно. Где-то верховному эпистату слово поперёк сказал. Казнили за пособничество в побеге… Потому что действительно мог помочь сбежать. Проклятье, почему ей нужно принимать правду?       Верховный эпистат. Верно? Слухи вокруг него, что назойливые насекомые, вились. Сын всех проклятий, явившийся по головы тех, кто их насылал, а попутно и невинные души, хоть как-то со злом связанные, поглощал. Питался. Не мог остановиться, иначе — погибель. Людская ненависть и любовь выстраивали ему противоречивую дорогу к победе. И какое-то удивительное «чутьё» к силе шезму стало легендой игорных и алкогольных заведений, где под шумок самые сокровенные тайны становились достоянием общественности. Но плевать ему было. Иначе бы всех сведущих изничтожил. Должны знать. Должны бояться. Бежали или накладывали на себя руки черномаги, стоило отряду охотников фараона войти в город или поселение. А во главе — он.       Жестокость — сестра или матерь ему. В хаосе его рождения как великого эпистата стояло множество препятствий, острых игл, сквозь которые душе протиснуться стоило. Но свитки много о нём не раскрывали, лишь похвалу, похвалу и благодарность Египта.       Эвтида нового себе врага нашла. Единственного за всю жизнь настоящего, живого. О нём всё выведать пыталась, чтобы тихо ненавидеть, взращивать чувство до предела.       А-м-е-н. Маат от мира черномагии, а в действительности — Исфет. Имя его звучало искусственно, как пирамида-усыпальница фараонов, созданная людскими рабскими усилиями, а не высшей волей. Будто из тысячи самых мерзких убийц состояло, но будто бы из ничего вовсе. Прозрачно, неприкосновенно. И на жестокости всю власть держал. Обманывал в своей справедливости и нёс хаос. Шезму по большей части и своим-то умением владеют плохо, как Эвтида, например, что считается нормой в последние полстолетия. Заразу распространить по городу любой отравитель мог без магии: главное, достаточно хаоса в душе иметь.       Пальцы сжимались на очередном раскрытом свитке в библиотеке. Едва держалась, чтоб не порвать. А в голове лишь кричащая от боли мысль отомстить, убить со всей жестокостью, которую раньше за собой не замечала, которая в далёком детстве спряталась, когда факел на ткани бросила и удрать попыталась. Гори всё синим пламенем! Отчим сгорел заживо. Избить дочь любовницы захотел, палку приготовил да раздевать начал, чтобы каждая часть тела синяк получила, видимо. Настал черёд пробудиться первозданному инстинкту.       — Эвтида, тебя госпожа ищет, а ты тут пропадаешь, — ворвалась в библиотеку одна из служанок. Эва ушла очень рано, сон отказывался надолго посещать девушку. Даже факел с собой пришлось взять. И, пропустив состояние рассвета, просидела за свитками.       — Уже вернулась? — пробубнила больше для себя. С каждым днём голос становился всё более незнакомым. Терял силу, особенность.       — Так время к обеду близится, с чего бы ей не приехать, — немного резко, но без агрессии. Все соседки Эвы были девушками незлобными, оттого проживание на подземном этаже переходило в категорию терпимого.       Жрецы, жрицы и работники, имеющие большой спрос, по большей части ходили с поднятыми головами. Некоторые пускали понимающие взгляды, Герса им, небось, все уши прожужжала сначала о счастье великом, а потом о горе своей подопечной. В сухом остатке быстро вошедшие в фавор хозяйки любили издеваться невзначай. Завели привычку считаться важными, а яркость лишь напускная. Есть ли им дело до жизни обычной служанки? Зависть стояла выше высоких чувств, как говорила Герса. Внимание действительно не обращалось. Но воздух вокруг них общий, а слова в нём оседали различные.       — О, Эва, вот ты где! — положила руки на плечи подруги и прильнула к её груди. — Как же сердце твоё тревожно колотится. А я к тебе с новостью.       — Новостью? — не хватило желания выдавить вопросительную интонацию. Девушка знала, что жрица ездила к своему охотнику спустя долгие дни мучений с третьесортными господами при деньгах.       Охотники. Будь они прокляты.       Госпожа помогла безвольной служанке сесть на край кровати и сама устроила её голову себе на плечо. На днях они уже ссорились из-за связи первой с охотниками. Но в этом ли её вина?       — Ливий невиновен был. Черномага на днях поймали, и он во всём сознался. И Тизиан, и Мерес твердили эпистату, что до столицы довезти Пеллийского надо. Но у того личные счёты сыграли… В общем, история такая запутанная. Я бы Тизиану, охотнику проклятому, не поверила, если бы он душу свою в клятве не поставил. Так что с Амена вдвойне спрос. А кто накажет? — Герса снизила тон, пережимая мягкую ткань кроватной накидки. Ей, как названной старшей сестре, приходилось худо не меньше. Злость текла рекой в первую очередь на дорогого охотника, посмевшего быть в том месте.       А легче ли Эве от сказанного? Каждого охотника ненавидела, само их существование, слова о них, название. Всё. Жизнь не вернуть.       Тупик. Если Верховный эпистат во всём виновен, то наказанию не быть. Людям, как он, всевластие даровано. Разрешение на месть от самого фараона возымел. Слово поперёк, связь с магией — смерть. Удобно в личной выгоде использовать. И Ливий что ему сделал? Что они в периоды ранней опальной молодости между собой поделить не смогли? Ответы на вопросы, которые никогда не станут известны. Или для этого придётся продать душу очередному Богу. Много планов для одной души, на все не хватит.       — Да покарают его проклятья всех им убитых, — ответила Герсе Эва и принялась выполнять свою механическую работу с помоганием переодеться и отправлением вещей в сундук для стирки.       — Да покарают, — поддержал родной голос.       Верила Эвтида: справедливость — не последнее слово. Она существовала, просто её избили и бросили умирать в пустыне. И верховный эпистат наказание должен был принять либо по собственной воле, либо от очередного недоброжелателя.       Время шло. Боль притуплялась загруженностью. Единственная отрада нового руководства в том, что лишали возможности много думать. Сейчас ей нельзя. Поверх дыры в сердце натягивалась кожа, тонкая-тонкая, чтобы если рвать или лопать, то с той же лёгкостью, как и цельное. Вот только Эва про рёбра вспомнила, не самые прочные, но щитом перед погибелью послужили бы. Добровольно ни за что, только с боем. По рукам, если вырвать сердце, кровь алая потечёт и до Нила доберётся, тело в мир мёртвых унося. А с душой, разодранной в клочья, что делать? Каждому, кто месть и счастье пообещал бы, будет готова отдать.       Охотник ехал выкупать Герсу. Та демонстративно закатывала глаза и кокетничала с давней подругой. Ни в коем случае нельзя просить остаться, когда ластилась с нежностью. Жрица долгие годы ждала этого дня, а по просьбе одной рабыни, приставленной в услужение, отказаться — глупость из последних.       Все, кто был дорог Эве, постепенно исчезали из жизни. Бросали в пропасть одиноких страданий, грядущих в будущем. Начиная с умершего отца и ненавидящей матери. Внутри всё по-иному тревожилось, в предвкушении боли. Будто единственное, на чём спокойствие держалось, — на покровительстве госпожи. Так и было. Сестринские чувства из раза в раз вытаскивали девушку из пропасти, из лап недоброжелателей. Один в поле не воин — он смертник. Но почему бы не смириться с судьбой? Упрямая она женщина, корявым старческим почерком вердикт выносящая. Правда же, кокон из одиночества постепенно скатывался вокруг Эвы, не давая вылезти.       — У тебя Дия будет, — лёжа в полуночной тьме на кровати, Герса водила руками по лицу названой сестры. — Да, далеко, но тебя туда переведут. Сколько бы ни просила — бесполезно. Но выкупим. Так и знай.       — Знаю, — неуверенно. Не знала, успеет ли до точки невозврата.

