МААРАВ (ЗАПАД)

      История Островов Зелёного мыса берёт начало со времени, когда эти острова у побережья Западной Африки открыли португальцы, продвигаясь вдоль африканского берега всё дальше и дальше к югу. Везде, где могли, они захватывали туземцев, положив тем самым начало колонизации и торговле живым товаром.       Венецианский купец Альвизе да Мосто на службе у инфанта Энрике Мореплавателя для поиска золота в Африке направился сначала к Мадейре и Канарским остовам, а затем вдоль африканского побережья. Кадамосто постоянно вёл записи о ветрах, течениях, местах высадки и встречах с местными жителями. Его описания племён, которые он посетил, содержат много ценных сведений. Он был смел и любознателен, даже пробовал всякую незнакомую пищу, встречающуюся ему, от диковинных птиц до черепах, от незнакомой рыбы до жареного слоновьего мяса.       Кабо-Верде впоследствии стал торговым центром по торговле африканскими рабами, а затем важной базой для снабжения китобойных и иных судов.              В анналах корабля это был редкий случай, когда мичмана Шаца списали с корабля за дикий срач, который он разводил в «Малой Голландии» – баковом кубрике, где жили младшие унтер-офицеры. Голландцами там были двое из шестерых – Мэс Виссер и Тим Дейк. Здесь же жили парусные мастера, Дин и Перри, а остальные менялись.       Шац ухитрился насолить всем. Он никогда не убирался в свою очередь. То оба его гамака оказывались в стирке, и он без зазрения совести брал чужой, а то и просто занимал чужое место во время вахты, ставил сапоги на чужой сундук, а раз надел в праздники чужую шляпу. Не стирал в очередь свою одежду, а если она «заканчивалась», не стеснялся напомнить Хаиме, что по контракту положено иметь три робы и штаны на выход в город. При этом он не был испорченным, просто всех достал. По мелочи даже смешно, но он был бит скопом канонирами, и экипажем баркаса, и квартетом юнг – чтобы атаковать старшего по званию, они завесили лица платками, но все всё знали. Пожаловались даже не боцману, а напрямую капитану Хадсону – и тот списал его на первой же стоянке, хотя по контракту обязан был доставить в английский порт.              Гамак – традиционное изделие индийцев из Новой Испании. На кораблях используют как плетёные из каната гамаки, так и полотняные, которые матросы шьют самостоятельно из старых парусов. Грубая ткань, которая долгое время поддавалась воздействию солнца и ветра, так же прочна, но приобретает особую мягкость. Парусиновые гамаки подвешиваются в кубрике на ночь, днём же их снимают, скручивают вместе с покрывалами и подушками в сетки. В таком виде их прикрепляют вдоль борта на палубе, таким образом, они служат дополнительным буфером от пушечного обстрела, шрапнели. Когда приходит время отбоя, гамаки крепят обратно по команде «Койки вниз!»       Парусиновые гамаки пригодны как средство спасения, так как подушки и матрацы, которые кладут внутрь, набиты не пухом и перьями, а крошкой пробкового дерева. Скрученные койки выбрасывают за борт утопающим, на них же и всплывают члены экипажа после крушения. Не дай Бог. С гамаками связана и печальная морская традиция: в них зашивают тела погибших моряков.              Кок сказал, что команда готова поднять бунт.       Нет, не так. Кок прокрался в камералку, закрыл дверь, заговорщицки прижал палец к губам и прошептал: «Дон Хаиме, команда готова поднять бунт, если выдачу не увеличат».       «Пусть попробуют». Хаиме недобро улыбнулся, и дикое выражение мелькнуло на его худом лице. Да, это плаванье вышло не очень удачным. И голодным. Мы не смогли приблизиться к побережью Марокко – ветер был противный. По понятным причинам не стали заходить на Канары. Рассчитывали пополнить запасы в африканских портах, но «Старушку Анну» туда не пустили, и с попутным ветром и полупустым трюмом корабль двинулся в порт приписки – через океан, на благословенные Карибы.       