ДАРОМ (ЮГ)

      Техника «дамаскин» возникла в Толедо много веков назад, ещё когда Испанией владели мавры. Дамаскин включает и христианские, и арабские, и цыганские элементы. Процесс изготовления украшений или декорирования оружия сложный и трудоёмкий. Он начинается с обработки поверхности. При помощи стальных инструментов или путём протравливания на поверхности выбивается рисунок. Далее инкрустация из тонкой проволоки или тонкой пластинки золота 18 или 24 карат наносится по предварительно выгравированному изображению. Послойно наносится 24 и 18-каратное золото, причём последнее получается за счёт смешивания 24-каратного золота с серебром, что, в свою очередь, придаёт золоту едва уловимый зеленоватый оттенок. Рельефная часть изображения выкладывается 24-каратной нитью и фиксируется, фактически вбиваясь в гравировку драгоценного металла. Следующий этап – окисление либо воронение и нагрев в печи, в результате которого поверхность становится тёмной, а рисунок – более выпуклым и контрастирующим с поверхностью. Самая последняя операция – чеканка барельефа, благодаря которой рисунок приобретает рельефность, после он шлифуется до блеска. Конечная обработка предусматривает придание золотым или серебряным элементам различных оттенков, яркого цвета или матовости, эффекта перламутра.              Не все умеют плавать. Почему-то считается, что Джон должен всех их спасать, раз он умеет. Холодные северные воды, опасные южные – это не учитывается. На этот раз он преуспел – вытащил парня раньше, чем его схватила «большая рыба». Смог откачать утопленника, и Питер стоит наготове со стаканчиком горячительного. Спасённый давится, потом начинает рыдать, рвать на себе лохмотья рубашки. Ведём его к капитану. Все вместе – я, боцман, кок, Джон, только успевший накинуть на плечи сухую рубаху, Дин, принёсший ему что надеть.       Булли откладывает свои записи, предлагает мне сесть, а Джону – привести себя в порядок. История оказывается ещё менее интересной – марсовый Дик Сандз хотел утопиться.       «Ты бы камень на шею привязал», – ненавязчиво советует Билл.       «Кому суждено быть повешенным, тот не утонет», – утешает попугай. И я знаю, у кого он этой присказке научился.       «Глупости, справный матрос, и такую фигню учинил».       Узнал, что ему изменяет жена. От кого? От соседок? Не надо слушать, они просто завидуют, что у твоей Марион есть муж. У неё такой, а у них никакой. Дети не твои? Бог разберёт, чьи где.       «Как можно идти против Бога, – шепчет Джейми. – Только он отмеряет нам срок жизни». Сандз, длинный и нескладный, пристыжён. Он хороший марсовый, и получает неплохо – вряд ли проблема в том, что он приносит домой мало. Скорее уж в том, что он редко там бывает – не каждый год, а дети, «они как грибы». Ну и что, радоваться надо.       «Выпиши Шеппарду премию». – «Сколько?»       Булли колеблется. «Гинею». Сандз, и правда, хороший марсовый, когда не дурит.       Джон кашляет, он наглотался воды, пока нырял, и к вечеру освобождён от вахты – заболел. Пока он лежит в полузабытьи, я могу посидеть спокойно рядом и помолиться.       «Пятнадцатый», – произносит канонир невнятно.       Что ты говоришь?       «Этот – пятнадцатый, кого я вытащил».       «Хватит на команду баркаса», – отшучиваюсь я. На самом деле мне не смешно.       «Кто спасёт единого из малых сих, верующих в Меня…» Шеппарду не нужна премия. Не нужна ему и благодарность Дика – если тот сможет быть благодарен за такой поступок. Он не нуждается в одобрении капитана – он знает, как надо поступить. А я? Я рассержен на него за этот несвоевременный прыжок, за его нездоровье, за то, что следующие несколько дней я буду лишён его общества. Сандз может плыть или проваливать к чёрту, но он меня сердит меньше. Я вспоминаю, что нужно заварить липу или ивовую кору. И попросить Джейми посидеть с больным – у того больше терпения.              Гигантская акула распространена в умеренно тёплых водах Северного и Южного полушарий. Держится она не на глубине, а у поверхности воды. Это медленные рыбы, безобидные для человека. Многочисленные зубы на челюстях у них мелкие. Эти рыбы, как и киты, питаются мелкими ракообразными, которыми изобилуют северные воды в летние месяцы. Зимой акулы уходят на глубины, становятся малоактивными и впадают в спячку.              Хаиме отстегнул перевязь и положил оружие на песок. Одним движением выпустил волосы из-под шляпы – на берегу это чаще шляпа с пером, чем тюрбан. Разулся, оправил костюм, сделал пару шагов. Раздался переливчатый звон.       «Что это, Рыжий?» – «Браслеты. У нашего народа принято, чтобы мужчины украшали себя и танцевали».       Это я уже заметил. «А женщины?»       «Им не разрешается подходить близко, они заворачиваются в сэфсэри и смотрят издали. Могут обсуждать мужчин между собой». Он переступил, браслеты зазвенели снова, и я понял, что звенит – на щиколотках.       «Помолчи, я хочу танцевать». Хаиме не делал ничего такого на борту. Если парни устраивали «морской бал», он только смотрел и слушал, не принимая никакого участия, даже когда от топота начинала дрожать палуба и боцман рявкал: «Потише, идиоты, а то пойдёте в трюм мимо трапа!»       Сейчас всё происходило почти беззвучно. Ночь была тихая, звёздная, и тёмный силуэт кружился на самом краю воды, не отбрасывая тени. Танец сопровождался только нежным звоном и шелестом волн, набегающих на песок одна за другой.       Я сидел на песке и думал, что Хаиме резок и нетерпелив только с самыми близкими. С посторонними он сдержан, с противниками изысканно вежлив. Наконец он подобрал перевязь, шляпу и сапоги, подошёл ко мне, всё ещё ступая танцующим шагом. Надо было что-то сказать, но я молчал, не находя слов. Хаиме заговорил первым: «Твои глаза отражают звёздный свет». Тогда я смог ответить ему и сказал, что его танец заставил звёзды звенеть. Он рассмеялся: «Ты учишься красиво говорить», сел рядом и стал натягивать сапоги.              Бой начинался с артиллерийской дуэли. Любой английский корабль, вышедший в открытое море, имел заряженными (по умолчанию) пушки на палубе. Таким образом любой боевой корабль был в любой момент готов к бою.       При обнаружении неприятеля подавался сигнал «Тревога» – рожком или барабанным боем. Заряжались остальные пушки, расчёты занимали места по штатному расписанию.              Другой корабль появляется на горизонте, из «вороньего гнезда» раздаётся крик: «Вижу парус!» Хаиме, а при случае и кто-то ещё из офицеров, поднимаются наверх, после чего между ними и капитаном происходит обмен мнениями – иногда долгий и сложный, иногда короткий и яростный. Обычно Хаиме выигрывает, разве что против него объединятся сразу и Джойс, и Хадсон.       Если добыча нам по силам, начинается преследование, завершающееся выстрелом погонной пушки. Первое ядро проносится над палубой, предлагая противнику сдаться – быстро и бескровно.       «Джон, спускайся». Моё место на гондеке. Смешно, мать когда-то хотела, чтобы я остался дома, потому что «в страже слишком опасно, ведь ты можешь столкнуться с настоящими разбойниками». Ага, такими вот, как мы сами.       Хаиме стоит на мостике, жадно вглядываясь в приближающийся борт. За первым выстрелом следует второй. «Сдавайтесь, или мы вас атакуем». Бывает, купец предпочитает выкинуть белый флаг – сохранить команду, и, если не дразнить каперов, то и некоторую часть припасов и воды. Хватит добраться до ближайшего порта. Некоторые сдаются, узнав дона Толедано – Хаиме добр к своим пленникам.       Если же нет, то готовьтесь дорого продать свои жизни. Абордажная команда строится с подбоевого борта. Абордажников набирают из обычных матросов, солдат на «Святой Анне» нет. Боцман открывает сундук, каждый выбирает по своему вкусу – шпаги, сабли, палаши, парные крисы, абордажный топор или хорошо заточенную пику. Некоторые «верхние» матросы к абордажу не допускаются – их некем заменить на мачтах. Они поддержат атакующих «верхним огнём».       На корабле остаются парусник, плотник и их помощники – им, как и артиллерии, найдётся срочная работа. И повар. Не потому, что он к такому делу не способен, как раз наоборот – если войдёт в боевой раж, не знает ни своих, ни чужих. Первое время, рассказывали мне, капитан запирал его в камбузе во время схватки, чтобы не было проблем.       Пушки откатываются, порты закрываются. Корабли идут параллельным курсом, и вот удар – сцепились снастями. С нашей стороны выбросили кошки, закрепили, и пошла потеха.              Сигнал тревоги № 1, подаваемый барабаном одновременно с рожком, значил «Начало беглой стрельбы». После него дечный командир давал команду: «Пальбу беглым огнём с носу – начинай», и корабль открывал огонь сначала нечётными номерами орудий – с носа до кормы, затем наоборот – чётными, с кормы к носу. После того, как была завершена вся серия выстрелов, каждый орудийный расчёт переходил к стрельбе самостоятельно, без дополнительных команд, по мере готовности.       По команде «Пальба беглым огнём с кормы – начинай» начинали стрелять чётные орудия с кормы, затем чётные же – с носа.       Команда «Пальба по порядку орудий» стрельба из пушек велась с учётом подветренности борта корабля, так, чтобы дым сносило ветром. Так избегали задымления и ухудшения видимости.       Если в ходе артиллерийской дуэли командир приходил к выводу о необходимости абордажа, или таковое намерение выказывал противник, орудия переходили на стрельбу картечью (дистанция примерно 10-15 ярдов). С 2-3 ярдов давался последний залп из пушек, после чего на борту со стороны противника орудия откатывались назад, закреплялись, орудийные порты закрывались.              Пушки справа и слева грохнули, привычно заложило уши.       «О, мои глаза!» Рочестер схватился за лицо и сел, но помогать ему было некогда.       «Заряжай!» – гаркнул Джонни. Всё его внимание было поглощено привычным делом. Только теперь он был старшим и должен был избежать ошибки. Такой, которая стоила Рочестеру зрения… и любой другой.       «Наводи на такелаж...» Знаю. Даже если бы Джонни ответил, никто этого не услышал. Эта пушка стреляла картечью, и эффективность была выше, если смерть сыпалась сверху на палубу, попутно рассекая верёвки и паруса и делая судно беспомощной игрушкой.       «Худая Берта» подпрыгнула, толстые тросы, подвязанные через рымы на боковых стенках лафета, вернули её к пушечному порту. Где-то рядом заорали, видимо, попал удачно. Чтобы было слышно, надо было орать на всю мощь лёгких.       «Заряжай!» Команда без спешки принялась готовить новый выстрел.       «Ты как, Роч?»       «Порядок», – рявкнул Рочестер и стал заваливаться на лафет.              Линёк – короткая верёвка, в палец толщиной, с узлом на конце. Служит для наказания матросов. Наказание производится на баке, при построении. Наказуемый спускает рубаху и, заложив руки за голову, становится между двумя помощниками боцмана, а те по очереди, с расстановкой, бьют его между лопаток.              «О, – сказал Хаиме, прислушавшись к шуму на палубе. И дальше, более определённо, – пойдём-ка, Джон…» И тут Лука Нэш вбежал в камералку, не постучавшись и не поздоровавшись.       «Скорее, казначей, там боцман…»       «Не слышу, молодой Нэш. Выйди и войди как положено».       Лука подчинился, чинно постучал, подождал ответа, вошёл и выпалил: «Сэр, боцман сошёл с ума. Матросы беспокоятся, сэр».       «Уже идём».       Когда мы поднялись наверх, боцман стоял у горт-мачты на коленях. С одной стороны его держал Джим Армстронг, с другой кок. Вид у Билли был помятый, судя по всему, он рвался к борту, чтобы прыгнуть в море.       «Свистать всех наверх! За мной, на абордаж…» Боцман попытался свистеть, но свисток ещё раньше отобрал Симс, и теперь крутил его в руках, раздражая психа.       «Блейк, приди в себя. Где ты видишь корабль?»       «Вот же он!» Билли даже перестал вырываться, настолько он был удивлён.       «Так… – сказал Хаиме весьма зловещим голосом. – Калле, прими командование вахтой. Забери у Симса чёртов свисток и убери всех лишних, тут не балаган». И правда, половина свободной команды толпилась на палубе – кто на баке, кто поднялся повыше, чтобы со всеми удобствами. И вперёдсмотрящий тоже. Даже рулевой, флегматичный Ван Дейк, вытянул шею, чтобы увидеть, как пойдут дела.       «Симс, руки свободны? Черпай воду. Ну, посторонись».       После пятого ведра забортной воды Уильям вроде бы пришёл в себя. Мокрый, растрёпанный, потерявший свой важный вид, он послушно поднялся на ноги, когда Питер потянул его вверх.       «Боцман Блейк, ты видишь торговца?» – «Нет, сэр. Извините, сэр».       «Кок Пэн, где он достал выпивку?» – «Не могу знать, дон Хаиме. Он со мной не поделился».       Чего было больше в голосе Питера, не понятно – раздражения или огорчения, что старый приятель его не угостил.       «Так, Пэн, возьмёшь его к себе…»       «Извини, дон Хаиме, а кто готовить будет?»       «Пришлю тебе помощника. Возьмёшь к себе и будешь стеречь, чтобы чего не натворил. Он ещё в себя не пришёл, надо будет – запрёшь его в кладовку». И, видя, что кок недоволен, добавил: «Можешь ткнуть его два-три раза. Без членовредительства, нам боцман не лишний. Блейк – справный боцман, когда не в запое».       Потом оглядел оставшихся: «Кто знал?!»       Зрители попятились.       «Кто был в доле, я всё равно дознаюсь. Пойдём, Джонни, надо поискать, какую бочку он раскупорил. Ведь это пара пинт каждый день на протяжении месяца».       «Ну, это слишком, Хаиме». В бочке 54 галлона, неужто заметно? Пожалуй, да.       «Ты не знаешь Билли». И добавил: «Никак не придумаю, как его наказать. Линьками бить – как слону дробина… Придумал. Лишить боцмана его “глотка” на две недели».       Со стороны кухни раздался дикий рёв. Билли услышал, наверняка.              Примерно с 10 ярдов стрелковая команда открывала огонь по противнику из ружей и штуцеров. На дистанции около 7-10 ярдов – из мушкетонов.       При необходимости усилить личный состав на стороне подбоевого борта подавался сигнал рожком либо барабанным боем, по которому артиллерийские расчёты переходили с одного борта на другой, чтобы заменить абордажников.       Сигнал «Сбор» № 7, подаваемый барабаном, в период артиллерийского боя означал вызов по местам стрелковой партии. Стрелки разбирали мушкетоны, штуцера и ружья и поднимались на марсовые площадки.       После этого сигналом «Первое колено Марша на штыки» № 8 (барабан) вызывали первую абордажную партию. Бойцы разбирали оружие.       При необходимости вызвать вторую абордажную партию подавался сигнал № 9 «Оба колена Марша на штыки». Вторую партию не вызывали без острой необходимости, потому что иначе почти никого не останется при пушках и парусах.       