***

      В честь правой руки верховного эпистата в доме устроили гуляния. Охотники и раньше в почёте были, а теперь за милую душу и по сниженной цене. Ночь беспредела. Ровно до утра имели они право воплощать с местными обитателями все свои желания с поправкой на сохранение жизни и здоровья, но, думается, и на это плевать им. Стражники, охраняющие безопасность жрецов и обычных рабов, ушли на улицу, выхаживая вокруг здания. Предчувствие не подвело. Близилось начало конца. Её бренное тело пустят между собой пара-тройка охотников, не умеющих обращаться с женщинами, лишь бы собственная потеха удовлетворена была.       Где-то в сознании была готова, а взаправду билась в отрицании.       Хозяйка покинула заведение ровно до наступления следующего зенита солнца. Помощи ждать неоткуда. Только тёмные коридоры станут Эвтиде спасением от всеобъемлющего шума.       Смех веселья разливался среди жрецов, исполняющих некий танец. Тридцать или более охотников сидели с довольными лицами, смотря на происходящее. Рядом вертелись обычные рабы и рабыни, желающие выслужиться перед важными господами Египта. А то Герсе вон как повезло, чем они хуже? Эвтида сидела в шаге от выхода: как только официальная часть исчерпала бы себя, то путь к скорому отступлению был подготовлен. Тизиан восседал в центре импровизированного зрительского круга, и госпожа его сердца сложила довольно голову ему на плечо. Он неплох. С существованием этого охотника Эвтида даже готова смириться. Одного-единственного, который подругу любил и спасал из забвения. Только из-за Герсы.       Глаза сами встретились со светлым образом эпистата. Грех не узнать, в толпе не приметить характерные особенности. Мужчина скучающе смотрел на танцора, вьющегося вокруг него. Может, его не привлекали мужчины или сама идея мероприятия? Вряд ли, он же сам был инициатором устроить всё для товарищей, ещё и пришёл. Нечисто тут. Хищник выжидает момента? Гиена, нападающая на верблюда в пустыне. Подмечал добычу повесомее, по статусу. Белые волосы, ресницы, кожа: он как кукла из фарфора, одетая в белые ткани. Поцелованный богами, несущий чистоту в мир. Вот только глаза кровью окроплены в свете огней, а одежда скрывала обпачканную в ней кожу.       — Господа, — обратился Тизиан к сослуживцам. — Можете взять себе любого из здесь живущих и любить, сколько вам заблагорассудится. Только в рамках приличия, незачем нашему Верховному Эпистату, — благодарственно повернулся он к главному, — потом оплачивать ваши промахи.       По комнате прошёлся довольный громкий гул. Первые признаки суматохи. Самое время ускользнуть. Коридоры встретили неожиданную гостью прохладой. Свобода хоть бы в мыслях, в воздухе вокруг. То, что за дверью, останется за дверью ещё пару минут; будет время дойти до библиотеки главного здания. Жаль, в свою комнату в доме жрецов ей не пробраться незамеченной.       Присев возле низкого подоконника, сложила Эвтида руки на него и поверх — голову. Удобная позиция для любования звёздами. И заснуть не страшно. За стеллажами никто её не обнаружит, только одинокий свет из окна. Да и кому сдалась библиотека в ночь животной похоти? За дверью в коридорах эхом разносились крики. Не все они приятно отзывались слуху. Пробегали по телу мурашками и ощущением иллюзорной боли. Наигранные стоны мерзко отдавали в голову испорченным алкоголем. Как удачно она прихватила с собой кувшин нормального, попивая прямиком из него. Вкус отборных ягод с хмельным состоянием не заменить ничему уже в этой жизни. Но звуки снаружи хотя бы не пахли кровью. Как момент распахнутой в молчании двери библиотеки. Палач явился по её душу.       Звезды одна за другой тускнели на небе, не желая дарить свет окнам дома и всей столице Нижнего Египта. И падение для желаний откладывали на потом. Картина красиво, траурно меркла, чтобы возложить все обязанности на мутную луну, предвещающую песчаную бурю. Наступило время сносить хилые мосты и ограды в душе Эвтиды. Солнцу не взойти завтра спокойно над миром.       