Возможно, Толстый Пит врёт. Но скорее всего – говорит то, что слышал, опасается за свою жизнь. Случись серьёзная разборка, он окажется между командой и офицерами. Пока что ещё не настолько плохо, чтобы вешать капитана и первого помощника – и чем это поможет? Кто будет определять курс, если с Булли, не дай Бог, случится несчастный случай?       Кстати, а жив ли капитан? Из каюты он не выходит, но Джойс, его мрачная тень, каждый день в полдень появляется на юте со своими игрушками. За пояс заткнут пистолет – нелишняя предосторожность.       Пайку Хаиме делит на всех поровну, без исключений – офицеры, как и простые матросы, сидят на трети от обычной выдачи. Кстати, интересно, чем кок кормит корабельного кота? И где Фока – последнее время не попадался мне на глаза. Может быть, кок прячет его в камбузе, чтобы озверевшие моряки кота не съели. А может быть, сам рассчитывает его съесть, если всё будет плохо.       И тут из корзинки, которую Питер держал в руках, раздалось слабое «мяу». Хаиме распутал верёвку, и тощая чёрная тень выбралась наружу. Да, Фока похудел, но всё ещё не утратил интерес к жизни, и, покрутившись около ног, отправился исследовать пространство между сундуками.       У нас достаточно полновесной монеты, чтобы купить провиант на год. Но кто продаст посреди океана? «Вода, кругом одна вода, ни капли для питья». Удача, что воды и рома пока достаточно – если команду нельзя накормить, её можно успокоить. И солёные лимоны, три больших бочонка.       «Ты думаешь, пора объявлять охоту на крыс?» – «А Фока будет главным загонщиком?» Хаиме рассмеялся. Как хорошо ты смеёшься, смех у тебя сытный. Я могу им насытиться и без хлеба. Кот давно не слышал таких звуков – он шарахается и прячется за коробками. Из темноты под столом на нас смотрят дикие жёлтые глаза.       «Вокруг нас полно рыбы. Почему бы не попробовать рыбачить?» – «Ты сам не понимаешь, о чём говоришь». Ну, почему не понимаю. Мальчишкой я ловил рыбу с мостков… да и все мальчишки умеют.       «Джон, ты слышал о проклятии рыб?» Нет, не понимаю, о чём вы оба толкуете. Хорошая рыба та, которую пробовал, её можно есть. С чешуёй, без шипов или каких-то других странных выростов. В Святой Книге так и написано: «Узнав, что есть пять хлебов и две рыбы, Иисус посмотрел на небо, благословил и преломил хлебы…» Сколько человек он накормил? Столько в одном Портленде не наберётся. А у нас только пятьдесят человек в команде… уже меньше, значит, и меньше ртов.       Составляем план, который должен спасти корабль. Увеличиваем выдачу рома. Организуем команду рыбаков, которые посменно пытаются поймать какой-то улов – с удочками или с сетями.       Но как мы определим, можно ли рыбу есть? «Давай используем для этого Фоку». Вряд ли он откажется. Неожиданно против – Питер, прижимает кота к себе, как будто мы покушаемся на его жизнь.       «Хорошо, вызовем охотников». Добычу решено проваривать, в готовом виде – пробовать.       «Ты лови рыб, а я буду – человеков». Хаиме отдельно устанавливает приз тому, кто заметит парус на горизонте. Вскоре с марса доносится крик: «Вижу!»       Паруса полосатые. Оголодавшая команда рвётся на абордаж – и удача с нами, мы останавливаем купца, у которого нет проблем с провиантом. На радостях оставляем им часть товаров и продовольствия – хватит дойти до ближайшего порта, если удача будет с ними. Хаиме платит марсовому Туску гинею сверх добычи, по уговору. Никто не спорит.       Капитан, выйдя из затвора, произносит пламенную речь. Похудевший Толстый Пит убеждает всех «выходить на курс» постепенно – иначе команда поляжет от обжорства. Ну, люди в экипаже бывалые, не спорят. Только кот сразу получает полную порцию.              