Для экстренного вызова всех абордажников также подавался при необходимости особый сигнал – № 10 «Утренняя заря».       По сигналу № 11 «Дробь» прекращался артиллерийский огонь, пушки откатывались, порты закрывались. Корабль был готов к абордажному бою.              Хаиме лучше слышит, и я уже не могу сказать – спи, тебе показалось. Не показалось. Двухдюймовые переборки, отделяющие нашу камералку, проницаемы для звуков. Не говоря уже о корабельных крысах, для защиты от которых внутренняя стена обшита железом. Иногда мы слышим, когда крысы пытаются её прогрызть – отвратительный режущий уши звук, как будто кто-то перепиливает замок.       Но это не крысы. Если бы была ночная вахта, я бы уже давно пошёл разбираться – кто не спит ночью, ходит в темноте среди пушек. Вряд ли покушается украсть ядра или вёдра? Но днём – может быть, Алькатрас скомандовал аврал на гондеке? Остальные переборки палубы, кроме нашей, снимаются в ходе боя – вдруг сейчас будет учение для помощников плотника?       Ну нет, как-то очень весело проходит учение. Я слышу молодые голоса, которые и не думают скрываться, тут половина расчёта второго орудия и формарсовый Джоулз. Ну, привет, Джоулз, что тебе нужно в моих владениях? Догадываюсь, что они там делают – втроём, если я правильно понимаю. Фартуки уже отстёгнуты, штаны приспущены – поехали, поехали в лес за орехами…       Стрёмно прислушиваться, стыдно признаться, что я какое-то время их слышу. И Хаиме. Если я сейчас подам голос – будет ещё одна сплетня о том, что мы с ним делаем оба, когда не на вахте? Спим. Это не запрещено, просто молодежь не спит, а, кхм…       Произношу громко, словно только что заметил непорядок: «Хаиме, я всё-таки пойду и разгоню их. Мешают».       Теперь казначей может ответить мне: «Джон, оставь, ребятам скучно».       Нарочно собираюсь медленно, когда спускаюсь в соседний люк – конечно же, никого нет, только свет падает через косо закрытую крышку пушечного порта. Сказать по правде, не самая серьёзная погрешность, но виновные будут наказаны по всей строгости – они нас разбудили.       Возвращаюсь – Хаиме сидит на сундуке, не до конца проснувшийся и недовольный. «Ты их нашёл?» Ты всё и так знаешь. Напугал, они не скоро решатся повторить. Вот и славно. Может быть, сиятельный дон не будет вмешиваться в мои решения?              Подавался сигнал рожком № 22 «В атаку». Стрелковая партия с марсовых площадок и надстроек открывала огонь по противнику из ружей. Первая абордажная партия по второму такому же сигналу закидывала на вражеский борт «кошки», стягивала корабли баграми и врывалась на его верхнюю палубу. Если стянуть корабли бортами вплотную не получалось, перекидывались сходни – деревянные мостки либо попросту из двух длинных багров, между которыми натягивалась мелкоячеистая сеть.       Первый взвод первой абордажной партии, вооружённый пистолетами и клинковым оружием, атаковал вражеских матросов. В него обычно входили третьи и четвёртые номера от всех орудий, а также рулевые и сигнальщики.       Второй взвод первой партии перехватывал управление парусами. Он комплектовался из седьмых и восьмых номеров всех орудий. Первый взвод второй партии, вызываемой по необходимости (третьим рожковым сигналом «В атаку»), вооружался ружьями и вёл беглый огонь по противнику, не переходя на чужой борт, его задачей было усилить бойцов стрелковой команды. Второй взвод второй партии шёл на усиление абордажников, бьющихся с врагом в рукопашной.       Если бой складывался неудачно, подавался особый сигнал рожком – и абордажники бросались врассыпную по укрытиям. При этом оставшаяся на корабле прислуга должна была выкатить со своего места и развернуть вдоль борта одно-два орудия, зарядив их картечью, чтобы смести волну атакующих.              «Своих не бросаем». Вилли и Гри Гро прикрывали с фланга, пока мы против хода атаки прорывались обратно, к себе на борт. Хаиме ранили, когда мы вошли в камералку, он уже не пытался спорить и командовать. Месье Байо, второй помощник капитана, хирург по совместительству, спустился за нами. И Джейми, куда без него, с тазиком и бинтами.       Раздеть его. Перевязать – опытный боец встретил кого-то столь же ловкого и удачливого. После обмена выстрелами оба отбросили пистолеты и набросились друг на друга с отчаянной свирепостью. И это не учебный бой, нет второй попытки или белой полоски на рукаве – одно смертельное попадание, другое… одного хватит. А тут оказалось даже не два, а три. Рука, бок, на два пальца выше соска справа… Типичные травмы фехтовальщика, но пальцы целы. Если выживет, это будет хорошо.       Я хотел вернуться на палубу противника, но Байо остановил меня: «Останься, Джон. За ним нужно присмотреть. Твоя доля будет тебе выплачена». Разве в этом дело? Я хотел найти того, кто изувечил Хаиме, и рассчитаться с ним – нафиг ненадёжную шпагу, достаточно старого тесака. Думаю, я бы не промахнулся. Но так и просидел до вечера при свете фонаря. В дверь заглянул Джейми: «Сходишь поесть, или тебе принести?» Он ушёл, вернулся с моей порцией, я поблагодарил. Есть не стал.       Позже с грохотом спустились парни, заносящие в трюм сундуки – наш приз. По правилам пятая часть отходит королю, от оставшегося треть лорд-адмиралу, треть капитану и офицерам и треть команде – по одной доле на каждого, кто остался в живых после абордажа. «Куда ставить, сэр?» Капитан ткнул пальцем на свободный квадрат пола – не задавай глупых вопросов. Дон Хаиме поправится и поделит на всех. Как он?       Капитан Хадсон наклонился над раненым и повторил: «Придёт в себя и поделит». В этот момент Рыжий забеспокоился, заговорил быстро и бессвязно. «Что он сказал, капитан?» – «Бредит. Говорит об обетах, просит разрешения от них». И мне: «Это он на своём языке». Я знаю, сэр.       Все вышли, я остался – то ли стражем сундуков, то ли сторожем для раненого. На следующее утро «хождение и говорение» продолжилось. Пришёл Джейми – завтрак, забрать вчерашнюю порцию, может быть, надо посидеть, пока ты сходишь… ненадолго? Я не стал отказываться. Потом Толстый Пит, кок, принёс пару яиц, взбитых с бренди и лимонным соком – королевское угощение. С помощью подушки, уговоров и чёртовой матери удалось скормить это больному. Обрадованный кок в обед принёс бульон и кисель, и я с трудом удержался, чтобы не вылить судки ему на лысую башку.       Ночью опять бредил. Я менял тряпочки, смоченные уксусом, на запястьях и щиколотках, пытался заставить Хаиме пить. Утром, когда явился унылый красноглазый Байо (на нижней палубе было достаточно тяжёлых раненых), он уже отбивался при перевязке. «Никаких гарантий, канонир. Грей Гро умер сегодня, осколок поднялся до сердца». Значит, придётся искать нового заряжающего.       Хаиме пришёл в себя, потребовал кальян. Я заспорил и осёкся – Рыжий говорил с трудом, но как клещами вцепился мне в руку. Показал – так заправить, так поджечь, подать ему… сладковатый дым, ни на что не похожий, поплыл к потолку. Потом заснул, спал до следующего утра. Проснулся в себе, попросился на палубу. Поругались из-за рубахи – в бинтах и заляпанных кровью подштанниках он выглядел выходцем с того света. Принёс ему свою одежду, попроще, без кружев и прочей красоты, и пошире в плечах. Хаиме облачился, запер дверь каюты на ключ, с которым не расставался никогда. Шаг за шагом поднялся на палубу, всё обошёл. Встретили его с восторгом, команда Рыжего любит. Поругался с Джойсом, со вторым помощником, с коком, ещё с кем-то. Попросил посадить его на шканцах и велел мне проваливать до вечера. Я пошёл в кубрик, лёг в гамак Армстронга и проспал до восьми склянок.              Печальна судьба Порт-Ройала, города Генри Моргана. Ничто не предвещало беды, когда 7 июня 1692 года небо покраснело как раскалённая печь. Земля поднялась и вздулась, подобно морской воде, и начала трескаться.       Один за другим три сильнейших подземных толчка разрушили город. Под слоем твёрдого песчаника оказались грунтовые воды, они вышли на поверхность, улицы превратились зыбучее болото, которое мгновенно поглотило сотни домов вместе с их обитателями. Смерть этих людей была жуткой: ректор собора Святого Павла Эммануэль Хит записал, что, когда песок снова затвердел, из него во многих местах торчали руки, ноги или головы людей.       Разное рассказывают. Купец Льюис Галди, подобно многим несчастным, провалился в зыбучий песок, но вдруг был выброшен из него новым толчком землетрясения и спасся. Прибрежная часть города съехала в море. Ушли в воду форты Джеймс и Карлайл, лишь иногда показывается сейчас из воды форд Руперт. Уцелели форт Чарльз и форт Уокер, который находится на небольшом острове.       Раскачиваемые ветром, звонили колокола собора Святого Павла – словно прощаясь с городом и отпевая его жителей.              Вначале Хаиме листал страницы молча, потом увидел, что я сижу без дела и спросил, дозволено ли в этот день пересказывать историю о древних сражениях и подвигах. Я согласился.       Он начал торжественно: «Гнев богиня воспой Ахиллеса Пелеева сына…» Потом перешёл на более простой язык, и стал что-то понимать.       Это была книга о большой войне между греками и турками, или между турками и марокканцами. Война из-за женщины? Это ты гонишь, хотя где нам, простым смертным, понимать в королевских делах. С обеих сторон собрали большое войско и переправили его морем. Одни осаждали город, другие успешно оборонялись, укрывшись за крепкими стенами.       «Тогда пушек ещё не придумали».       Да, сказал Хаиме, но придумали катапульты и баллисты, и мы немного поговорили о машинах, способных метать во врага стрелы, ядра и горшки с греческим огнём. Пожалуй, я мог бы построить такую своими руками, не совсем в настоящий размер, а чтобы развлечь Хаиме и внуков дона Диего. Нужны только доски и хорошая верёвка. Но обращаться с такими игрушками надо с осторожностью.       «Они поклонялись своим богам, – сказал Хаиме, и лицо его приняло строгое выражение, как у пророков на картинках в Святой Книге. – И плавали под парусом довольно искусно, есть книга, рассказывающая о путешествии после войны».       «Они были людьми, такими же, как мы», – сказал я. Может, носили другие одежды или говорили на другом языке, но кровь у них была такого же цвета.       «Они любили и ненавидели», – сказал Хаиме.       Ну, от греков всего можно ждать, но мне странно было услышать о герое, который безутешно рыдал вначале над телом друга, а потом врага. Я бы не стал лить слёзы. Не стал бы рыдать так, чтобы это видело всё войско. И песен обо мне бы не сложили. Да и не надо песен.       Если нас похоронят в земле, то придётся искать город, где присутствуют все четыре общины. В Порт-Ройале или Могадоре. Но, думаю, мы ляжем в море. Вместе. Море знает своих.       «А ты философ», – сказал Хаиме и рассмеялся. Я люблю, когда он весел, люблю и поспорить. Я не философ, я плотник. Поэтому мне всегда дело найдётся в будни, а в праздник не грех выпить вина, и давай, дон казнокрад, выбери из своих запасов хороший год. Что ты говоришь? Разбавляли вино? А мы не будем. Лехаим. За тебя, дорогой. Это слово я давно выучил.              Роберт Ренн писал в книге «История Ямайки»: «Все причалы утонули, и в течение двух минут девять десятых города было покрыто водой, которая поднялась до такой высоты, что вливалась в верхние комнаты домов, которые всё ещё продолжали стоять. Верхушки самых высоких домов виднелись над водой, окружённые мачтами судов, которые тонули вместе со строениями».       В море ушло городское кладбище – и тела погибших плавали рядом с трупами давно умерших людей. Среди прочих здесь был похоронен и Генри Морган – бывший вице-губернатор Ямайки и признанный вождь приватиров этого острова. Люди говорили потом, что, поглотив его останки, море забрало себе то, что давно причиталось ему по праву.       Разрушение города довершили высокие волны, которые погубили стоявшие в гавани Порт-Ройала суда: кораблей было пятьдесят, из них один – военный, остальные принадлежали купцам и приватирам. Фрегат «Лебедь», вытащенный на берег для ремонтных работ, волна подняла, и он врезался в крышу здания. Тринадцать акров городской территории ушло в воду в результате землетрясения, и столько же акров было смыто в море волнами.       А потом в разрушенный город пришли мародёры. Пастор Хит сообщает: «Как только наступила ночь, группа непристойных жуликов напала на открытые склады и заброшенные дома, грабила и расстреливала своих соседей, в то время как земля дрожала под ними, и дома обрушились на некоторых из них; и те дерзкие шлюхи, которые всё ещё оставались на месте, были так же наглы и пьяны, как и всегда». Мертвецов раздевали и отрезали им пальцы, чтобы снять кольца.       Последствия удара стихии были ужасны: разрушены от 1800 до 2000 домов, погибли около 5000 человек. Не менее страшными оказались и более отдалённые последствия: из-за множества разлагавшихся на солнце непогребённых тел началась эпидемия, которая унесла жизни ещё нескольких тысяч.       И в Европе, и в Америке гибель Порт-Ройала восприняли, как небесную кару, которая постигла, наконец, «нечестивый и грешный город». Более того, даже члены Совета Ямайки, собравшиеся через две недели, решили, что «стали примером сурового суда Всевышнего».       Большинство выживших горожан перебрались в находившийся поблизости Кингстон, там же с тех пор обосновалась английская колониальная администрация. Однако некоторые жители Порт-Ройала не пожелали покидать город – они начали строить новые дома на другой стороне гавани. Но время этого города ушло: вначале он сгорел в пожаре, а затем несколько ураганов похоронили остатки под слоем ила и песка.              Можно травить шкоты, а можно травить байки. Но шкоты в хорошую погоду, а сказки в штиль. Во время Большого Перехода неизбежно наступает день, когда все истории уже пересказаны, все сплетни перетëрты и спеты все песни. Чтобы экипаж не впадал в уныние, капитан старается загрузить команду обязательными работами на вахте, и вечером на юте начинаются рассказы о прошлом. Сказочники стараются выглядеть лучше, чем в этой жизни, и уверены, что в прежние дни, на твëрдой суше, небо было голубее, хлеб сытнее и мёд слаще.       Оказывается, Джон мастер рассказывать истории, начало которых звучит похоже: «Когда я служил в городской страже, однажды вызывали нас…» А дальше приключения, каждый поворот – неожиданный ход, но в конце добро побеждает. То есть побеждают стража и старшина.       «И вот эта старая карга, вдова, заманивала к себе молодых девушек под предлогом дать им работу. Выбирала таких, за кого некому заступиться, и кого искать не будут. Однажды дочка портового сторожа, красавица Алисон, пошла к ней устраиваться, да и осталась ночевать – время было позднее и до дома далеко. Слышит, как за стеной голоса разговаривают, как комариный писк. Один говорит: давай развлечёмся с девчонкой, пора. Другой отвечает: нет, не пора, она ещё не погасила свечу и не сняла крестик… Ну, Алисон, не будь дура, в окно выскочила и до самого дома бежала не останавливаясь...»       Свободные от вахты матросы собрались вокруг бочки и курят, а я сижу выше, слушаю и не слушаю – Джон рассказывает всегда разное. Как накрыли менялу, обвешивавшего путников, как ловили разбойников, прятавших награбленное в соседнем лесу, и про убийцу девушек, который стучит в полночь в двери домов, где нет хозяина-мужчины. Я уже знаю, что он не просто «человек с ружьём». И эти истории рассказывает не просто так – он чувствует, что товарищи приуныли, хочет их развлечь. Джон вообще-то себе на уме.       Поэтому, когда он перед сном в камералке рассказывает мне одному историю, я слушаю внимательно. «Однажды, Хаиме, пришлось мне конвоировать в суд странного парня. Он уже и денег мне обещал, и Святым Семейством заклинал отпустить, и уговаривал меня по дороге свернуть к нему домой… а оказался содомитом. Ходил на церковные собрания, присматривался, выбирал парня посимпатичнее и начинал клинья подбивать – выпивкой там его угостит или что недорогое подарит, вроде как к празднику. Сам такой набожный, знай нахваливает проповедника, слова не скажет без того, чтобы Книгу не процитировать…»       И тут он посмотрел на меня, а я, за неимением лучшего, посмотрел на стену. Ничего интересного там не было. Джон Шеппард, чего ты от меня хочешь? Зацепить меня побольнее – не очень на тебя похоже. Обычно ты прямо говоришь, что тебе не нравится – по крайней мере, так ты разговариваешь со мной.       «И вот, походит он так с месяц, вотрëтся в доверие, а потом вдруг найдёт предлог попроще – то до дома идти далеко, то холодно, то жена уехала к родным и некому обед сготовить. И тогда идёт в гости, забирается к хозяину в постель и там ночью делает своё дело – насилием и уговорами».       «Зачем ты это мне рассказываешь, йомен? В Испании за такое жгут».       «Ужасы какие. Нет, в Англии не так. Дошли мы до суда, выписали ему штраф и два месяца тюрьмы. За незаконное проникновение в чужое жилище».       «А дальше?»       «Не знаю, не встречал его больше. Может, уехал из города. Он вроде как бочками торговал, может, и делал их сам на досуге».       Признаться, сказать ему – да, и я такой же, тоже высматриваю себе парней, но до дела не доходит – я никому не нравлюсь? Трусливый Мигуэль Цепеш внутри меня кричит: «Не говори ему, он будет тебя презирать!» Не буду, скажу другое.       «Не вижу тут какой-то проблемы, если законы такие мягкие. Поселится в другом графстве и будет так же греховодничать и кормиться своим ремеслом». Если бы Джон хотел меня презирать, то легко нашёл бы за что – еврей, выкрест, рыжий, богатый и полупомешанный.       Джон зевает, он уже стянул сапоги и положил куртку под голову. «Давай спать, Хаиме, пусть твой Бог тебя хранит до утра». Он поворачивается, и скоро я слышу его привычный храп – заснул.       Зачем ты это мне сказал, Джонни? Зачем тревожишь меня? Если бы ты предложил мне что-то такое, я бы не стал отказываться. Но разве ты мне что-то предложил?              Йоденбюрт – еврейский квартал Амстердама, который был центром притяжения для еврейских раввинов и учёных, банкиров и ювелиров со всей Европы. Евреи появились здесь, когда бежали, спасаясь от испанской и португальской инквизиции. Первоначально община в этих землях была сефардской. Голландцы хотели построить порт и стремились развивать торговлю, поэтому сделали ставку на сефардских евреев, имевших обширные родственные связи по всему миру. Со временем именно евреи начали массово привозить в Голландию кофе, сахар, шёлк и специи из далёких стран.       В результате в Амстердаме образовалась большая еврейская община, которая стала называть город Мокум. В переводе с иврита это слово означает «место». В Нидерландах и Германии евреи каждый город с большой общиной называли Мокум. Чтобы различать разные мокумы, добавляли первую букву еврейского алфавита от официального названия города. Так Амстердам они называли Мокум Алеф, Роттердам – Мокум Рейс, Делфт – Мокум Далет, Берлин назывался Мокум Бейт, Гамбург – Мокум Гедель Хадж.              Был день субботний, праздничный день. Я стоял на другой стороне улицы, а они все шли мимо меня – мужчины в европейском платье, женщины в праздничных полосатых юбках и мантильях, дети в кружевах и бархате, подобные маленьким взрослым.       Шли открыто, привычно, без страха, без суеты, с должным почтением к празднику вливались в ворота новой каменной синагоги – Эсонги. Высокое крепкое здание, окружённое, как стеной, домиками служб – дополнительные укрепления на случай беспорядков. Впрочем, здесь, видимо, не зазорно быть евреем.       А я стоял на другой стороне улицы – безупречная шляпа, волосы распущены и зачёсаны по моде, лицо темнее, чем тут принято, но никто не станет задавать лишних вопросов, а если решатся – при мне и шпага, и кошель для подкупа стражи.       Я стоял и смотрел, и никому не было до меня дела, никто не подошёл, не окликнул и не предложил помощь. Служба кончилась, толпа двинулась в обратную сторону.       «Хозяин!»       Иногда меня так называют молодые ребята из экипажа, но Джон никогда.       Однако он настойчиво повторил: «Хозяин, пойдём! Тут ребята хороший трактир на канале нашли. Посмотрел и хватит, что тебе в этих иноверцах? Такие же люди, как и мы».       Я был настолько ошарашен, что дал себя увести. В трактире никаких ребят не оказалось, но вино и хлеб вполне приличные, а к жаркому я не притронулся. После второй бутылки Джон пришёл в хорошее настроение, попробовал петь «Боже, храни Англию», потом заплетающейся морской походкой двинулся в порт. И я за ним. Суббота не кончилась и наполовину, но ничего запрещённого я ещё не совершил.       Сейчас я ему выскажу...       Но если на трапе Шеппард ещё шатался, на последних ступеньках он обрёл устойчивость и обернулся ко мне довольно резко: «Хаиме, тебе не следует туда ходить. Что ты придумал – торчать на лобном месте больше часа, на ветру и у всех на виду. А если бы городская стража тебя засекла? А если бы забрала?»       То есть Джон час присматривал за мной и придумывал план «спасения». Очень трогательно. «Джон Шеппард, тебя это не касается».       Он уже снял праздничную куртку, но всё ещё был прекрасен. Ладная фигура, широкие плечи, жёлтая рубашка с вышивкой по вороту, густые волосы – никакой «поляны» на темени, яркая ленточка в косице, короткие модные брюки показывают шёлковые чулки и серебряные пряжки на туфлях. Встал. Подошёл ко мне вплотную и произнёс: «Хаиме Толедано, меня всё касается. Каждая твоя выдумка, каждый день. Удача у нас одна на двоих». Ну, да.              Слово «эль» в Англии первоначально обозначало алкогольный напиток, сваренный из ячменного солода и воды, но без хмеля. Эль был мутным и сытным, что делало его хорошим источником питания для крестьян и знатных людей.       Новая версия эля с использованием хмеля была завезена в Англию купцами из Фландрии и Голландии. Хмель добавлял немного горечи и помогал сохранить эль. Охмелённый сорт назывался пивом, а неохмелённый напиток – элем. Почти половину грузов, переправленных через Северное и Балтийское моря, составляли бочки с пивом, его производство было в основном семейным и не имело большого коммерческого применения. Однако эль был неотъемлемой частью повседневного рациона.       Эль обладает хмелевым ароматом с умеренной интенсивностью, выраженными цветочными и земляными или фруктовыми нотами. Допустим также лёгкий травянистый аромат. Одной из характерных особенностей является ощутимое присутствие карамельного солода, а также фруктового или сырного аромата.              «Подай сюда старый ореховый эль и полную кружку налей...» Джейми поёт и шьёт. На борту ценят тех, кто умеет что-то руками – маленький помощник парусника классно умеет ставить заплаты на куртки и штаны, вещь как новая. Ещё Джейми умеет петь, и голос у него чистый и высокий. Незамысловатая мелодия песенки повторяется снова и снова: «И старая добрая кружка орехового эля, и старая верная дружба...» Мы сидим у жаровни, можно воспользоваться теплом и остатками света от горящих углей. Снаружи сумрак и туман, наша «Анна» застряла в порту. Пересекать осенью ревущие широты небезопасно.       Джейми шьёт, я подтачиваю нож на ремне, Хаиме ничего не делает и кутается в клетчатый плащ, купил его у каких-то диких горцев. Рыжий мёрзнет. «Я южная птица, Джонни, мне нужно больше солнца». Но съезжать с корабля не желает, хотя капитан и первый помощник нашли приличную таверну. Половина команды отпущена – пусть лучше безобразничают в порту, чем на борту.       «Мы Ричарда войско видали, дружок, и славного Робина лес…»       «У тебя хороший голос, парень».       Джейми вспыхивает (этого не видно в темноте) и смущённо замолкает.       «Эй, по курсу скалы, Рыжий, давай поосторожнее». Хаиме ловит мой намёк, задаёт пару незначащих вопросов, и песня возобновляется. В тумане слышно, как вразнобой отбивают склянки на других кораблях, как перекликается стража на пирсе и где-то боцман лениво ругает загулявшего матроса.       «Сходи к Питу, попроси котелок с заваркой и колбаски». – «Он не даст». Камбуз закрыт, повар ложится рано.       «А ты скажи, что это я его прошу». Ну да, владелец нашей посудины. Влиятельный сеньор. Это меняет дело. Возвращаюсь, нагруженный котелком, хлебом, колбасками и специальной двузубой вилкой – чтобы было легче держать их над жаровней. Хаиме уже принёс бутылку и собственноручно берётся приготовить пряное вино с травками, орехами и изюмом. Джейми откладывает боцманские штаны, откуда-то появляются кривобокие оловянные кружки. Здоровье короля! «Мы выпьем за крепкую дружбу, мы пьём удачу до дна...»              Голуэй расположен на реке Корриб, которая впадает в одноимённый залив. С севера и востока город окружён холмами, а с юга и запада – Атлантическим океаном. Город известен своей переменчивой погодой: дождь, солнце, ветер и облака – всё это возможно в течение одного дня.       Залив Голуэй – это естественная гавань, которая на протяжении веков использовалась для рыболовства и торговли. Прибрежный ландшафт довольно живописен и представляет собой холмы с изрезанной береговой линией.       Король Ричард III даровал городу право самоуправления и проведения рынков и ярмарок. Голуэй стал одним из главных торговых центров Ирландии. Здесь проживало много богатых купцов. На углу Шор-стрит и Верхней Эббигейт-стрит стоит замок Линчей, одного из четырнадцати «больших семейств» Голуэя. Между ярких фасадов он выделяется своей серостью и неприветливостью. Если хотите, можете посидеть в таверне напротив, где вам расскажут поучительную историю, связанную с этим замком и его обитателями.              На Рождество все готовят подарки. Булли командует выдать двойную порцию выпивки из своих запасов. Я прошу Питера напечь плюшек с сахаром и корицей. Джейми льёт свечи для фонарей – ими он одарит тех, кто ему дорог. Джон режет «на коленке», уже пропорол палец и клянёт кого-то вполголоса – может, и меня.       Отдельно заказываю новую парусину и бочки для воды (пора менять половину, я заказал пять) – должен быть подарок и кораблю. В день праздника все ждут, что будет звезда. Это знак. Может, в Вифлееме можно увидеть первые звёзды на небе, но здесь, в Ирландии, в конце декабря обычно идёт дождь. Мы оставляем на корабле Питера и несколько самых отпетых «дьяволов» и шествуем гуськом в собор. Центральный алтарь освящён во имя Святого Николая из города Мира, он считается у моряков покровителем всех странствующих и путешествующих.       Горят свечи, поёт причт. Католическая служба красивее, чем новомодные «дома молитвы», где люди собираются послушать проповедь и священника выбирают между собой. А выбирают иногда самого богатого. И благочестивого. И косноязычного. Так как служба меня не отвлекает, потихоньку оглядываю своих товарищей. Кто-то молится с открытой душой, не только мой Джон, есть и другие охотники. Кто-то смотрит за своими соплавателями и повторяет за ними – видно, не очень хорошо знает службу. Я знаю то, что обеспечивает внешнюю канву, повторяю не задумываясь. Лука Нэш пялится по сторонам – собор Святого Николая в Голуэе украшен резными фигурами святых и разных волшебных тварей, есть на что посмотреть. Тут же где-то в соборе и гробница сыноубийцы Линча.       Лампадки в нишах. Паникадило над толпой. Сегодня, в праздник, в соборе особенно светло, и кажется, что от этого света теплее.       Дома в праздник стол был застелен тяжёлой вышитой скатертью. Свечи в длинном подсвечнике ждут, когда их зажгут с молитвой. Пышки с вареньем на блюде в середине стола, строгий голос матушки: «Подождите, пока отец благословит их». Мешочки с ханукальными деньгами, которые отец раздаёт нам, и сами мешочки не простые, на каждом вышита буква. На моём – хей, я уже вижу её.       «О чём задумался, дон Хаиме? Пойдём домой».       Так же гуськом возвращаемся на корабль, неся свечи и взращивая свой внутренний огонь. Иду, укрывшись за широкой спиной Джона, обещаю себе быть хорошим евреем и каждый день читать «Шма» в полдень, хотя бы первые четыре строки.       Заполночь всем выдают дополнительную порцию еды и питья, начинается шумный обмен подарками. Я получаю свою свечу, обшитую кожаным чехлом пороховницу, шёлковый платок и гребень, на котором вырезана птица. Она пари́т, раскинув крылья, и это похоже на альбатроса. Не на голубя.       На корабле нет жёсткой дисциплины, давно друг друга знаем. Праздничный день на стоянке в порту – выходной, камбуз откроется на час позже. Над мачтами летит дождь со снегом, жаровня греет плохо, плащи на просушку приходится развешивать как попало – иначе к утру они отсыреют изнутри и нельзя будет надеть.       «Хочешь плюшку?» – «Какую?»       Джон отложил свою – он знает, что я люблю сладкое.       «А ты?»       Едим пополам. Питер не пожалел сахара и изюма. Утром пошлю Дика в трактир – будет у нас личный праздник живота, потеря пары монет меня не разорит. Спим обнявшись.       «Джонни, ты можешь вырезать волчок?» – «А что это?»       Рисую, показываю, какого размера. «Послезавтра». Ну да, в праздник все работы запрещены, кроме необходимых. Выхожу ночью – небо расчистилось, и низко на западе висит одинокая звезда. Холодает. Пожалуй, надвигается буря. Боцман вышагивает вокруг мачты, чтобы не заснуть, Дик Сандз замерзает около колокола, замотав уши шарфом, ссутулившись и грея руки в рукавах. Билли! Надо поднять вахту и укрепить якоря.              