Широкие громкие шаги не сотрясали пол, но ощущались таковыми. Человек шёл к ней, как чувствовал. Оборачиваться из принципа до последнего не стала, может, её за дурочку и примут. И сбегать бессмысленно.       — Дурное место для твоих услуг, — раздался голос в шаге от Эвтиды. Уверенный, негромкий, властный, отдающий телу мурашки, которые тёмная картина ночи и слабый свет факела в чужих руках скрывали.       — Ошиблись, господин, я не предоставляю услуги. Я служу здесь, — она медленно, лениво повернулась после сказанных слов и замерла, не в силах шевельнуться дальше. Весь алкоголь с желудка выветрился моментально. Из всех наглых похотливых охотников, жадных до дарованного им удовольствия, к ней явился он. Верховный эпистат с именем врага — Амен.       Пронзительный высокомерный взгляд источал новые хитрости, путая Эву. Сколько бы ни храбрилась, а страшно. Они даже не знакомы. Сухость в горле отдавала в голову, превращая сознание в раскалённую пустыню, а потом — в зыбучие пески; сначала охватывали пятки, и ещё верилось в спасение, затем всё глубже и глубже, пока руки не становились беспомощны, — за песками глубоко что-то холодное, затвердевшая от холода вода, странно жгущая кожу. В глазах эпистата любопытство. Похотливое. Исфет, какая мерзость. Но по правде в них реки крови — один из питающих ручьёв красного Нила.       — Я платил за всех, кем владеет хозяйка, — уточнил свою правоту для стен, стеллажей древних писаний, сокрытой луны, беспомощной девушки перед собой. — Или ты свободная?       Смысла врать… Его будто бы не было. Скольких людей за правду замучил он, а за ложь? Что шло не по велению великого господина — ересь. И она сегодняшняя его воля. Но уколоть, разочаровать как же ей хотелось.       — Заплести вам причёску? Так волосы коротки. Намазать маслами? Так нет с собой. Или поговорить по душам желаете, о работе? Я, правда, за черномагию мало ответ несу, но чем смогу помогу, — передразнила. В душе Эвтиды пробились лучи солнца, спасающие от обморожения, однако страх и шрамы никуда не девались. Лёд по прежнему причинял боль. Истаять ему суждено только в убивающем пламени.       — Бесполезная, согласен, — схватился за голову в размышлениях, — но другую искать не буду, — усмехнулся на попытку задеть, не расценивая за серьёзное заявление. — Достаточно, чтобы ты встала и облокотилась на стену. Хочу закончить быстро.       Обращение, не подобающее прикосновению к прекрасному. Понимал ли он смыслы существования домов удовольствий?       Он ждал. Охотник, нацеливший кинжал прямо на горло добычи, которую держал по рукам и ногам. Доставляло ли ему большее удовольствие ломать людей или убивать? Или ломать с целью убить? Ведь Эва трещала по швам, напускная выдержка растворялась, гордость, взращённая годами, едва держала на трясущихся ногах, поддерживая подобие уверенности на лице. Её силы на исходе. Приказ надлежало исполнить. Или прыгнуть в окно. Оно на втором этаже: получить увечье, но не быть опороченной врагом. Нет. Не могла, что-то останавливало, навязчивые мысли и тело, обжигаемое морозом от страха. И глас всех дорогих людей, просящих жить, стать счастливой. Но как обрести счастье, если тобой удовлетворяют первородные желания? Счастье в рухнувшей любви растворилось. Нет, всё равно не могла прыгнуть.       — Сними эту тряпку, — грубость, отсутствие хоть какой-то заинтересованности в глубине процесса. Как назло, на Эве оказалось голубое платье, не требующее усилий снятия. Время тянуть не получится. Дышать перед смертью всё равно смысла нет, знаешь ведь: вдох-другой, и душа уже на весы кладётся.       Руки неосознанно потянулись к украшенным рукавам платья. Как же хотелось Амена проклясть, ударить, лишить самого дорогого в жизни. Но исполняла его приказ. Рабыня всегда ниже хозяина. Рабыня обязана подчиниться. Беспомощность. Какой бы глупой Эва не являлась, но элементарные вещи в ней заложены. Что бы сделала она сейчас? Ни-че-го. Силой взять то, что по праву бесправия принадлежало ему за деньги, не стоило ничего. Руки его открутили голову не одному маленькому человеку в этом мире. А девушка своими только платье сейчас снять была способна. Ножа для вонзания в спину под рукой не находилось. И подушки, за которой спрятала бы.       — Боги, какая ты медленная, — закатил глаза, а лицо ещё более суровым стало. Нетерпеливость одолевала.       Он подхватил её и грубо развернул лицом к стене, приподнимая платье. Отвратительно. Низко. Недостойно. Как племенную македонскую кобылу.       — Неплохой вид, — хмыкнул он. Одним рывком разорвав платье, отбросил дорогую ткань вбок. Незачем беспокоиться о том, что болталась постоянно, мешая.       Пальцы сжимали тело властно, так, будто ему причиталось отдаваться без остатка, в урон себе. Ногти впивались в ягодицу, как маленькие лезвия, от которых непременно останутся шрамы. От любых его действий остались бы шрамы, незаметные линии царапин на криво заросшей пустоте сердца, что ещё кровоточило при неправильном движении. Но на теле… Его личное пристрастие, определение территории. Сойдёт, да, но ещё долго напоминанием прослужит. Личный почерк господина.       — Ш-ш-ш, — не сдержалась она, когда зубы вонзились в лопатку. С неё будто кожу содрать пытались.       — Дикая кошка, раненная в пустыне, и то не реагирует на подобные мелочи, — передразнил Амен. — Из вас тут неженок воспитали, а ты представь, что творим мы в порыве ярости, когда берём ближайшую шлюху на улице.       Представляла. С каждой своей выступающей каплей крови от сумасшедших ласк. Дикая кошка, раненная в пустыне, не орала, потому что её подбивали насмерть, откручивали голову. А шлюхи… Да они проклинали дни, когда потные злобные охотники решали выпустить свой гнев. Им впроголодь жить приятнее, чем с увечьями и парой монет.       — Я не шлюха, — сквозь зубы, сквозь новые эпицентры боли. Пусть ищет быстрого удовлетворения в других руках. — Герса не шлюха, — своими словами он оскорбил и её благодетельницу вместе с товарищем собственным. — Мы все служим дарителями любви.       — Забавно, — на мгновение отпустил тело из пут своего давления. Её дерзости ли слова адресованы или объяснению. Решил милостью не поскупиться, очертание мягкости чужеродное через тело тренированное по-иному пропустил. Руки и губы огладили свежие шрамы.       Чужие пальцы проходились по внутренней стороне бедра, собирая скудные плоды собственных стараний. Возбуждения недостаточно. Она ответ за сказанное держала уверенно.       — Хреновая из тебя дарительница, — рассмеялся. Ему определённо прельщало даже в такой ситуации выйти правым, выйти победителем. — Поэтому научись быть хотя бы шлюхой.       Он грубо развёл складки половых губ и вставил два своих пальца, причиняя дискомфорт. От его действий всё внутри пощипывало. Слишком бесцеремонные движения с размашистой амплитудой добивались хоть какого-нибудь результата. Ногти проклятье. Они задевали стенки, открывая новые горизонты неприятных ощущений. Пусть уже приступил бы к делу, чем мучил. Всё стерпится, лишь бы ушёл поскорее.       — Повернись! — скомандовал он, прекращая в один момент терзания. — Почему не сказала?       На чужих пальцах красовалась её собственная кровь. И, видимо, он принял её за кровь невинной девы. Дурак. Хоть и чин важный носил.       — У меня были мужчины, господин, — ответила уверенно. В чужих глазах едва различимыми огнями сияла паника с недоверием. И это придавало немного сил на давление в ответ. — Просто грубость ваша вот до чего доводит, неправильно это. Ногти к тому же заточены, как зубы одичалых убийц.       Тонкое лезвие ножа, на которое ступила Эвтида, наточено не меньше. Голые пятки в кровь, а идти вперёд надо. Даже первый раз её прошёл без чего-либо. Тот мужчина сам был кровью, но жадно не желал даровать её другому. Его манеры тоже оставляли желать лучшего, но умение дарить удовольствие затмевало всё ранее существующее в мире. Этот же воспринимал лишь собственную правоту. И с ним приходилось говорить.       — Впервые вижу женщину, не желающую лечь под охотника, — серьёзно задумался. — Тогда уже интересно.       Хотелось отшутиться, что враги у охотников гораздо привлекательнее. И пора бы кому-то снизить самооценку. Любовник из него ужасный. А хотеть можно хоть весь мир к ногам, разочароваться-то никогда не поздно.       — Я подумаю над твоими словами. А пока просто уже сделай с этим что-нибудь. Хоть своим ртом, - нервозность, явно сдерживаемая ранее, проскальзывала наружу.       Он указал на свои штаны, сквозь складки которых едва виднелся бугор возбуждения. Проклятье. Боги подвели её к одной из точек собственного отрицания. Даже Ливий не позволял себе подобной дерзости. Лишь в шутку она могла его касаться, из любопытства. Если он возбуждён, то ей удастся быстро разделаться с этой проблемой. Пожалуйста, Хатор!       Они поменялись местами. Эва встала перед ним на колени. Дразнить — её лучший навык — и тут применялся превосходно. Пальцы раз за разом водили по одежде, приспустив чужие штаны, испугалась. Он довольно крупный. И какая женщина его примет безболезненно? Действительно, только шлюха. Или делала вид, что всё так критично: размер её прошлого партнёра уступал лишь немного. Ей просто не хотелось всего этого, Исфет! Надо. Губы обхватили головку, а руки помогали полному охвату. За собственные терзания расплатиться вдвойне. Зубы оттягивали тонкую кожу, держась, чтобы не укусить за вены, виднеющиеся на бледной коже.       — Что творишь, сумасшедшая? — запротестовал в привычном тихом тоне презрения, но понимал, что ответа не последует.       В мнимом оправдании за издевательства проходился по чувствительным местам язык. Рот полностью не мог принять в себя орган. Эвтиде приходилось полагаться только на высшие силы, чтобы всё это поскорее закончилось. Чужие руки тянули за волосы и старались насадить поглубже. И её благо, что успела отвернуться, когда член вытащили в извергающем семя состоянии. Подобие заботы. Право, не стоило. Худшее из унижений уже стерпела.       — Молодец, непокорная Неферут, — кинул он ей, когда обратно возвращал свои штаны.       Будь ты проклят. А пока Эвтиде нужно найти остатки своего одеяния и смыть следы позора вместе с кожей.

***

      На утро удалось оказаться в собственной узкой постели незамеченной. В таком виде на людях показываться стыдно: оборванный лоскут ткани и цветущие шрамы по телу. Но уже ближе к обеду её разбудили. Не дали прийти в себя по-настоящему — умереть от позора во сне. Настала пора покидать и эти скромные покои. Жить ей теперь в главном доме с остальными. Если раньше жизнь в нём казалось маной небес, то теперь всё больше тёмных сущностей посещало округу, превращая любой день в страдание нескончаемое.       Лучше бы тогда, в детстве, она сгорела в пожаре. Потому что верховный эписат спустя неделю пришёл по её душу. Зависть вокруг душила тонкой нитью, которую и подцепить-то на шее практически невозможно. Окружающие слепо шли за званием, которое пало милостью не к их телу. Зря. Эва их от мучений скрывала. Они бы и половины правды на себе не стерпели.       Грубость осталась, она нежность с презрением с территории своей изгоняла. И племенных лошадей действительно брали так. Единственное, он обрезал свои ногти. И научился вызывать искусственное возбуждение. Хотя бы физическое. Гордость удовлетворена. И надежда, что они больше не увидятся, теплилась внутри. Разве не разочаровалась уже? Почему продолжала верить?       И замёрзла. Когда он во второй, третий, десятый разы брал её сзади, пока она стояла на четвереньках и молила всех известных богов прекратить пытку. Ведь от неё зависимой становилась. Иллюзорную нужность испытывала. Переставала себя узнавать. В действительности в дикое животное превращалась... Со вторым, третьим, десятым разом.       Если бы не понимание, что и он стал зависимым. Ему нравилось, когда говорят «нет» и дерзят. Наваливаясь на хрупкое женское тело сверху, он не подозревал, что под подушкой в скором времени окажется нож. Здесь ему нашлось место для пряток.