Мореплаватели близко познакомились с цингой (скорбутом) во время экспедиции Васко да Гамы в Индию, когда на пути к мысу Доброй Надежды португальцы потеряли четверть экипажа. В отчаянии командующий заставлял своих матросов втирать мочу в дёсны и пить её, но к вони гнилых зубов не прибавилось ничего, кроме запаха мочи. Бретонский мореплаватель Жак Картье во время второй экспедиции к реке Святого Лаврентия в Северной Америке также столкнулся с этой мучительной болезнью. Вот как он её описывал: «Упомянутая неизвестная болезнь начала распространяться среди нас после самых странных симптомов, о которых мы вообще никогда прежде не слышали. Сначала потеря сил, потом – становящиеся чёрными, как уголь, сухожилия. По всей коже шли пятна фиолетового цвета, дыхание наше становилось зловонным, вязким, дёсны опухали, зубы вываливались».       Интересное решение проблемы было найдено в испанском флоте. Адмирал дон Альваро де Базан провёл через короля Филиппа II решение о введении в рацион испанских моряков сладкого картофеля – батата, хотя этот овощ стоил довольно дорого, считался женским афродизиаком и был модным продуктом. Отцы Святой Церкви признавали его продуктом нечистым, и испанская инквизиция всерьёз рассматривала вопрос о запрете батата, поскольку церковные медики предполагали, что он вызывает сифилис. Базан смог отстоять своё мнение. Поскольку батат считался женским афродизиаком, Базан язвительно заметил, что в его командах одни мужчины, и на них батат не действует. Ну а если на кого-то и подействует, так, опять-таки, спасибо продукту, ибо скрытых содомитов-нечестивцев надо уничтожать во благо Святой Матери Церкви.       Главным спасением от скробута стал лимон. Целительные качества лимона против скорбута были известны маврам ещё в XIV веке, и я читал монографию арабского врача Ибн-аль-Бейтарво французском переводе. Первым из англичан достоинства лимона в борьбе с цингой оценил Ричард Хокинс, который, побывав в Бразилии, закупил двести апельсинов и триста лимонов и выдавал больным по одному плоду каждый день. В результате все выздоровели за неделю. Он писал королеве Елизавете: «Да благословен будет человек, выращивающий апельсины и лимоны! Я хотел бы, чтобы какой-нибудь учёный муж изучил их свойства и написал об этом, ибо цинга – это чума моря, бич Божий для моряков».              «Капитан сделает нужные отметки в журнале о месте захоронения тела». И на «Святой Анне» есть судовой журнал – хотя его, конечно же, не представят в адмиралтейство. Да и выплаты родственникам умершего не положены. И лишних ядер не имеется – в саван зашит кусок камня, которым скребут палубу.       Последним стежком корабельный «парусник» – парусный мастер – должен прошить язык, чтобы покойный не вернулся к живым. Мы бедные странники, охотники за сокровищами и удачей. Пока что капризная Фортуна не очень нам благоволит. Билли сгубило пьянство и обычная корабельная болезнь – скробут. Он не любил лимоны, с подозрением относился к этим горьким солёным плодам.       Капеллана у нас в штате не предусмотрено. Джейми Дин поднялся с колен, и мы столкнули тело в море. Это были спокойные времена, старых парусов хватало на саваны.              Чайка для моряка родная и любимая птица, она грациозна и красива. За её порывистым, стремительным полётом можно наблюдать часами. К большим неприятностям – если чайки сядут на судно. Испанцы говорят: «Чайки в море садятся на судно – готовься к шторму, моряк».       Море и чайки – неразделимые понятия. Эта птица символизирует полёт, свободу и жизнь. Конечно, её крик не очень приятен, в нём слышится надрыв или плач.       