Однажды Джеймс Линч, мэр Голуэя, отправил в Испанию экспедицию, чтобы привезти партию вина. Он назначил сына капитаном одного из кораблей и вручил большую сумму денег на расходы. По неизвестным причинам молодой Линч деньги до Испании не довёз. Чтобы скрыть недостачу, он обратился за помощью к одному из испанских купцов, и тот ссудил ему денег на закупку вина, однако послал своего племянника обратным рейсом в Ирландию, чтобы по прибытии получить долг, а заодно наладить торговые отношения.       По пути домой молодой Линч, знавший крутой нрав отца, задумал убить беззащитного попутчика. С этой целью он подговорил нескольких матросов, посулил им вознаграждение, и они дружно вышвырнули испанца за борт.       Джеймс Линч принял сына с распростёртыми объятьями и включил в своё дело как прошедшего испытание. Опасность была позади, коварное убийство забылось, и парень вознамерился жениться. Но один из моряков, принимавших участие в расправе над испанцем, заболел и перед смертью пожелал увидеть мэра. Он рассказал поражённому отцу о случившемся и тем облегчил свою совесть. Джеймс Линч заставил сына сознаться в содеянном и, будучи на государственной должности, своей властью признал его виновным в убийстве и приговорил к смерти через повешение. Как ни просили его, ни умоляли, он своего приговора не отменил.       Хотя мэр поступил так во имя общественной справедливости, само общество воспротивилось. Когда несчастного должны были вести на виселицу, народ перекрыл к ней все подступы. Тогда Джеймс Линч велел вести юношу домой. Там он поднялся с сыном на верхний этаж, открыл окно, выходившее на улицу, приладил верёвку, набросил петлю на сыновнюю шею и повесил родного растратчика и убийцу на виду у всей толпы.              Кашляет. Закрываю дверь – всё равно слышно. В тумане, если мы в порту, я по этому звуку могу найти нашу посудину. Кашляет.       Вначале, осенью, ещё бодрится, запаривает себе испанский укроп. Потом устаёт, сидит на своих сундуках, давится. Мокрый, жалкий, и так с Николина дня до Пасхи. Заваривает какие-то более сильные и пахучие травы, худеет, темнеет лицом. «Я южная птица, Джонни». И хищная, наверное. Нос крюком. Если тронуть не вовремя – будет ругаться. И кашлять. «Негодный Мигуэль Цепеш». Я один могу знать его тайное имя, историю его странствий, видеть его недовольство собой. В тёплых странах кашель проходит. Хаиме там хорошо. Мне плохо. Я люблю свою Англию, белые скалы, зёленые поля, дождливую и туманную зиму. Простые понятные вещи, пирог с почками, фасолевая похлёбка, хворост – сладкое тесто, обжаренное в масле. Пока не уедешь далеко, не знаешь, что можешь потерять.       «Давай свяжу тебе жилетку». Помогает от кашля. Как свяжу? Руками, сделаю спицы из ореховых прутиков. Получится такая фуфайка без рукавов, зато грудь закрыта.       «Это невозможно надеть! Оно кусается!» Экий ты неженка, Хаиме. Надень на рубашку – пятен не будет. Хорошая чистая овечья шерсть. В семье и отец, и братья умели вязать. Я думаю, и родственники капитана Хадсона, те, кто из Шотландии… обычное дело. Мужчины вяжут, женщины прядут. Я и берет, и носки, и варежки могу. Но кому нужны варежки в тёплых морях?              Закон Пойнинга от 1494 года подчинил парламент Дублина английской короне. Закон объявлял, что должности канцлера и казначея более не являются пожизненными и ирландцы не имеют права выбирать нового юстициара. Ни один парламент в Ирландии не может действовать без разрешения английского короля.              Жди – не жди, но за холодной зимой придёт Пасха. В пустоши зацветёт вереск, поднимутся цветы, прилетят птицы.       Капитан Хадсон уехал на Светлую неделю к родным, в Дублин. И Капитан Флинт с ним, честь по чести – в клетке, обитой мягкой тканью, с запасом еды, собственноручно собранным Толстым Питом. Интересно, каким новым словам научится наш пернатый друг, а каким, может быть, научатся дочки Уильяма Хадсона?       Мы отправляемся в Корк, прицениться к тамошней солонине. Удивительно, но свинину Хаиме не ест – хотя где он и где его вера? Солонина, слава Богу, только говяжья. Было бы проще плыть вдоль берега, но погода не благоприятствует, поэтому приходится нанять возницу и заплатить за экипаж и за лошадей. «Времена сейчас такие, господа мои, что деньги вперёд». Ну, хорошо, Джойс остаётся за старшего, хотя на самом деле всем рулит боцман.       К празднику послал своим в Бат денег и письмо. С помощью Хаиме, конечно – он передал через надёжных людей, и с ними, может быть, вернётся ответ, если нас успеют застать в Голуэе. Родители неграмотны, так что ответ такой же, как и моё письмо – слава Богу, зиму пережили, работа есть, кто родился, кто женился или, не дай Бог, оставил этот мир. У сестёр целый выводок – у старшей Дженни трое, у младшей Пегги пятеро, братья женаты. Иногда меня уведомляют о том, что «старая корова сдохла» или «сосед Адамсон перенёс забор на нашу сторону канавы, но получил отпор». Я уже с трудом вспоминаю, кто это был.       Пока мы неспешно катим по подсохшим дорогам, стараюсь дышать глубже – ничто не сравнится с запахом своей земли. Я теперь знаю, что Бат южнее, деревья там выше, чем здешние дубы и ивы. Но это те же деревья и они так же цветут. Вспоминаю, как в тот год, когда мне исполнилось двенадцать, нашу семью наняли ремонтировать аббатство Святого Петра. Так, на подхвате – отец был не великий мастер, работа была в основном по камню, а мы меняли оконные рамы и делали обрешётку для крыши старого собора. Нормандский собор, как я помню. Высокий, выше окрестных холмов. Я любил забраться по лесам в обеденный перерыв, когда кровельщики меня не гоняли, сидел и смотрел: холмы, рощи, дороги, а над головой только ласточки да облака. Сидел и думал – вот бы съездить в соседний город, посмотреть хотя бы одним глазком, как люди живут! Смешно.       В городе останавливаемся на окраине – впрочем, выбор невелик, или шумный порт, или «приличное» жильё в Сити вдвое дороже, или вот, «Синий сапог» к нашим услугам, комната и завтрак.       «Давай поселимся наверху». То есть мансарда под сланцевой черепицей, летом было бы жарко, но сейчас надо просить на ночь жаровню.       Почему наверху? «Проще выбраться через крышу, если что случится». Что может случиться, Хаиме? И тут же по улице под окнами, как на заказ, шагая не в ногу, протопала стража и с ними старшина. Ладно, это не Уэймут, и старшина другой, хотя и ругается не хуже нашего.       Как-то втроём разместились. Втроём потому, что маленького Джейми Дина мы тоже взяли с собой – и сплетен на корабле меньше (всё равно они будут), и комнату охотнее сдают трём парням, а не двум. Почему? Кто знает. Ну и выглядим мы загадочно – испанский торговец и двое сопровождающих? Хорошо, если так. Ирландцы тоже рыжие, и испанцев они любят больше, чем англичан.       Утром просыпаемся от страшного шума за окном. Здоровенная чёрная птица – грач – ломится в дом дрозда. Хозяева с громким писком защищают птенцов, кружат вокруг разбойника, на помощь нападающему спешит вся стая. «Купца берут на абордаж»,– произносит Джейми, и да, в мою голову тоже пришла такая глупая идея.       «Смотрите, там!» Пока грачи разоряют гнёзда в роще, на другой стороне дороги появляется пара сорок – стремительные птицы, и летят они молча. Хотят разграбить жилище грачей, пока те заняты. Чёрные с криком торопятся занять оборону, чёрно-белые ретируются и скрываются за лесом.       «Чёрно-белые победили!» – провозглашает Хаиме. Наверняка он бы поставил на них – ему всегда по сердцу азарт и отвага. «Дрозд спасся», – шелестит Джейми. Ему больше по душе мирные труженики.       «Сорока, болтушка Мэг», – говорю я Хаиме.       «Уррака», – отвечает он мне. И я понимаю, что это «сорока» на его языке. Похоже на её голос.       В самой синей вышине, над всеми птичьими дрязгами медленно кружит хищная птица. Канюк или лунь, не видно – слишком далеко. Флагман Royal Navy, не иначе.       «Сторожевой корабль, – соглашается Хаиме и надевает треуголку. – Пора и нам по делам».              «Шулхан арух» (накрытый стол) – кодекс практических положений устного закона, составленный раввином Йосефом Каро из Цфата. Он подвёл итог кодификационной деятельности галахических авторитетов многих поколений. Основное руководство по извлечению практической галахи, признанное всеми без исключения направлениями иудаизма, признающими устный закон. Кодекс содержит порядок исполнения заповедей Торы, а также обычаи и установления как сефардов, так и во многом отличающиеся от них практики ашкеназов.              «Не наговаривай на себя, сердце моё».       Почему ты думаешь, что я наговариваю? Ты видел мои сны?       Но Джонни улыбается и молчит.       Я так и не смог заставить себя звать его настоящим именем. Томми. Это совсем не так звучит. Тома́с. Томас Торквемада, защити нас Господь.       Он редко говорит, поэтому я прислушиваюсь. «Остынь». И я прощаю обидчику. Мой Джонни его прощает. Всегда готов встать за моей спиной в абордажной группе, если вызвали охотников, но обычно его место на гондеке. Капитан рассчитывает, что он заменит Рочестера. Капитан прав. И пушку Джон с места не сорвёт.       После боя он не успокоится, пока не найдёт меня. И я, осматривая приз, жду, когда Большой Джон мелькнёт за спинами других. Всех интересует содержимое бочек и сундуков, и только его – я сам и оружейный погреб.       «Грузите». Пороховые обезьянки начинают таскать заряды и бочонки на борт «Старушки Анны». Будь осторожен, сердце моё, ради всех нас, нам не пора отправляться на небеса.       За Джонни не числится французских грехов. Принял решение и живёт по нему. Если бы мы мерили людей этим, он был бы святым. И бессонница его не мучит.       Моё имя в его устах звучит как вздох. Иногда я просыпаюсь ночью – мне кажется, что Джонни позвал меня. Обычно он тут же рядом, спит. Во сне его лицо становится детским и немного глуповатым. Мы спим одетыми – зимой это защищает от холода, летом – от насекомых и жары. И от сплетен. Если я его касаюсь в полусне – переворачивается и возвращает мне прикосновение.       И продолжает спать. У него нет «первого» и «второго» сна, но если вахта – он просыпается мгновенно и готов действовать. Мне сложнее. Лежу, прислушиваюсь к ходу корабля, к перекличке вахтенных наверху. Вперёд с попутным ветром, сквозь неизвестность. Мы вместе, вопреки заповедям, политике, риску и слухам.              Описание устройства ручного лага опубликовал Уильям Берн. Лаг состоит из деревянного, окованного железом сектора, тонкого прочного троса-лаглиня, на котором через определённые промежутки завязаны узлы, и вьюшки для его сматывания. Вертикально плавающий тяжёлый сектор, опущенный с борта в воду, неподвижен, наподобие якоря. Пока песок в песочных часах, рассчитанных на 30 секунд, пересыпается из одной половины в другую, считают число узлов, которое успело уйти за борт вместе с лаглинем, увлекаемым сектором. Интервалы между узлами выбирают с таким расчётом, чтобы узел соответствовал скорости, равной морской миле в час. При разбивке лаглиня милю принимают равной 6080 футам, и поэтому расстояние между узлами равно 50,67 фута, но обычно вначале делают расстояние несколько больше, потом несколько меньше.       Метки наносят на мокрый, хорошо натянутый линь. Последовательно на первых пяти отрезках вплетают соответственно 1, 2, 3, 4 и 5 узелков, а затем снова 1; 2; 3 и т.д., что соответствует 6; 7; 8 и т.д. меткам. Первая метка, называемая флагдуком, устанавливается на расстоянии от сектора, равном длине судна, чтобы уменьшить влияние на точность измерений увлечения сектора движущимся судном.       Измерение скорости производят с подветренной стороны, чтобы вывести лаг в кильватер, поскольку при плавании под парусами лаг всегда отклонялся к наветренной стороне.       В наблюдениях, производимых в кормовой части судна, участвуют, как правило, три члена экипажа: один забрасывает лаг, другой держит на поднятых руках вьюшку с намотанным лаглинем, а третий, юнга, контролирует время, то есть переворачивает склянки.              Не могло быть, не случилось и не было никогда.       Его глаза блеснули в полумраке – вызов и отчаяние, желание и страх. Мы слишком затянули, позволили, чтобы такая простая вещь стала проблемой, которая и притягивала нас друг к другу, и заставляла избегать близости.       «Грязный Мигуэль Цепеш».       Я удержал его пальцы, не позволяя укусить или оцарапать себя, и сказал: «Золотой Хаиме. Любимый, желанный Хаиме». Эти слова на его языке я знаю.       Он сказал: «Джонни...» Потом вроде бы успокоился и произнёс удивлённо: «Ты что делаешь?» В этот момент завязки тюрбана поддались, и тяжёлые косы, перевитые широкими лентами, упали на спину. Давно хотел посмотреть, как это будет... Лицо, лишившись привычной пёстрой полосы над высоким лбом, изменилось, кривая улыбка-усмешка исчезла, общее выражение стало наивным, и, чёрт побери, каким-то слишком простым. Я погладил эти косы, спину – по всей длине, чтобы прикосновение отчётливо ощущалось, и стал прикидывать, как будет ловчее – снять с него рубаху или сразу спустить достаточно узкие штанцы.       И тут Хаиме вздохнул, положил мне голову на плечо и спросил: «О чём ты думаешь?»       «Любуюсь тобой». Мой приз. Моё сокровище.       Он фыркнул: «За столько лет ты мог бы выучить меня наизусть, как Книгу Псалмов». Ну что же, лучше так, чем страх боли и чувство вины. Я поцеловал его – упрямый лоб, высокую переносицу, прекрасные глаза, придававшие тёмному лицу разбойника выражение мудреца, рассматривающего какую-то невероятную редкость, вроде цветка папоротника на Иванов день. И понял, что Рыжий всё ещё не готов сделать последний шаг. Ну, хорошо, давай поговорим. Только о чём, когда в голове нет ни одной приличной мысли?              Жаждет тебя моя душа, рвётся к тебе моя плоть в земле пустынной, опалённой и безводной.       Каждый интуитивно знает, на какой мотив пропеть псалом, говорил отец. Каждый сам знает, к кому обращены эти слова.              Рыжий звучит лучше, чем черномазый или черножопый. Но как бы меня ни называли, марран или кало, в сущности, это же самое – чёрный, ниггер.       Я ожидал, как в прошлый раз, острых и болезненных объятий, желания, отравленного каплей вины. Но Джон был невероятно медленным и нежным.       