Часть 2

      — Молодец, малышка. — Ксейден отделяется от стены и неспеша двигается в мою сторону. Тени тут же отодвигают беспорядок к стенам, образуя в центре свободное пространство. — Всегда слушаешься старших, да, любовь моя? Правильно. Хотя лучше бы ты думала своей головой год назад, и не шла бы в квадрант всадников, чтобы я никогда тебя не увидел! А ещё лучше революция бы победила, и мой отец убил бы твою мать и всех вас, уродов Сорренгейлов! — Ксейден со злобой выплёвывает слова.       Взгляд Ксейдена на секунду сосредотачивается на моих волосах. Я знаю, что точно такая же коса, как у меня, снится ему в кошмарах о смерти его отца. Коса моей матери.       — Ну, может ты хочешь что-то сказать, Вайоленс?       — Хочу сказать, что ты подонок, Риорсон — негромко отзываюсь я.       — О, да, конечно подонок. Слышал от тебя это уже не раз за последние два месяца. И не только от тебя. И вообще за всю жизнь. Для одних я подонок за то, что якобы сын предателя Наварры, для других за то, что якобы безжалостен и жесток, для третьих — за то, что якобы плохо справляюсь со всей этой грёбаной горой ответственности, которую сваливают на меня все, кому не лень. Хорошо, малышка, что хоть у тебя есть повод считать меня подонком заслуженно.       Слова Ксейдена сквозят усталостью и горечью, и мне на секунду становится даже жаль его. Но Ксейден быстро возвращает себе хищную улыбку, и моя жалость испаряется как-то сама собой. Может быть ему и тяжело, но конкретно сейчас в бедственном положении явно не он.       — Ксейден, — начинаю я, но тут же вспоминаю, что уговоры уже давно бесполезны, и обрываю фразу. — Прекрати.       — О нет, милая. Ты же сама понимаешь, что нет. Я прекращу, только когда я сам захочу, и ты ничего не можешь с этим сделать. Ты можешь только попробовать убежать и в очередной раз умолять кого-то о помощи. Но ты же знаешь, что я тебя найду, и что кроме меня, тебя здесь никто не защитит. Все будут только рады твоей смерти… Кроме, может быть, этого тупицы Аэтоса, но ему никогда не хватит духу выступить против командира крыла. Иногда создаётся ощущение, что вместо нормальной еды он питается страницами из Кодекса.        Как бы ни хотелось это отрицать, но Ксейден прав. Правило «выживает сильнейший, а слабые умирают» — пожалуй, единственное настоящее правило квадранта Всадников, поэтому преподавателям нет дела до разборок кадетов. Тем более, уже все знают, что мы с Риорсоном связаны, и поэтому он не будет меня убивать. От этого ещё больше игнорируют происходящее, считая это «сложным любовным периодом». Мне сочувствуют только Рианнон, Ридок и немного Сойер, хотя и им по большому счёту всё равно. Вся академия так привыкла к нашим с Ксейденом разборкам ещё до той проклятой битвы, что мои слова никто уже не воспринимает всерьёз. Ну а синяками, порезами и даже сломанными костями никого здесь не впечатлишь. Да, есть ещё Даин. Он, как и говорил когда-то, «сходит с ума от того, что со мной что-то случилось», но, как и говорил, ничего не предпринимает, потому что закон и иерархия выше его воли. Жалкий буквоед. А ведь когда-то мы были лучшими друзьями.       — Ну, чего ты жмёшься в углу? — Ксейден опять усмехается. — Подходи ближе, не стесняйся! Или ещё надеешься сбежать в окно?       Нет, сбегать я больше не буду. Ксейдену только и нужно моё сопротивление, и он выжимает его из меня, унижая и причиняя боли больше, чем все остальные невзгоды в Басгиате вместе взятые. И я борюсь, пытаясь сохранить остатки достоинства и здоровые участки на теле. Но всё равно теряю и то, и другое. Так может просто нужно перестать бороться? Не получая от меня сопротивления, он может потерять интерес к издевательствам.       — Нет, я не думаю об окне.       Я заставляю себя расстаться со стеной и начинаю медленное движение к центру комнаты.       — Ты сказал, что хочешь провести этот вечер со мной, и я сделаю всё, как ты скажешь.       От напряжения всё моё тело немного дрожит, колени подгибаются, и идти трудно даже безо всяких теней.       — Ну не обязательно делать прямо-таки всё как я скажу, — ядовитая ухмылка цветёт на лице Ксейдена. — Ты можешь не делать, если тебе не понравится моё предложение. Хотя сейчас я предлагаю попить чаю у тебя в комнате. Как ты на это смотришь?       Урод. И он ещё делает вид, будто я участвую в этом добровольно. Уже два месяца такие предложения провести вечер у меня в комнате означают на его извращённом языке одно: очередную пытку. Страшнее всего в такие вечера не сама сила ударов, а их неотвратимость. Как бы я ни старалась защититься от своего мучителя, он всё равно настигает меня, доставая такие точки на моём теле, о которых я раньше и не задумывалась. Без спешки, спокойно, Ксейден прохаживается по комнате и изредка наносит удары, наслаждаясь моим страхом, злобой, бессилием и жалкими попытками закрыться от его кулаков. Когда в очередной раз он преодолевает мою блокировку и вроде бы мягко касается меня, заставляя при этом согнуться от боли, он улыбается, как ребёнок, которому купили леденец на ярмарке. Взрослый ребёнок. Избивающий девушку.       Я вздрагиваю от мысли о том, что подобный кошмар повторится и сегодня. Мой голос звучит глухо:       — Да, пойдём, если ты этого хочешь.       — Я знал, что тебе понравится идея, любовь моя. — Ксейден прикидывается, будто верит в искренность моего согласия, но у него плохо получается. Он быстро сокращает расстояние между нами и берёт мою руку в свою, мгновенно нажимая на болевую точку. Я подавляю всхлип и стараюсь расслабить руку. Да больно, но ты решила, Вайолет. Никакого сопротивления.       — Я вернусь и наведу порядок ближе к утру — Ксейден сообщает это таким тоном, будто меня сейчас действительно волнуют перевёрнутые парты. — Всё ради того, чтобы ты, моя любовь, поспала утром подольше и не переживала о казёном имуществе.       «Ублюдок» — повторяю я себе. — «Какой же он чокнутый ублюдок». Ксейден гасит магические светильники и выводит меня из кабинета в ночной коридор.