Чайки – хранители душ моряков и рыбаков, погибших в море, в особенности утонувших при кораблекрушениях, или душа женщины, не дождавшейся моряка из похода. Жалобный крик – требование усопших похоронить их в земле.       В чаек, считается, превращаются после смерти старые мореходы, даже если они умерли на суше. Убийство чайки тяжким грузом ложиться на тех, кто участвует в преступлении или равнодушно за ним наблюдает.              Твоё пьянство на берегу становится проблемой. Не сама выпивка – обычно ты себя не теряешь, но, напившись, встреваешь во все драки. И я вместе с тобой, а разве мы вдвоём можем положить целую толпу головорезов? Если бы и могли – что бы нам за это было? Сколько бы это стоило, выкупить нас из-под стражи? Мы никогда не меряемся между собой, кто круче – твоя шпага против моего тесака, но всё ещё достаточно сильны.       Поэтому я стараюсь увести тебя пораньше. Шлюпка дежурит в гавани, сгружаемся, добираемся до родных стен. Шатаясь, поднимаемся по трапу, капитан с мостика издали кивает мне: «Правильно, Шеппард, сдерживай его». Почему я?       Хаиме рассказывал мне историю о доме со стеклянными стенами и людях, которые кидают друг в друга камни. Корабль то же самое – в экипаже все про всех знают. Что знают?       Что мы побратимы, поэтому мне можно соваться поперёк. И это правда, хотя и не вся правда. Мы оба набрались сегодня в «Золотом петухе», а когда дойдём до каюты, ещё добавим, чтоб вечер не пропадал. Потом ты потребуешь, чтобы я сходил в камбуз за добавкой, потом упадёшь на покрытое цветочным ковром ложе и будешь жаловаться на какие-то торговые неудачи, которые не позволяют оставить опасный промысел. Я буду соглашаться, кивать, хотя на берегу мы бы не заработали и половины того – даже если бы я устроился плотником. Тем более пастухом, в соответствии с прозвищем.       Ты заснёшь, и я рядом с тобой. Вначале сниму с тебя сапоги. Допью, что останется, не пропадать же добру. Может быть, даже поцелую тебя прежде чем засну. В щёку, чтобы не разжигать ненужных страстей.       Потом будет следующий день, и ещё следующий. Эту неделю стоим на рейде. У нас много занятий. Можем поспорить, что лучше в жару – тюрбан или монмутская вязаная шапка. Можем устроить ревизию и поругаться, почему в трюме бардак, а в крюйт-камере порядок – мы же не хотим отправиться в гости к Богу раньше времени? Можно попытаться нанять нормальную бригаду, пока мы в порту, поправить такелаж, подлатать пострадавший правый борт. Дин не справляется, а плотник сбежал после последней заварушки.              Порт-о-Пренс построен в форме амфитеатра на берегу одного из самых живописных и удобных для судоходства заливов. Название Порт-о-Пренс впервые появилось в 1706 году в честь прибывшего к берегу французского корабля «Принц». Через пару десятков лет Порт-о-Пренс становится центром французской гаитянской колонии Сан-Доминго. Коренное население истреблено, вместо него на острове проживают чернокожие рабы, завезённые для труда на рудниках и плантациях, и работа не останавливается. Каждая вторая чашка кофе и кусочек сахара, потребляемый в Европе, производился на Эспаньоле. Тут трудится более полумиллиона рабов, которые периодически бунтуют, сбегают в горы и нападают на плантаторов.              Тортуга! О, твои таверны, ром и другие богоугодные напитки, экзотические фрукты, рынок рабов на площади Сан Тринидад, лавочки ювелиров в узких переулках за рынком (торгующие умопомрачительными местными камешками и золотом), девочки мадам Розы, мулаточки-конфеточки. Береговое братство, возможность посидеть с другими капитанами в задней комнате «Подзорной трубы», потолковать о команде, грузе, удаче и попутном ветре.       