Понял, почему он нравится «девочкам», почему он «галантный мистер». Да, ни разу не насильник, даже жаль. Я знал, что он готов, но всё ещё медлит, ждёт от меня последнего шага. Очень ждёт. Похож… пожалуй, ни на кого из тех, с кем я был прежде. Похож на медведя, осо, как сказал бы Мигуэль Цепеш. И тут же вспомнилось – урасар, этим словом называют медвежьего поводыря у цыган. Он воспитывает зверя с молодого возраста, кормит с рук и приручает к себе. Вы видели, как дрессированный медведь смотрит на кусок угощения, который поводырь держит в кулаке? Облизывается. Складывает лапы у сердца. Когти огромные, как мой палец. Вот.       Ну, кто из нас кого приручает? Не стал ничего говорить. Слова всё портят. Мы поцеловались, и я потянул его за рукав: «Пойдём купаться. Сейчас. Только я и ты». Мы уже не так молоды, чтобы страсть накрывала обоих с головой. Может быть, под открытым небом будет легче.       Выходим в тропическую ночь, напоённую сладкими запахами цветов, проскальзываем в калитку и шагаем по песку, невидимые никому. Спускаемся к лагуне. Отлив. Низко над морем висит огромная розовая луна. Сбрасываем сапоги, штаны и заходим в воду, в тёплое течение. Стоим, обнявшись, чутко чувствуя друг друга, различая только тени на фоне бархатного неба. Когда мы вместе, я не боюсь ничего – ни ночи, ни тёмной воды, ни самого себя.              Нант – город на атлантическом побережье Франции. Здесь жил легендарный маркграф Роланд. Город находился на границе франкского государства и выполнял функцию защиты от бретонцев. После ослабления империи Каролингов Нант был захвачен бретонцами и стал их столицей. Последние триста лет замок является резиденцией герцогов Бретани.       Нант – портовый город, расположенный у устья реки Луары. На протяжении своей истории порты Нанта были важным центром мореплавания и использовались для торговли с Англией, Испанией, Португалией и Африкой, для рыболовных судов, прибывающих с западного побережья Франции. Сегодня они стали воротами торговли с Западной Африкой, Карибами и Новой Англией. Эта торговля способствует богатству города.              Хаиме вернулся на борт рано и в сопровождении босого мальчишки, который тащил непомерных размеров корзину с ветками… нет, с жёлтыми пушистыми цветами. От корзины шёл резкий запах.       «Решил открыть торговлю цветами, дон Хаиме? Много не заработаешь». – «Заткнись, кретин». Это ещё слабо сказано для казначея. Рыжий бросил носильщику монетку, собственноручно занёс корзину в свою каюту и пропал. Когда я спустился туда после ужина, корзина стояла в центре. Запах, медовый и древесный, с горчинкой, заполнял всю комнату. «Зачем тебе эти ветки?» Всё-таки это ветки, покрытые крошечными шариками, собранными в грозди. Теперь жёлтым порошком был усыпан пол, и крышка стола, и бумаги.       «Сядь, Джонни. Нравится?» Хаиме заглянул мне в лицо, и я не мог сказать «нет», но не мог сказать и «да». Очень яркий аромат. «Так пахнет у меня на родине. Я столько лет не был там… и никогда не буду». Он бросился на своё ложе, закинул руки за голову и вздохнул, глубоко вдыхая тяжёлый воздух. «Как ты называешь это?» – «Мимоза. Дома это называли мимоза. Она цветёт в феврале». Ну да, это я понял.              Мимоза – вечнозелёное быстрорастущее дерево 30-36 футов высотой с широкой раскидистой неправильной формы кроной. У дерева серовато-ореховая, толстая, гладкая, матовая кора с большим количеством неглубоких продольных трещин, из которых выступает камедь. Кора на молодых тонких ветвях оливково-зелёная. Колючек не имеет. Кора используется в дубильном деле. В медицине она применяется так же, как кора дуба (при диарее и в мазях). Используется в медицине и камедь при лечении различных воспалительных процессов кишечно-желудочного тракта, её можно сосать как леденец, чтобы укрепить дёсны.       Листья очерёдные, дважды парноперистые, 3-5 дюймов длиной. Каждый лист состоит из 8-24 пар упругих серо-зелёных мелких удлинённых листочков первого порядка. В свою очередь листочек первого порядка имеет до 50 пар продолговатых листочков второго порядка.       Цветы собраны в соцветия и имеют сильный узнаваемый запах. Отдельный цветочек так мал, что практически не виден невооружённым глазом. Масса тычинок со светло-жёлтыми нитями и ярко-жёлтыми пыльниками выступает далеко за пределы цветка. Цветочки собираются в шаровидные соцветия. Всё соцветие функционирует как один цветок и, как правило, даёт всего один плод. Головки собираются в кисти, а кисти в рыхлые метельчатые соцветия на концах побегов прошлого года.       Цветки мимозы прекрасный медонос, на их дурманящий аромат слетаются пчёлы, шмели и мотыльки. Из цветков можно получить жёлтый краситель.              «Тебя под снегом и дождём, мой милый друг, мой бедный друг,       Тебя укрыл бы я плащом от зимних вьюг, от зимних вьюг».       Джейми шьёт и поёт. День солнечный, поэтому он работает наверху – хотя ещё не лето, солнце светит, но не греет. Такой голос, чистый и нежный, подошёл бы и девушке. А вот близкого друга или подружки у нашего Джейми Дина нет – слишком уж он застенчив. Поэтому его незатейливая песенка без толку заставляет грустить парней на баке – каждый вспоминает свои сердечные раны, и вскоре боцман замечает это: «Дин, давай что-то поживее».       И Джейми послушно затягивает: «Ты да я, да мы с тобой в деревянном башмаке при попутном ветерке к морю выйдем по реке». Ребятам становится весело, кто-то начинает отбивать такт ногой – так и грохает у меня над головой.       Можно пойти поругаться, проще потерпеть. Тем более хозяин камералки – Хаиме – на этот шум внимания не обращает и полностью поглощён своими бумагами и расчётами с помощью восковой таблички и деревянной рамки с костяшками. Видимо, расчёты не сходятся. Он начинает беспокойно барабанить пальцами не в такт, потом берёт горский плащ, закутывается и опять пытается что-то «свести». Обводит последнюю цифру, закрывает глаза. Красные и зелёные квадраты плаща отбрасывают на его лицо дикие отсветы. Он устал, хотя и работал не руками, а головой. Канат плести намного проще, я так понимаю.       «А потом, а потом, море мы переплывём, за море приедем, музыкантов встретим».       Ага, неплохо было бы – люблю ярмарку, и карусель, и обжорный ряд, и возможность потолкаться, послушать новости. Хаиме пойдёт смотреть лошадей, долго будет прицениваться и ничего не купит – зачем нам на корабле лошадь? От юта до бака двадцать ярдов. И, кстати, надо было бы нанять толкового плотника на время, а лучше бы надолго – наш «ковырялка» Лэм недостаточно расторопен, а я во время боя обычно занят другими делами.       «Полежи, отдохни». Ужин не скоро, стоять в ночь, шум наверху смолк – видно, Билли всех разогнал по местам. Перестань метаться. Ничего не происходит, Булли наверняка всё рассчитал – когда и куда мы дойдём, с таким ветром или если он переменится.       «И, кстати, почему ты не спишь на подвесной койке?» Тебе не надо её с кем-то делить – личный гамак, качающийся под потолком, не обязательно даже её сворачивать, это бы делал кто-то из мелких – Джоджи или Санни.       «Боюсь запутаться». Наверное, это была шутка – я на всякий случай хмыкнул, а Хаиме добавил совсем тихо: «Мне на ней снятся страшные сны. Как будто меня уже повесили, и я болтаюсь на рее туда-сюда».       Он замолкает, вытирает руки платком, открывает ящик, украшенный чеканными пластинками. Одна сторона ящика образует купол, серебряную «голову» с рожками. Внутри пергамент, исписанный мелкими буквами и намотанный на две палочки, их называют «деревья», а сам ящик «тик». Свиток этот – Еврейский Завет. Теперь он подвинет свет к себе поближе, а я так и продолжаю плести – для этого ни света, ни особых умений не требуется. В камералке промозгло, но не так, как наверху, когда ветер посвежеет.              Передняя кромка паруса называется люфтом, задняя кромка – пиявкой, а нижняя кромка – ножкой. Головка представляет собой верхний край паруса и прикрепляется у горловины и козырька к гафелю, рее или шприту. Для треугольного паруса головка относится к самому верхнему углу.       Чтобы хорошо функционировать, парус должен быть достаточно прочным, чтобы выдерживать силу ветра и повреждения, а также достаточно лёгким и гибким, чтобы с ним могли работать моряки, которые производят эту работу на высоте и часто – в сложных погодных условиях.       Этого баланса сложно достичь, компромиссное решение заключается в том, чтобы использовать разные сорта парусины для разных парусов: более лёгкий материал для парусов второго, третьего и четвёртого яруса, а более толстый и прочный – для парусов нижнего яруса.       Парусина в британском флоте оценивается по номеру. Парусина номер 1 грубая и тяжёлая, а номер 8 – тонкая и лёгкая. Более тяжёлая имеет двойную основу, а более лёгкая – одинарную.       Даже прямой парус имеет довольно сложную конструкцию. Изначально паруса были квадратными или прямоугольными, сегодня они больше напоминают трапецию, поскольку люверсы и крепления на верхней рее по длине меньше, чем на нижней рее. Нижняя шкаторина чаще всего вогнута вверх, дабы лучше ловить ветер.       По краям полотно сгибают вдвое и пропускают ликтрос, причём он смещён к задней части паруса, дабы в самую тёмную ночь моряк мог на ощупь отличить переднюю часть ткани от задней. Ликтрос задней шкаторины более толстый, чем остальные. Затем парусу необходимо сделать люверсы (отверстия) и шверты для пропуска риф-банта (нашивки по горизонтали, позволяющей брать рифы).              Кружка бестолково стучала о зубы – Джонни трясло, но он не желал глотать горькое питьё. «Где ты взял эту дрянь? Решил отравить меня, Хаиме?»       Когда «Старушка Анна» приблизилась к экватору, новички слегли с лихорадкой, и Джонни этого не избежал. Почему-то матросов первого класса эпидемия задевала меньше.       «Пей, иблис. Не вздумай окочуриться».       Джонни приоткрыл глаза и увидел над головой хорошо пригнанные доски. То есть Рыжий как-то перетащил меня с пушечной палубы к себе, и какое-то время развлекался, пытаясь привести в сознание. Это стоит того, чтобы попытаться проглотить лекарство.       «Не урони, хинин недёшев». Потолок опять начал расплываться. Лицо Хаиме, висящие из-под банданы заплетённые жгутами волосы, яркая жилетка, надетая на голое тело, блестящая в ухе серьга с крупным камнем... блестящий огонёк был последним, что Джонни увидел, проваливаясь в сон.              Для подвески парусов к мачтам служат горизонтальные балки – реи. Реи крепят к мачте серединой; средняя точка реи проецируется на ось судна. К рее по всей её длине привязана верхняя кромка прямоугольного паруса; к парусине пришиты горизонтальные ряды рифов – верёвок, с помощью которых парус при ненадобности убирается путём скатывания полотнища и подтягивания его к рее. Через свободные нижние края паруса пропускаются шкоты – тросы, при помощи которых надутые ветром паруса крепятся к палубе: чтобы они оставались надутыми, а не поднялись и не начали полоскаться на ветру. Реи подвешиваются так, чтобы сохранять их подвижность: чтобы они могли подниматься и опускаться, и в обязательном порядке иметь свободу горизонтального вращения. Свободные концы рей фиксированы тросами, закреплёнными на мачте так, чтобы рея всегда сохраняла горизонтальность.              Хаиме спускается в нору. Шагает тяжело – устал. При свежем ветре мы меняемся с полувахты, выспаться не получается. Я не жду его, но за долгие годы сам просыпаюсь при повороте склянок. Прислушиваюсь – и сплю дальше.       Мокрый. Голодный. Забрать плащ, иначе он полетит в угол. Повесить – у Хаиме только два плаща, если оба мокрые – отнимет мой или будет мерзнуть.       «Санни, пусть Пит сообразит завтрак». Плиту в такую погоду не зажигают, но у кока свои хитрости. Кофе, сваренные вкрутую яйца, хлеб, подсушенный на спиртовке.       «Кто?»       «Хиггинс».       Такие неприятности случаются время от времени, при свежем ветре чаще. Даже если бы марсовый не разбился при падении о палубу, а скатился за борт, никто не остановится бы, чтобы подобрать сорвавшегося матроса.       «Он кричал?»       «Нет, Айртон».       Хиггинс давно с нами, должен был знать правила. При работе наверху – привязывайся. Сам дурак.       Хаиме переобувается, заворачивается в плед и, наконец, уделяет внимание подносу – гремит кофейником, звякает, брякает, сытный запах плывёт по комнате. Хаиме любит вкусно поесть, это его отвлечёт. Ну и Питер всё понимает – прислал что мог, чтобы порадовать «дона казнокрада».       «Чья вахта?»       Я спрашиваю просто так, я знаю.       «Байо. Он всем напомнит...»       Можно и не напоминать, зашитый в парусину труп и сам послужит хорошим предостережением. Похороны в полдень. Моя вахта. Кровь отмоет палубная команда, когда выйду – будет полный порядок.       Хаиме ложится, руки за голову. Может, поспит хотя бы пару часов. Никто не должен знать, что его волнуют такие пустяки, это граничит с бесхребетностью. Попрётся на похороны а мокром плаще, зато с подобающим выражением лица и словами.       «Хиггинс любил имбирное пиво».       «В порту выпьем за его душу».       А пока ветер крепчает – на запад, и нас никто не остановит.              Солонина пришла в Англию и Ирландию из Германии. Изначально немцы солили мясо мелкой солью. Англичане модернизировали рецепт и для настоящей говяжьей солонины брали соль исключительно крупного помола. Позже для консервации мяса стали использовать розовую соль, придававшую солонине красный оттенок, тогда как от обычной соли цвет был грязно-бурым.       Во времена Непобедимой Армады Royal Navy снабжался солониной из английских графств – Ланкашир, Йоркшир. Сегодня центром торговли солониной является Корк – через него импортируется более половины всей солонины, производимой на Зелёном острове.       Ирландская солонина считается лучшей по качеству. Она поставляется в Англию, в её колонии и дальше – в Испанию, во Францию.       Чем дольше солонина хранится, тем твёрже становится. Стандартом считался двухлетний срок выдержки в бочках, размещённых в сухих береговых складах. Лишь после этого солонина годилась для отгрузки на корабли. За пару лет «береговой жизни» пересоленная говядина настолько дубела, что моряки вырезали из неё, как из дерева, разнообразные фигурки.       Перед употреблением солонину следует вымачивать не менее суток. Во время варки на поверхность всплывает пенистая и жирная грязь. Её сливают и половину используют для смазки на корабле замков, петель и подобных предметов. Вторую половину «грязной пены» забирает кок, имеющий право продавать её свечникам. Продавать это вещество команде запрещалось – считалось, что вечно голодные матросы станут добавлять «пену» себе в пищу, а это может вызвать скробут. Некоторые коки этот запрет тайно нарушали, из-за чего нажили себе немало проблем.              Впереди Тортуга, изрядно обезлюдевшая с нашего последнего набега, и, значит, заведение мадам Розы со всеми постоялицами, знакомыми и новенькими.       «О, канонир, можно поздравить с повышением! Мы скучали...» Да ни фига, думаю, и не вспоминали последние три года.       Ты тоже ждёшь? Приятная необременительная прогулка по знакомым улицам, пара незначительных презентов, тяжёлые шторы, закрывающие вид на клумбы – или глухую стену в номерах подешевле, которым окон не досталось. Тебе-то что в этом, Хаиме?       Когда ты в первый раз зашёл за мной между делом, я подумал, что ты просто ошибся со временем. В следующий раз рассердился, но это только тебя раззадорило. Я не хочу играть в такие игры, Рыжий. И девушек теперь стараюсь выбирать непугливых, чтобы не визжали и можно было сказать: «Понравилась? Тогда ты следующий, только доплати».       Но ты ни разу не воспользовался этим предложением.              Мателотаж – формальный и постоянный союз между двумя взрослыми мужчинами. Они объединяли свои средства, сражались вместе и заботились друг о друге в случае болезни. Иногда мателотаж выражался в контракте, в котором закреплялось, что в случае смерти одного из партнёров другой наследовал всё его имущество. Иногда при заключении такого союза пираты обменивались кольцами. Практика мателотажа была распространена на островах, населённых пиратами и буканьерами, таких как Тортуга и Эспаньола, поскольку женское европейское население этих территорий было малочисленным, а отношения с аборигенами были враждебными.              Она сказала: «Эй, ты!» И ткнула меня локотком под рёбра. Неистребимый лондонский акцент. Хаиме не сказал бы так. Он всегда называет меня по имени. Я проснулся и не сразу вспомнил, где я оказался. Рыжий тоже спит беспокойно, от него на раз можно получить локтём в зубы.       «Что, дорогая? Тебе что-то приснилось?» Я не хотел оставаться в этом доме на ночь, но пришлось. Это безопаснее для кошелька, чем тащиться в порт под луной и искать переправы в полночь – или приключений на свою голову на узких улицах вокруг порта.       «Что случилось, милочка?» И не забудь, что я заплатил за тебя до утра – умерь свой пыл, даже если я тебя прижал. За ночь любви и завтрак, сервированный, как в лучших домах Лондона.       «Ты...» Она встала, набросила пёстрое ночное платье поверх короткой рубашки и отошла к окну. И вдруг – заплакала и сразу стала некрасивой. Терпеть не могу женские истерики. Поэтому и не женился.       «Ты всю ночь зовёшь своего приятеля. Лапаешь меня и зовёшь его именем». Не помню такого.       «Тебе послышалось, дорогая».       Кстати, как тебя зовут, я и не вспомню сразу. Дейзи, Лила... Мальва. Кажется, так. Мадам всем девочкам дала цветочные имена.       «Можешь, и спишь с ним?»       «Чего?!»       В голосе Джона было более удивления, чем угрозы, но девушка отшатнулась и сбавила тон: «Ну, я так подумала, раз ты часто с ним вместе... И позволяешь ему...»       Да, я позволяю Хаиме почти всё. Например, дарить мне жёлтые чулки и нелепые серебряные зубочистки. Но это тебя не касается, детка. Плохо, что это так легко заметить. И мы спим вместе, если понимать под этим словом совместное пребывание в одной кровати. Если совпадают вахты, что бывает не каждый день.       «Давай расстанемся друзьями». Я дал Мальве ещё пару монеток, она сразу повеселела и даже поцеловала меня на прощание.       Не успел одеться, вошла темнолицая служанка: «Вас ждёт хорошо упакованный сеньор».       Казначей встал сегодня раньше меня. Полосатый тюрбан, шпага, зелёный камзол, кружевные манжеты, как всегда, и туфли с серебряными пряжками. Бой, несущий за ним... Бельё из прачечной? Что ещё может быть в таком громоздком узле?       Увидев Хаиме, я испытал и радость, и беспокойство.       «Что случилось?»       «Капитан просил тебя поторопить».       «Ты это выдумал?»       «Никак нет. “Старушка Анна” берёт воду, провиант и уходит, сюда идёт французская эскадра, думаю, нам лучше разойтись».       Конечно, губернатор ищет рыбку покрупнее нашего карманного галеона.       «А как же погрузка?»       «Джейми и Армстронг справятся без меня, по росписи».       «Ты бы мог послать юнгу».       «Не хотелось, чтобы такие новости были известны на нижней палубе».       Да уж, Джимас не стал бы держать язык за зубами.       «А кто грузит у меня?»       «Алькатрас».       Тогда и правда следует поторопиться, пока не случилось беды.       Хаиме сунул руку за пазуху и вытащил маленькую круглую лепёшку: «Ещё тёплые, поешь пока. Я ведь тебя без завтрака оставил. И без сладкого, так?» Он рассмеялся, довольный своей шуткой и тем, что мы уже вместе.       «Зачем ты припёрся к мадам Розе во всеоружии? Ещё бы пушку захватил, брать штурмом “Цветочный домик”».       «Я без моей Эсмеральды из камералки не выхожу».       Ага, и спишь с ней. Эта – третья на моей памяти, все сделаны по одному образцу. Я тоже по городу без оружия не хожу, но предпочитаю нож, а не тесак.       «Где ты взял свежий хлеб?» Купил на базаре в такую рань? Хаиме любит хлеб из земляной печи, плоский и посыпанный кунжутом. И хорошее вино, разлитое в дорогие бутылки. И восточную посуду, которую (неисповедимы пути Господни) делают в Англии и развозят во все концы империи. Британская Империя? Мы назовём это так.       Нескоро мы будем есть досыта, если эскадра губернатора в двух днях хода от Кайены.              Английская глина отличается исключительной прочностью, и в районах, богатых глиной, гончарный промысел переходил от отца к сыну из поколения в поколение. Голландские сине-белые фаянсовые бутыли для вина пользовались таким успехом, что вызвали подорожание разлитых в них напитков. Так появился «английский Делфт», также расписанный синим цветочным рисунком. Вначале фабрики возникли в Ламбете близ Лондона, позднее в Ливерпуле и Бристоле. В сравнении с голландскими прототипами английские сосуды имеют более твёрдую массу и глазурь другого состава, нередко кракелированную. Со временем английские гончарные изделия, покрытые свинцовой глазурью, по качеству превзошли голландский фаянс. Бутыли для вина, кружки для эля, разного рода кувшины, подсвечники и блюда неплохо продаются.              На Пасху «Святая Анна» оказывается на Тортуге. Здесь могу спокойно находиться в Храме Божьем, не опасаясь преследования. Моряки всех наций и сословий заполняют центральный неф. Сегодня перемирие между Севером и Югом, Востоком и Западом. И выставка местной моды – сеньоры, сеньорины, сеньориты, кружевные накидки, вышитые пояса, перчатки, камзолы и широкие юбки. Очень много цветов. Наверное, ещё и выставка невест, сезон подходящий.       Джон Шеппард в новой куртке, в рубашке с накрахмаленным воротником и с поясом, в котором, я знаю, спрятан надёжный нож. Я просто заматываю рукоять Эсмеральды платком – можно и так.       Моя причёска не соответствует французской моде, а отросшие волосы Джона собраны красной лентой.       «Зачем тебе этот красный бант, парень? Странно выглядит».       «У нас такой лентой подвязывают хвост лошади, если она опасна. На ярмарке, не на каждый день. А ну, не подходи сзади, могу ударить копытом». И он начинает смеяться, но тут же становится серьёзным – начинается месса.       Латинская служба, орган, голоса мальчиков в хоре поднимаются ввысь. Священники в фиолетовом и белом с тонкой вышивкой по белому кружеву, прочий причт в фиолетовых одеждах. Когда все начинают подходить к причастию, я незаметно выхожу во двор и жду. Джон появляется через полчаса.       Эта задержка заставила меня волноваться. Какие секреты моего корабля он разболтает по простоте? С первого причастия я стараюсь избегать таинства исповеди. С того момента, как стал английским моряком, это обычно удаётся – для всех я сын другой ветви Церкви. Никого не беспокоит, если я ухожу, не дожидаясь конца службы.       Но вот и мой Джон. Светится. Я бы сказал – светится внутренним светом, но я не хахам, и видеть такое мне не дано. Я поздравляю его (почему-то принято поздравлять с Пасхой) и мы целуемся четыре раза – так принято у меня на родине.       «Мне кажется, я перестал понимать знакомые слова».       Растолковываю ему, что служба шла на латыни – поэтому он не мог узнать английских гимнов.       «А что, Христос был латинянин?»       «Нет, еврей».       «Как ты», – замечает он проницательно.       Надеюсь, христианский Бог хотя бы не был рыжим.       «А что это за странный голос пел вместе с прихожанами?»       Вначале я думаю, что ему в новинку хор мальчиков – для службы в храме специально отбирают детей с высокими голосами. Но нет, Джон имеет в виду орган.       «Я покажу тебе, если мы сможем зайти в собор в будний день. Это музыкальный инструмент, он расположен на западной стене, над входом». Иберийский орган знаком мне лучше, этот голландской сборки, но звук прекрасный. Наверняка заказан из Европы – колонии могут позволить такие дорогие подарки Церкви.       «Красиво, – соглашается Джон, и неожиданно добавляет, – наверное, так поют ангелы, когда поднимаются по лестнице в небо».       Я решаю, что при такой душеспасительной беседе не грех узнать что-то важное: «Скажи мне, в чём ты исповедовался?»       «В непослушании, чревоугодии и пристрастии к азартным играм».       Но! Это имеет очень слабое отношение к тому, в чём мы реально участвовали с момента выхода из Портленда – полдесятка абордажей, потопленный с экипажем корабль-преследователь, пушечная дуэль. «Не произноси имени Бога всуе, не убивай, не прелюбодействуй, не укради, не произноси ложного свидетельства…» Кажется, нет такой заповеди, которую бы мы не нарушали – ведь это и заповеди моего народа.       «Хаиме, ты не прав. Если я исполняю приказ – я исполняю свой долг правильно. Прежде всего послушание командиру, а после малые грехи – винопитие там, или игра на деньги в воскресенье, или какая-нибудь купеческая дочка, подвернувшаяся не вовремя». Он улыбнулся, и я тоже улыбнулся его уверенности и простодушию.       «Кто научил тебя исповедоваться так?»       «Старшина».       Гениальное решение, можно я буду следовать этому катехизису?       «Я в страже десять лет, ты думаешь, мы только таскались от замка в город и обратно?» Я даже и не задумывался об этом. Мигуэль Цепеш заставил меня сказать – мы ровесники, но я начал раньше. Он остановился и внимательно посмотрел мне в лицо: «Разве тут есть чем гордиться?»       Купить книгу в праздник нельзя, но я купил себе заранее, у знакомого букиниста. Теперь мы оба сидим в тени, я читаю, а Джонни смотрит на меня. В будний день его руки не знают отдыха – он или что-то вырезает, расплетает или заплетает канат, пользуясь «боцманской ложкой», чинит свою одежду. Хорошо умеет ставить кожаные заплаты. Но сегодня Светлое Воскресенье, можно читать, а шить – нет. Сколько существует запрещенных действий на Песах? Ну-ка, перечисли, Хаиме, дорогой…       «Ты читаешь книгу для церкви?»       «Нет». Это пересказ трудов Аристотеля, переведённых в XIII веке, при короле Альфонсо Х. В Толедо. Пытаюсь объяснить Джону, как это – греки, измерения, круглая земля.       «Только варварам могла прийти в голову такая идея», – произносит он отсмеявшись.       «Какая идея?» Я уже привык, что в сложных местах лучше переспросить дважды.       «Что наша Земля имеет форму шара. Конечно, она круглая (он обводит рукой что-то, похожее на дыню). Тут мы, тут испанцы, тут Новый Свет, тут Океан. Но если Земля круглая, где мы – внизу или наверху?       Я не могу найти ответ сразу, и он уверенно продолжает: «Допустим, мы сверху и поэтому не падаем. Но как же тогда те, кто ходит под нами? Как они могут удержаться и не улететь вниз? Почему не выливается вода из океанов и рек, если они есть с обеих сторон? Как могут птицы летать вниз головой? Так не бывает».       Когда он говорит, размеренно отметая научные споры, хочется ему верить. Джон не пытается меня поддеть – он совершенно искренен и самодостаточен, ему хватает того, что он знает из проповеди.       Многие знания – многие беды.              Несмотря на интенсивное развитие торговли и мореходства, компас распространялся по миру довольно медленно. Во-первых, обладание таким инструментом давало мореплавателям преимущества, которыми они делиться ни с кем из-за опасения конкуренции не хотели, а во-вторых, всё непонятное моряки относили к нечистой силе. Наглядной иллюстрацией сказанному может служить письмо наставника Данте Брунетто Латини своему другу Гвидо Кавальканти о посещении философа Роджера Бэкона (англичанина): «Парламент собирался в Оксфорде, мне удалось сразу по приходе повидать монаха Бэкона, и он показал мне чёрный невзрачный камень, называемый магнитом, который обладает удивительным свойством притягивать к себе железо: если о сей камень потереть иглу и после этого, укрепив её на соломинке, пустить плавать по воде, игла будет постоянно поворачиваться к Полярной звезде; поэтому, будь ночь так темна, что не видно ни Луны, ни звёзд, моряк сможет с помощью этой иглы правильно вести свой корабль. Это открытие, которое кажется столь важным для всех плавающих по морям, должно оставаться до каких-то пор неизвестным, потому что ни один мореход не осмеливается пользоваться им, если только он не хочет прослыть колдуном; матросы тоже не пошли бы в море под его командованием, если бы он взял с собой инструмент, который в такой сильной степени кажется построенным под влиянием какого-то адского духа. Может наступить время, когда эти предубеждения, столь мешающие исследованию тайн природы, будут преодолены, и тогда-то человечество пожнёт плоды таких учёных, как монах Бэкон, и отдаст должное тому прилежанию и разуму, за которые он и все ему подобные ныне встречают только клевету и упрёки». Деления картушки – румбы – были придуманы итальянцем Флавио Джойя. Деление было на 16 румбов, к 32 румбам деление увеличилось совсем недавно.              Мы пересекаем полосу штиля и в жаркие ночи спим на палубе. К ночи она остывает и перестаёт обжигать пятки сквозь парусиновые слипперы. Внизу душно и мерзостно, несмотря на открытые решётки, вонь из трюма поднимается до жилой палубы. Над нами, над самыми брам-реями, качаются звёзды. Тут никто ничего не скрывает, где-то рядом разговаривает парочка: «Я хотел бы тебя пробанить до самой глотки». – «А ты попробуй, всё только обещаешь».       Я знаю, кто говорит первым и кто отвечает. У нас тут много таких… с голубой лентой в косице. Но вообще, достаточно посмотреть, кто кому вычёсывает и заплетает волосы в банный день. Меня это не беспокоит, но я чувствую, что Хаиме рядом со мной напрягся.       