Нет, не так. О, Тортуга, твои каменистые дороги, густые заросли колючего алоэ и фазенда моего дяди у чёрта на куличках. Всегда фазенда. Джон устаёт «пахать волны», и, когда оказываемся там, каждый раз едем на фазенду дона Диего Оливейра. Можно «с оповещением», тогда коляску пришлют прямо к трапу, и нас будет встречать если не всё семейство, то кто-нибудь из зятьёв, спешно вызванный «старым господином». Можно без оповещения, тогда мы доедем на коляске-воланте мулата Карло, и обед будет из пяти, а не из восьми блюд.       И каждый раз, когда бы мы ни приехали к дяде, тот надеется, что «однажды мы останемся навсегда, чтобы помогать ему вести хозяйство». Расписывает всю пользу такой жизни, доходы от продажи табака и ананасов (порядком уменьшившиеся в последние пять лет). Дядя остаётся главой семьи, ни с кем из кузин мне сблизиться не удалось. Я слышал от зятя Франко, что семья Сильва хотела переселиться на Эспаньолу, там климат лучше, но «старый чёрт не позволил». И вот теперь он водит моего Джона по отвоёванному у колючих кустов участку, показывает постройки, посадки, птичник, прости, Господи, свинарник. А за ними ходит негр Адам и носит зонт и складной стул – вдруг сеньор Диего захочет посидеть в тени. Так как нельзя садиться в присутствии гостя – в отдалении за этой процессией следует негр Рувим – со вторым стулом и вторым зонтиком. Джон вежливо кивает, слушает про сахарный тростник, ананасы и маниоку, он понимает по-испански лучше, чем говорит, и при случае может дать совет, про курятник, свинарник, про продажу маиса – или дяде кажется, что он может дать этот совет. Про охоту на кротов, не иначе. Или на землероек. Почему уважаемый Диего Натаниэль Оливейра считает, что о моей – о нашей дальнейшей жизни – надо договариваться с Джоном? Он кажется ему более надёжным? Почему? Шире в плечах? Важно молчит? Может, дело в моём посвящении? Не понимаю. Но меня это оскорбляет. Бесит.              Клотик – точёный кружок, надеваемый на вершину мачты (гюйсштока, флагштока). Изготовляется из дерева или металла. Внутри клотика устанавливают ролики фалов для подъёма сигнальных флагов и фонаря. Кроме того, клотик прикрывает торец мачты от влаги.       Выражение «от клотика до киля» означает «от самой высшей точки судна до самой низшей». Также существует выражение «от киля до клотика» — «снизу доверху», то есть досконально, целиком, полностью.              Я слышу, что они спорят всё громче. И быстрее, поэтому я уже не различаю слов, но скандал набирает обороты. Способность Хаиме ругаться и царапаться – от цыган, а вот манера ругаться из-за денег – точно семейная черта. Наконец шум выплёскивается за дверь, и милорд казнокрад приходит ко мне в патио, весь колючий, издёрганный и сердитый: «Собирайся, едем домой. Мне жаль тебя огорчать, я так больше не могу».       Я говорю: «Пойдём поговорим». Почему-то Хаиме каждый раз слушается без возражений. Заходим в наши покои, закрываем дверь. Он начинает метаться, запихивает какие-то вещи в переносной сундук-армаду, потом замечает, что что-то забыл, выкидывает всё, начинает складывать по-другому.       Я говорю: «Подожди, мне надо доделать…» Всегда легко найти, что – довязать пару рядов на шапке, или доплести пару футов шнура на вилке… «Не спеши». Я сижу, вяжу потихоньку. Он выдыхается, тогда я зову: «Сядь рядом». Продолжаю вязать и спрашиваю, словно невзначай: «Ну, что ты раскричался?»       Он вскакивает и после нескольких бессвязных фраз выдаёт: «Сказал про меня – он! Этот! Что я владелец песочных замков и игрушечных корабликов!» Потеря имени унижает человека. Обо мне он в этот момент не помнит. Но всё-таки делает усилие, садится (главное, не поднимать глаз, как будто нет ничего важнее этого клубка и деревяшки). Ругаться из-за песочных замков, это у них тоже – семейное.       