Эге, и ты тоже? Тебя заводят эти слова? А что ещё? Блин, не давал тебе повода, казначей. Но разве нужен повод, чтобы разверзлась бездна?       Да, он такой. Не находит себе места, где лечь – так слишком близко, так далеко. Порывистый и нежный. Может вдруг поцеловать меня – и тут же затеять ссору на пустом месте. Пристать с подарками или угощениями – и весь вечер просидеть молча, словно на поминках. Рыжий…       Я прижимаю его к себе и говорю нарочно грубо (все слышат): «Не крутись, уже всё плечо мне оттоптал. И не вздумай храпеть над ухом, лучше сразу отодвинься, а то получишь спросонья в рыло».       Кто-то хмыкает, парочка слева затихает, боцман меня понял. «Забил заряд я в пушку туго и думал – угощу я друга…» Не знаю, понял ли Хаиме – он замирает, пока я глажу ему спину, плечи, обдёргиваю рубаху, собранную комом под животом. Он ничем не отвечает мне, только тёмные пальцы больно сжимают плечо, не давая отодвинуться. Палуба покачивается под нами, пахнет смолой, забортной водой, телами, которым не хватило воды и желания привести себя в порядок перед сном. Темно, с трёх шагов не разберёшь, кто перед тобой. Вперёдсмотрящий на марсе, наверное, уже все глаза проглядел. Рыжий, наконец, расслабился, его пальцы перестают буравить моё плечо, и даже находит возможным мне ответить, я ловлю то ли вздох, то ли смешок. Чертовски двусмысленный смешок. Тёплый сонный поток подхватывает нас и несёт, и где-то рядом в темноте дорогой товарищ, его угловатое упрямое тело, которое не желает признавать очевидного – даже перед самим собой.       Жалость унижает, говорила матушка, сочувствие поднимает человека, делает его лучше. Если ты не можешь быть на равных – пройди мимо, не опускайся до милостыни. Не лезь грязными сапогами в душу. Я запомнил.       «Молчи, Берта. Если бы ты не была женщина, стала бы проповедником», – шумел батюшка. Обычно все эти учёные беседы случались после ужина, когда младшие уже спали, а старшие братья ещё не вернулись домой. Отец успевал выпить кружку-другую, и настроение у него было поспорить. Матушка подливала ему «капельку», убирала со стола, перетирала миски и шла доить овец – у нас всегда было какое-никакое хозяйство, иначе бы не выжили. И, кстати, овечий сыр с травами – это что-то особенное. И недолговечное – сделал и съел, в море с собой не возьмёшь. О чём я? Матушка умела найти общий язык и с людьми, и со скотиной. Я шёл ей помогать, да и вечерняя приборка в хлеву была на мне. Когда я возвращался, дома было тихо.              К Тебе, Господи, я возношу душу мою. О Боже мой, я уповаю на Тебя: да не постыжусь я, да не восторжествуют надо мной враги мои.       Да не постыдится никто, ожидающий Тебя: да постыдятся те, которые грешат без причины.              «Если случится такое несчастье, Джон, ты должен сразу бежать и залечь на дно».       Перед этим Хаиме и дон Диего обсуждали события в Северных колониях. В Мехико. Я не прислушивался, но видел, как Рыжий сделал знак, отвращающий зло – то есть говорили об инквизиции. Какое-то зло казалось невероятным в этот ранний час в саду Санта-Крус. Дон Оливейра изображал из себя заботливого дядюшку – хотя мы и не были его наследниками. Молчаливые чернокожие слуги, лёгкие многослойные одежды, ароматное вино, яркие и мягкие ковры, удобные сидения для тех, кто привык устраивать задницу выше уровня пола. Что может случиться?       «Ты не знаешь, о чём говоришь, парень. Попадёшь к ним в застенок, признаешься и в том, чего не помнил за собой...»       «В умелых руках, – договорил Хаиме. – Что до меня, я на снисхождение не рассчитываю: тайный иудей, содомит, мерзкий пират, испанский шпион, к тому же владелец неплохого корабля».       «Десять процентов стоимости приза доносчику, остальное в казну», – добавил дон Диего.       «У нас патент».       «Его могут отменить».       «Королевское слово нерушимо».       «А если заменить короля?»       Мы навещали дона Диего всякий раз, когда оказывались поблизости. Съезжали на берег на неделю, потом возвращались с дарами капитану и команде. Здесь мы могли жить почти свободно: купались в источниках, ездили на лошадях смотреть плантации и проводили время вдвоём – за закрытой дверью или за приятной беседой. Просто смотреть на Хаиме, как он держится в седле, кружится в танце под звуки барабана, курит кальян, порывисто вскакивает во время спора. Просто смотреть, хлопать в такт, отвечать что-то на его торопливые слова.       «Джон, ты должен сделать, как я сказал!» Теперь это был не влиятельный сеньор, а мой Хаиме, который просит об услуге. Я никогда не мог ему отказать...       «Не бойся и не говори таких слов, чтобы не отпугнуть удачу». Она у нас одна на двоих, мы поклялись друг другу нерушимой клятвой. Пока удача на нашей стороне – мы отбились от туземцев, когда высаживались на острова, спаслись от морского вихря, и даже ходили в Уэймуте по улицам, неузнанные бдительной стражей. Хаиме обязательно нужно дёргать дьявола за усы.              Пума – большая дикая кошка, которая распространена в Новом Свете. У неё много имен: перуанские инки назвали её пумой, кугуаром французы, горным или серебряным львом – англичане.       Густая, короткая и мягкая шерсть зверя окрашена в желтовато-красный цвет; на груди – светлее; голова серая. Любимым местопребыванием его являются в лесистых местностях лесные опушки, в пампасах – густая трава. Днём пума спит на деревьях или в траве, ночью же выходит на добычу.       Крайне ошибся бы тот, кто, основываясь на прозвище кугуара, стал бы представлять его себе чем-то вроде африканского льва. По наружности это – просто кот, только кот огромных размеров. Зато храбрость кугуара – чисто львиная: он не отступает ни перед каким врагом, кроме человека; да и последнего он нисколько не боится, и даже иногда выказывает по отношению к двуногому повелителю земли какую-то приязнь.       Испанцам пума внушает страх. А индейцы не боятся её. Они сочинили про пум сказки и легенды, где этот зверь фигурирует как положительный герой, они рассказывают, что пума очень игрива, никогда не нападает на людей, и упорно называют пуму «другом человека».              «Пойдём, покажу вам моё последнее приобретение. Давайте спустимся в сад». По ухоженным дорожкам, посыпанным белым песком, между цветущих и благоухающих клумб мы неспешно движемся на закрытый двор, обозначенный хозяином как «зверинец». Тут можно найти греющихся на солнце огромных черепах, розовых цапель с карикатурными клювами, курчавых пеликанов, ступающих вперевалку, водяную свинью, и, конечно, полную яркими мелкими птичками высокую клеть, накрытую сеткой – все одновременно кричат, поют, звенят, создавая невероятную какофонию.       Зверь, похожий на большую жёлтую собаку, беспокойно метался за решёткой в отдельном ящике. Он был гладкий, почти весь ровного песочного цвета, брюхо и баки светлее, чем спина. Длинный гибкий хвост с тёмным кончиком всё время находился в движении.       «Это горный лев?» – «Угадал. Я хорошо заплатил индийцам за труды. Одного из охотников задрал насмерть, прежде чем его скрутили. Он ещё молод, иначе не удалось бы поймать».       Зверь не казался очень крупным, но, видимо, был свиреп и дик не по размеру. Точно мой Хаиме. Он бы не дал скрутить себя и посадить в клетку. Рыжий с восторгом смотрел на кугуара.       «Ты позволишь мне его нарисовать?»       «Как хочешь, только не подходи близко». Дон Диего сказал что-то слуге, и тот ушёл и бегом вернулся, неся миску со свеженарубленным мясом и железный стек.       «Посмотри-ка, как я его приручаю». Фазендейро насадил на острый конец мясо, поднёс к решётке. Рыжий зверь заволновался, учуяв кровь, прекратил метаться, примерился, сбил лапой кусок, тут же проглотил его и оглядел трёх мужчин, стоявших перед клеткой, тяжёлым взглядом. Глаза у него оказались медового цвета. Как у Хаиме. Второй кусок, третий… Когда миска опустела, кугуар по-кошачьи начал вылизывать передние лапы, потом тереть морду и усы. Джонни понял, что диковинный зверь был больше кошка, чем собака, и когти у него, как у кота, убирались в подушечки на пальцах. Закончив умываться, огромный жёлтый кот улёгся у самых прутьев и начал ловить кончик хвоста.       «Как ты называешь его?»       «Это самка. Я назвал её Рейна». Королева.       Оба рассмеялись понятной только им шутке.              Марсель был не только портовым городом, но и идеальной мишенью для эпидемий. Сюда приходили корабли, преимущественно торговые, со всего света.       Чума пришла в Марсель вместе с купцом «Гран Сен-Антуан», его владельцем был Жан-Батист Шато. Именно он и был обвинён в завозе чумы в Марсель.       До прихода этого корабля в Марсель на борту умерло шесть человек. Корабельный врач постановил, что это якобы было отравлением. Смертоносные заболевания замалчивались специально, так как в ином случае все суда, на которых была выявлена зараза, целую неделю должны были пребывать на карантине. А судовладельцам и торговцам это было невыгодно.       Спустя два дня (в конце мая), после прибытия корабля в Марсель, скончался ещё один матрос. А уже в июне умирать начали горожане. Меры начали принимать в середине лета. Местные медики не решились брать на себя ответственность, и тогда из Парижа прибыла медицинская комиссия, которая постановила, что то, что происходит в Марселе – бубонная чума. Сперва из города были эвакуированы богатые и влиятельные члены общества. Одновременно с этим Марсель изолировали от остального мира. Город со всех сторон был окружён гренадёрами, а между заставами патрулировала кавалерия.       Голландия и Англия прекратили торговые отношения с Францией. Швеция сжигала письма и товары, которые поступали с чумных территорий.       Все случаи заболевания заканчивались смертью в течение двух-пяти дней. Появлялась слабость во всём теле, начинала кружиться голова, после чего кровь сворачивалась в жилах. Смерть казалась спасением и освобождением от страданий.       Жители Марселя, как здоровые, так и больные, окунулись в пьянство и разврат. Пир во время чумы. Мертвецов с городских улиц убирали специальные команды, состоящие преимущественно из каторжников, которые помимо основной своей деятельности, занимались грабежом домов. К этому добавился голод из-за нехватки продовольствия.       Но луч света в том царстве ужаса всё-таки был – люди, которых можно смело назвать героями. К примеру, врач Шикуано из Монпелье, который прибыл в Марсель и начал бороться если и не за жизнь заразившихся людей, то за облегчение их мук. Марсельское духовенство и его глава не покинули заражённый Марсель, а оставались со своей паствой до конца. Они, как могли, пытались утешить больных, исповедовали их, поили бульоном.       Эпидемия начала слабеть в середине осени и закончилась в декабре. Однако отдельные рецидивы случались ещё в течение двух лет. До начала эпидемии в городе проживало около девяноста тысяч человек. А когда чума ушла, в городе осталось не более пятидесяти тысяч. В соседнем Тулоне скончалось примерно двадцать тысяч жителей и только шесть тысяч остались в живых.              Капитан сказал: «Молчи, боцман», и Билли заткнулся.       «Шеппард, приведи Диксона». И добавил: «Вместе с его псом». Я потому, что соблюдаю нейтралитет.       После обвинений в подстрекательстве к бунту юнгу Диксона (невиданное дело) заперли в карцер. Карцера на «Святой Анне» нет, поэтому заперли его в кладовку рядом с камбузом. Надеюсь, собачонка не сожрёт ветчину, Булли с этим строг.       «Оправь одежду, надень шапку, капитан тебя зовёт». Лучше в приличном виде.       И вот юнга стоит в кают-компании, пёсик невнятного цвета крутится у его ног. Мелкий, коричневый, висящие уши, белое пятно на носу и на хвосте тоже. К чему такой пригоден? Ни овец пасти, ни зайца поймать. Может, подойдёт вертел вертеть в таверне? И не скажешь, что из-за такой мелочи на корабле неделю «штормит» в кубрике.       Хадсон повторяет обвинения боцмана – «непорядок» на палубе, несколько покусанных матросов, гонял кота Фоку и загнал его на грот-мачту. Все видели, как Питер лез наверх спасать своего любимца и грозил Диксону страшными карами. Я не стал бы это пропускать мимо ушей.       «Прогрыз бухту лучшего каната…»       «Молчи, боцман. Ты признаёшь, что твой питомец сделал всё это?»       «Да, сэр». Достало ума добавить: «Сожалею, сэр».       «Ты понимаешь, что у нас военное судно, и, чтобы заводить собаку, нужно разрешение капитана?»       «Не знал, сэр, прошу прощения».       Тут в игру вступает Хаиме: «Сколько ты заплатил за собачку, Диксон?»       «Три шиллинга».       «Хочешь, я куплю её у тебя за гинею?»       Пауза, понял, схватил пса на руки. Смотрит испугано, а длинноухий щенок, обрадовавшись этой ласке, лижет ему лицо. Кого эта козявка могла покусать?       «Нет, сэр, прошу прощения… нет».       Умный. Не думаю, что Хаиме утопит собачонку (раз он запретил Билли это сделать).       «Хорошо, ты понимаешь, юнга, что мне проще заменить тебя на судне, чем боцмана?»       «Да, сэр. Я понимаю». Наверное, решил, что его высадят посреди океана. Глупости. У нас не так много шлюпок, чтобы их тратить на юнг и их коричневых собак.       «Я думаю, ты меня понял, юнга Диксон. Как только мы зайдём в ближайший порт, ты спишешься на берег. С этим… как ты его назвал?»       «Тоби, сэр».       «С сэром Тоби».       Все фыркают, даже Билли пытается что-то выдавить.       «Иди и следи за ним лучше. А когда ты занят, привязывай, пусть боцман даст тебе кусок верёвки. У него теперь много подходящих концов», – наставительно произносит капитан Хадсон.       «Один Бог на небе, один король в государстве. Слово командира – железный закон. Дай Флинту сухарик, он заслужил», – дурашливо кричит попугай.       Капитан смеётся, Хаиме тоже. Мальчишка выскакивает за дверь.       Хорошо, что история разрешилась, а то из-за этой «мерзкой собаки» команда разделилась надвое, и многие припомнили Билли не только попытку расправы над щенком. Нам на корабле бунт не нужен, а далеко ли было до него? Рукой подать.       «Пожалуй, ты боишься собак, Блейк?»       «Глупости, сэр. Извините, сэр». Но взгляд выдал – боится. Есть люди, которые сразу пугаются собак, и те это чувствуют.       «Когда придём в порт, Диксон спишется. Но до этого ты будешь обращаться с псиной как к особой королевской крови, понял, боцман? Чтобы ничего с ней не случилось, ни нечаянно, ни специально».       И дни пошли своей чередой. Однажды я обнаруживаю Тоби у нас в каюте – спит на сундуке, а Хаиме, пристроившись напротив с фонарём и планшетом, рисует его портрет.       Билли, почувствовав, что его положению ничего не угрожает, вернулся к своей прежней манере. Он толковый боцман, и команде незачем знать, что он боится собак.       