Длинные рукава, отороченные кружевом, скрывают шрамы на руках Хаиме, но что скроет раны его души? Среди чужих мой побратим другой человек – лёгкий и остроумный, а со своими может быть подозрительным, вспыльчивым, обидчивым, как ребёнок. Ну, с кем же так себя вести, если не со своими? Опять втолковываю ему, что дядя его любит. Гордится им. Конечно, как же иначе? Стал бы он носиться с таким жёлчным типом, если бы племянник был ему безразличен? Как жёлчный гриб. И такой же бесполезный. Это я про грибы, их, как известно, у нас в Бате не едят. Через какое-то время Хаиме соглашается остаться, а потом и просить прощения, и «пусть придёт Бенджамен и уберёт тут». Разложит по местам то, что ты повыкидывал на пол, ага.              По приходу в порт панцирь черепахи можно выгодно реализовать: за один дают от 15 до 50 гиней. Однако из одного панциря средней морской черепахи можно было сделать 15-25 гребней для расчёсывания волос (по 5 гиней за штуку) или до 100 медиаторов для гитар/скрипок/виолончелей по 2 гинеи 20 шиллингов за штуку.              Нет, Джон не ругает меня и не спорит. Говорит тихо, насколько это позволяют его глухие уши. Вряд ли дядя прислушивается, а если бы прислушивался, что бы он услышал – неуважение, неподобающее поведение, старик всё готов для тебя сделать. Если бы обиделся, то только за «старика». Обычно Джону удаётся меня уговорить.       Вечером подают жаркое со свининой и бататами и черепаховый суп. И то и другое считается праздничным блюдом. И хорошее вино. И дядя ещё ласковее, ещё тише. Может быть, канонир Шеппард чего-то и ему наговорил? Вряд ли, мой Джон простой и честный парень, интриги не его поле.       Джон ест да похваливает вино, и сладкие бататы, и даже черепашьи яйца. А кто в прошлый раз ночью нассал в горшок с пальмой в патио? Заблудился? И кому пришлось это разруливать? И – угощайся, Хуан Томаз, дорогой. Дядя тебя любит. И тут я понимаю – искренне любит. Дядя, старый вдовец, окруживший себя слугами, не видит ничего зазорного в моей дружбе с мужчиной. Дружбе? Я бы назвал это другим словом.       Потом из беседки уносят еду, приносят кальяны, факелы и барабаны для танцев. Слуги отходят на почтительное расстояние, чтобы не мешать беседе. Звёзды, огромные, как южные цветы, распускаются в быстро темнеющем небе, и барабаны начинают говорить – то быстрее, то медленнее. Барабаны говорят о любви.              Черепахи живут в реках, болотах, трясинах, в тенистых и сырых лесах и вообще предпочитают влажные места. По земле черепахи ходят очень медленно и неуклюжи во всех своих движениях, но пресноводные виды несколько проворнее морских и сухопутных. В воде, наоборот, они плавают легко и быстро. Зубов у черепахи нет, но их челюсти покрыты заострёнными роговыми пластинками, так что рот у них имеет некоторое подобие птичьего клюва.       Самый характерный признак черепахи – твёрдый панцирь, в который заключено туловище. Он состоит из двух щитков: спинного и грудного. Спинной щиток – более или менее выпуклый, круглый, слегка вытянутый. Грудной щиток плоский, овальной формы, состоит также из нескольких костей и занимает место грудной кости. Оба щитка соединены между собой хрящевыми связками, которые у взрослых черепах с течением времени окостеневают.       В панцире есть лишь несколько отверстий спереди и сзади, через которые животное может высовывать голову, ноги и хвост. Голова обыкновенно овальной формы, иногда слегка вытянутая, сидит на длинной, очень подвижной шее.              Снова побывали дома у нашего друга Диего. Он не сильно изменился за прошедшие годы. Жёлтая кошка Рейна содержится теперь в комнате, носит кожаный ошейник и прибегает на зов серебряного колокольчика к хозяину. В хорошем настроении пума урчит и трётся о его колени, в плохом визгливо мяукает и дёргает хвостом, как обычная помоечная кошка. К нам насторожена – мы для неё чужаки, вторгшиеся в дом, и дон Диего вежливо просит «не беспокоить» её во время трапезы – тут пума не знает своих и чужих и может кинуться.       