В Марселе Хаиме не позволил Диксону уйти в первый день. «Ты всё ещё юнга английского флота, тебе не полагается ночевать в портовом складе». Сходил и устроил его на гражданское судно.       «На торговце правила посвободнее».       Только я знаю, что Хаиме заплатил французскому капитану, чтобы тот взял к себе Диксона «с довеском»: «Парень неглуп, старателен, кое-чему уже обучен. Не ужился с боцманом (смешок), как кошка с собакой. Думаю, он станет хорошим матросом». – «Что же, вы предлагаете мне взять собаку к себе в каюту?» – «Нет, конечно. Достаточно того, чтобы её привязывали на нижней палубе, пока мальчишка занят».       Можно подумать, что Хаиме любит собак. Нет, это не так, они ему безразличны. Он любит людей, но это незаметно другим.              Морская артиллерия позволяет вести огонь на расстояние морской мили. При стрельбе используют эффект рикошета – когда ядро летит под небольшим углом к водной поверхности, оно может отскочить от неё, за счёт этого увеличивается дальность стрельбы. Прицельная точность не превышает половину этого расстояния, а нередко морские сражения велись даже на расстоянии пистолетного выстрела, то есть в переделах 20-30 ярдов.       Корабельные орудия принято классифицировать по весу снаряда, то есть 6-фунтовое орудие предназначено для стрельбы ядрами весом 6 фунтов. При этом вес пороха составлял около 6 фунтов, а вес самой пушки – приблизительно 1000 фунтов. Пушки также подразделяли в зависимости от калибра, кроме того шотландцами отливались карронады – пушки с уменьшенной длиной ствола. Максимальный калибр устанавливаемых на кораблях пушек достигал 96 фунтов. При применении более лёгких зарядов, например, книппелей, вес пороха уменьшался. Обычно пушки могли сделать 500-1000 выстрелов, после чего их переплавляли, так как они имели значительный износ и представляли опасность для собственной команды.       У первых пушек заряд помещали в оболочку из шёлковой или фланелевой ткани и заталкивали в дуло. Затем в ствол забивали пыж из пеньки, ядро и второй пыж. Иногда в ствол закатывали сразу два ядра, одно на другое, или калёное ядро; в последнем случае между пыжами и ядром дополнительно ставили мокрые пыжи. Потом появились картузы – полотняные мешки с зарядом пороха. Иногда картузы изготовляли из крепкого картона. Хранили их в цилиндрических сосудах – кокорах, крышки которых крепили на кончиках. Кокоры красили в красный цвет и ставили в ящиках на стеллажах рядом с орудием. B канал ствола забивали сперва картуз, затем пыж из сена или лыка, деревянную пробку. Ещё один пыж и, наконец, ядро. Чтобы порох, пыжи и деревянную пробку можно было забить поплотнее, применяли прибойник – древко с цилиндрическим утолщением на конце.       B качестве рукоятки прибойника использовали кусок жёсткого троса, который можно было изгибать, благодаря этому канониры могли заряжать орудие при встрече с неприятелем, находясь в укрытии.              Третий день это кризис, перелом.       «А вот что дальше – как Бог решит, по делам нашим…» Байо произнёс эти ничего не значащие слова и ушёл. Он не всесилен, и должность корабельного врача досталась ему по наследству – от предыдущего второго помощника на флейте «Врибург».       «Все вон!» Зрители и сочувствующие выходят за дверь, один за другим – два оружейных расчёта, боцман, свободные матросы с палубы, последним, помедлив, Джейми.       Ты думаешь, что я не слышу ваших разговоров. Нет, мне просто тяжело открывать глаза. Я где-то далеко, на дне, наверное, уже провалился в трюм, дальше некуда. И надо мной шепчутся трюмные крысы.       «Кровь не останавливается». – «Кризис». – «Как Бог решит…»       На гондеке периодически случаются происшествия. Слава Богу, кроме меня, никто не пострадал. Надо сказать капитану, что Алькатрас сможет командовать расчётом. Или я это сказал? Хаиме, зачем ты здесь? Как «главное дело», всё удачно завершилось? Или я что-то путаю…       Я чувствую, что ты касаешься моих ран, меняешь повязки, сквозь тяжёлый запах трюма пробивается другой, сильный и свежий – видимо, что-то ты приложил из собственных запасов лекарств. Байо вытащил пару самых крупных осколков – остальные должны выйти сами, если ожоги зарастут новой кожей. Самое интересное я пропустил – хирург сказал Армстронгу: «Придётся его подержать», и я выключился. Меня не пришлось, а тебя? Я так вижу, нашего горе-лекаря ты не убил. Вот это выдержка!       Ты ложишься рядом – места на застеленных коврами сундуках хватает на двоих. Утыкаешься мне в левое плечо, с «целой» стороны. Туго заплетённые косы, худое жилистое тело. Я сказал тебе, что ты похож на «Рейну» дона Диего? Яростные жёлтые глаза, сила и нежность, сплетённые как манильский канат... Кажется, не успел.       Не надо, не плачь, душа моя, мы будем вместе – ведь мы поклялись самой сильной клятвой. Нет, ты не плачешь, ты молишься – слова незнакомого языка слетают с твоих губ яростно и быстро. «Рефуа шлема». Не кричи на Бога, может, добром ты добьёшься большего.       Глаза я открыть не могу, но в то же время вижу, как над нами, как глаз бури, открывается голубой люк, и в нём тёмная тень: «Плотник Томас Шеппард, чего ты хочешь?». Если это голос Бога, то я не боюсь, Господи, я готов. Но Хаиме… Как я оставлю его? Сделай по своему разумению, но пусть мы будем вместе – там или тут. «Будь по-твоему!» Свет гаснет, мне кажется, я слышу скрежет люковых запоров, но, может быть, это просто сменился ветер в парусах.       «Хаиме, ты тут?» – «Что, душа моя? Чего тебе?» Он сказал это на своём языке – mi alma, mi corazón, но я понял. «Попить… скажи капитану, чтобы назначил Алькатраса на моё место». – «Сам скажешь». Пожалуй, я смогу заснуть. Как там «главное дело», победа за нами, да? Какой сегодня день? «День перелома?» О чём это ты?              Для чистки стволов орудий служили: клоц – цилиндрическая щётка из щетины, насаженная на длинный шток и служившая для чистки канала ствола, и банник – шток с деревянным цилиндром, обшитый мехом, обычно бараньим. Часто банник крепили на противоположном конце прибойника.       Для удаления пеньки или остатков пыжей использовали своего рода штопор – пыжовник, а для разрядки орудия, т.е. для вытаскивания ядра и картуза, применяли шуфлу – большую цилиндрическую ложку.       Протравником – иглой, снабжённой делениями и ручкой, через запальное отверстие протыкали картуз и таким образом освобождали путь для воспламеняющего пороха. Это был особый мелкий порох, который насыпали в запальное отверстие из порохового рога. Поджигали порох фитилём (шнуром из пеньки, варёной в воде с серой и селитрой), укреплённым на фитильном пальнике – деревянном штоке с обмотанным вокруг него фитилём. Пальник, на конце которого имелось железное остриё, обычно втыкали в палубу рядом с канонирами. Фитили хранили в бочонке из латуни или меди с двумя отверстиями по бокам (в них и просовывали фитили). Верхнее отверстие служило для выхода газов, за нижнее часто подвешивали поднос.       Горизонтальную наводку орудия производили при помощи деревянных прави́л, служивших рычагами для передвижения задней части лафета. Для наводки по вертикали применяли небольшие железные правила, которыми поднимали казённую часть орудия. Добившись нужного положения ствола, правила заменяли деревянным клином.       На каждое орудие полагалось два ведра: в одном хранили пыжи и деревянные пробки, в другом, так называемом боевом, находилась вода для тушения огня, который мог воспламенить порох, или для охлаждения канала ствола (его протирали банником, смоченным в воде). Во время ночного боя по бортам между орудиями вешали фонари, которые тоже называли боевыми.       Hа каждое орудие полагалось 60 ядер, 10 книпелей и 10 картечных зарядов. Ядра хранили в небольших ограждениях из досок или толстого троса или на небольших консолях, расположенных сбоку от орудия.              Когда очередное ранение укладывает Джона «отдохнуть», я пугаюсь. Не только его нездоровья и возможной смерти. Стыдись, Хаиме, что это за мысли приходят в твою голову! Я боюсь, что болезнь положит конец нашим отношениям – они и без того вещь хрупкая. В них есть сила и нежность, но нет страсти – то ли исходно не было, то ли за десять лет выгорела, как бывает и между супругами. Зато он не замечает припухших после бессонной ночи глаз и худых щёк, делающих меня похожим самое малое на чёрта.       Я вижу, что каждый раз он с трудом возвращается сюда после встряски. На борт, в мир парусов и пушек, в ежедневную рутину морской службы. Потом втягивается, но какое-то время не может вспомнить имена новых юнг или порт, откуда мы следуем.       Не хвастается мускулами, ходит в рубашке, скромно закрывающей шрамы – а их больше, чем мне бы хотелось. Ему и так уступают дорогу. Любил побороться с Гро и Холлидеем, но оба уже давно кормят рыб.       Раньше рассказывал мне свою мечту – маленький домик с зелёными ставнями, жена-умница, ребятишки, спокойная жизнь на берегу. Теперь больше отмалчивается. Учит молодых матросов плести канат – вначале расплетать, потом заплетать. Всему своё время, и время всякой вещи под небесами.              Ром начали производить в странах Карибского бассейна. В промежутке с 1630 по 1660 он попал в Новую Англию. С 1664 года ром производится на острове Статен-Айленд, где британцами был построен первый завод по производству этого алкогольного напитка. В 1667 подобное предприятие основали в Бостоне.       Ром приносит хороший доход британским колониям, за счёт чего он используется в качестве валюты. Популярность его настолько возросла, что стала толчком к созданию торгового соглашения, известного как «Трёхсторонняя торговля». Согласно ему налажена торговля рабами, мелассой и ромом.              Воскресный день на корабле ничем не отличается от буднего. Только, может быть, пудингом – команда ждёт его всю неделю. И танцами после ужина.       Если для хорнпайпа нужно три-четыре охотника, то для почтовой джиги – вдвое больше. И не всегда танцоры свободны от вахты.       Джойс у штурвала, Булли у себя в каюте, боцман спит – его вахта в полночь, а так он тоже не дурак попрыгать. Хаиме не танцует, но любит посмотреть. Я сажусь рядом, и всё идёт своим чередом, скрипка соперничает с ирландской флейтой в особо заковыристых коленцах, «столбики» крутятся как заведённые, «ворота» сталкиваются между собой, несмотря на крики «поднимайте, черти, кто бежит на корму». Поднимайте. И тут кто-то дёргает меня за рукав. Джейми? Чего тебе, паренёк?       Итак – Джойс ни фига в этом не смыслит, боцман спит, а Булли в середине чужой вахты уже ни на что не годен. «Хаиме, на два слова».       На баке шумная джига сменяется танцем в круг. Все веселятся – видимо, тут предусмотрены «леди», которые отмечены платками, завязанными на левом запястье. Музыканты пробуют мелодию, и хоровод начинает двигаться – вправо, влево, к центру, от центра, и всё быстрее и быстрее.       Спускаемся в камералку, Джейми ещё раз повторяет то, что узнал (или надо сказать – подслушал? никто и не собирался скрываться).       «Пришли их ко мне, одного за другим».       Айртон, заряжающий с правого борта, заходит спокойно. Он чувствует себя в своём праве. Примириться? Нет, невозможно, они уже договорились, и есть свидетели.       «На корабле дуэли запрещены».       «Этого пункта нет в правиле».       «Я только что его туда внёс», – парирует Хаиме. «Предлагаю дождаться ближайшей стоянки, сойти на берег. Победитель останется в порту, обратно я его не возьму».       В другое время это остановило бы горячие головы, но нет – обида слишком сильна. Уэб Айртон соглашается. Шансы примерно равны – второй, флегматичный голландец Ван Дейк, тоже не великий боец. Оба держат себя в руках – никто не жаловался ни боцману, ни капитану, и суть «обиды» так и остаётся неизвестной.       «Что будем делать, Джон?»       Джойс на вахте, Билли спит, да и не его ума дело такие сложные переговоры. До ближайшей земли неделя пути, а то и больше. Ждём возникновения на баке двух партий, каждая чтобы каждая была готова поддержать своего. Зачинщики ещё и из разных полувахт.       «Не знаю, Хаиме». Тут я тебе не советчик. Могу вздуть обоих – чтобы до самого порта они не вякали.       «Давай второго».       Ван Дейк заходит медленно – он и по жизни не торопится, когда работает, ест или скатывает койку. Настроен решительно.       «Я обдумал ваш план, Тимми, готов разрешить бой, но на моих условиях. Вы оба вначале дерётесь со мной. Я даже предложу выбор – кортики, шпаги, если захочешь, у меня есть хорошая пара пистолетов. А победители сразятся между собой».       Вряд ли. Хаиме нет равного на борту ни в стрельбе, ни в клинковом бое. А если кто-то у него выиграет – до дуэли он не доживёт, ещё есть я. Достаточно нескольких ударов – разобью голову, если с первого раза шею не сверну.       Ван Дейк медлителен, но он не дурак. «Дон Хаиме, ты не оставляешь нам выбора».       На то и был расчёт.       «Джейми, будь добр, позови Айртона». Конечно, это ещё не мир, но декларация о намерениях – не ругаться, не драться, не подначивать друг друга или своих друзей участвовать в споре.       «Боцман проследит». Тем более что спорщики в разных полувахтах, могут не встретиться до ближайшего порта. Хотя вряд ли. Оба целуют крест в знак чистосердечного и нерушимого договора. Наверху отбивают склянки, топот смолкает – кто-то укладывается спать, кто-то готовится к работе. Корабль, собранный и послушный, бежит на запад, догоняя уходящий день.       «Достань бутылку, выпьем за мир и дружбу между соплавателями».       «А что бы ты делал, если бы они согласились?»       «Драться со мной? Убил бы обоих – это послужило бы предостережением другим ослам, которые захотят калечить друг друга в море. У нас и без того достаточно проблем». Хаиме произносит это спокойно, его не волнует, что он мог убить двух своих товарищей или умереть сам, если бы удача оставила его. Самоуверенность? Пренебрежение Волей Божьей?       «Знаешь, мы могли им предложить драться на кулаках. Или стрелять по очереди по мишени».       «Хорошая идея, жаль, сразу не сообразил. А ещё можно устроить учения – все будут заняты, не будет времени делать фигню».       Да, и у остальных тогда тоже времени не будет – ни до учений, ни после, когда придётся устранять недоделки и поправлять рангоут и такелаж. Обрадуем Булли, когда он проспится.              Из «Военной книжечки» цюрихского капитана Лафатера: «Когда же солдат стреляет пулей, залитой в сало, жёванной, или рубленной, или разрезанной на четыре части, то ему не должно даваться никакой пощады. Всякий, кто (таким образом) стреляет, повинен в смерти».