Личный слуга дядюшки Диего, Адам, поседел, и это бросается в глаза – он чёрный. В моих волосах седые пряди менее заметны. Мы тоже состарились. Дон Оливейра заметил, что Джон глохнет. Если говорить тихо, то мой друг наклоняет голову набок и становится похож на лохматого сторожевого пса, прислушивающегося к тому, как подозрительные caminantes ходят за воротами. В каждом ухе у Джонни по золотому кольцу – знак, что мы пересекли экватор. Трижды, но на третий раз он не стал смотреть на всё безобразие на палубе, ушёл спать. Ну, и третье кольцо повесить некуда, разве что в нос, как дикому быку или медведю на ярмарке.       На въезде, прямо на воротном столбе фазенды, дон Оливейра возвёл настоящее «воронье гнездо», с перилами и флажком, поднимающимся с помощью талей «на мачту». Молодые сеньоры семейств Франко и Сильва любят забираться сюда и представлять себя героями «осады Санта-Крус». Но что за флаг мы видим? Золотая корона на лазоревом поле, знамя королевства Толедо. Земля моя, родной дом – я тебя никогда не увижу. Интересно, где же дядюшка раздобыл этот раритет.       Приятно, что Джон не разучился играть на барабане. Немного потанцевали – он подыгрывал мне, а я старался не сбиться с шага. Нечасто случается танцевать, неужели забуду мелодию, которую помню с детства? И тут дон Диего тихонько запел: «Когда я был маленьким, у меня была белая лошадка, с красным седлом и золотой уздечкой. Она была прекрасна. Белая лошадка, отвези меня домой…» И я перестал сбиваться.              Имя Анна пришло из еврейского языка, обозначало «благодать». Согласно христианской традиции, так звали мать Богородицы, которая много лет страдала от того, что не может иметь детей. Святая Анна – одна из самых почитаемых святых.              «Рад видеть тебя, канонир Хуан Томаз, и тебя, Хаиме, любимый». Мы поцеловались, прошли в гостиную. Дон Диего хлопнул в ладоши, привели девочку. На вид ей могло быть и три, и четыре года. Взрослое платье в пол, расшитое по подолу и рукавам – на выход, надетое специально «для приехавших в гости сеньоров». Нянька стояла у входа, готовая подхватить её, это мне понравились. «Как тебя зовут, милочка?» – «Лилибет, мой сеньор». И сделала новомодный реверанс.       Лилибет. Элизабет. Изабелла. На самом деле я это уже знаю – письмо дона Оливейра нашло меня в Кайенне, он написал, что родилась девочка, и каким именем она крещена. Малышку оставили с тем условием, чтобы Нелли Ольсен никогда не разыскивала свою дочь. Но она получила хорошие отступные, хватит, чтобы начать новую жизнь в Новой Англии – или вернуться домой.       Я смотрел, но не видел в ней черты моего Джонни. Светлые глаза, пепельные кудряшки собраны сеткой в причёску. Впрочем, волосы можно и завить – как там это делают с девочками? Говорила она по-испански, и когда говорила, то без страха смотрела в лицо. Это мне тоже понравилось.       «Сколько ей?» – «На Пасху будет четыре». Что ещё спрашивают про детей?       «У неё достаточно… игрушек? Есть подружки?» – «Она часто бывает в гостях у Франко и Сильвы, кузины от неё в восторге». Кузины? А, да, у сестёр есть свои дети. Дядюшка Диего по-своему понял вопрос: «Если что-то случится, Маргарете возьмёт её к себе. Девочке нужен женский пригляд, а свои деньги у неё есть».       Конечно, дон Оливейра всё предусмотрел. Возможно, ещё тогда, когда в позапрошлый приезд завёл со мной «тихие разговоры». Начал издали, когда я попросил его сказать прямо, вздохнул: «Мне нестерпимо думать, что род Толедано прервётся. Я знаю, что ты связан обетом, но если бы ты его нарушил… я бы вырастил твоего наследника».       «Как ты себе это представляешь?» – «Любого ребёнка, на которого ты укажешь».       Я спросил: и англичанина? Если бы это был ребёнок Шеппарда, ты бы мог принять его как родного? И дядя сказал: «Да, если ты так скажешь, Хаиме, дорогой».       Думаю, это не дочь Джонни, хотя Нелли ему нравилась. И я с ней был знаком, захаживал в «весёлый дом» в Порт-о-Пренс. Мы прожили с Джонни рядом слишком долго, чтобы я не знал, что в «детском» вопросе он серьёзен и осторожен: «Своего дома я не построил, Хаиме… не могу допустить, чтобы мой малыш рос подкидышем в чужом». Как мне удалось его уговорить – это история, достойная не отдельной главы – поэмы.       «Как она тебе, Джон?» – «Я не понимаю в детях, вроде за девочкой хорошо смотрят. Но я бы хотел поговорить с ней более свободно». Думаю, это легко устроить – днём на прогулке или вечером в гостиной. Следующую неделю Джонни понемногу приучает к себе «нашу Лиспет». Каждый день – новая игрушка, то привезённый из города котёнок, то вырезанная из дерева птичка или лошадка. А резать Джону не так легко, как прежде – на правой руке двух пальцев не хватает. Ест канонир левой, крестится правой, нож перекладывает из руки в руку – и так и так неудобно.              Имя Елизавета происходит от еврейского имени Элишева, что означало «мой Бог – клятва». Елизаветой звалась супруга первосвященника Аарона, а также жена священника Захарии, в христианской традиции мать Иоанна Крестителя.              «Простимся, дорогие мои». Дон Диего вышел проводить нас к воротам, и я увидел, что он чем-то огорчён. «У меня дурное предчувствие». Ты стал хахам, дядя? Но вслух говорю: «Не надо меня пугать. Все мы в руках Бога, будет Его воля – увидимся через год». Дон Диего ещё раз обнял нас по очереди, потом поднял руку и нарисовал знак, отвращающий зло. «Подавай, Ной, езжайте с Богом». Это были, как всегда, последние слова. Садясь в коляску, я увидел на втором этаже девочку Лилибет, которая, совершенно неприлично для молодой сеньориты, махала нам платком, прижимая другой рукой трёхцветного котёнка – подарок отца. Я помахал ей, послал воздушный поцелуй, коляска тронулась, ворота фазенды Санта-Крус закрылись за нами.              Оба имени используются в королевских семьях, в связи с чем действовал запрет называть в Старом Свете этими именами детей крестьян и ремесленников. Но выход был найден – вместо полного использовали «краткое имя», и со временем оно закрепилось как отдельная форма, использующаяся в крещении. Образование уменьшительных имён в английском не поддаётся логике. По крайней мере, я не нахожу объяснения, почему мои товарищи сокращают имена таким образом.              Когда вернулись на корабль, Хаиме спустился в каюту, приказав вознице задержаться у трапа. Я шёл за казначеем – мы оба порядком устали от нашей недели «отдыха» на фазенде. Питер спешил из камбуза, чтобы принять «подарки солнечной земли», подгоняя словами юнгу, чтобы тот помог разгружать корзины и короба.       «Хочу подарить Забо пару мелочей». Хаиме достал шкатулку с украшениями, какое-то время перебирал свои игрушки – кольца с яркими камешками, витые браслеты, шпильки для шляп и камеи, потом выложил несколько «штучек» в ящик, а остальное сгрёб и отдал шкатулку Ною, наказав «передать хозяину для молодой сеньориты».       Вот мы и вернулись домой. «Сэмми, попроси капитана Джонатана зайти к нам».       Джойс, как всегда, длинный и унылый, спускается в камералку: «Куда дальше, дон Хаиме?» – «В Англию». – «Мне не нравится».       Казначей, он же тайный хозяин корабля, сразу становится жёстким: «Тебя что-то не устраивает?»       «Дурное предчувствие. Такое же, как накануне последнего рейса Хадсона».       Булли умер от разлива желчи, опровергнув собственные предсказания о том, что кончит жизнь на рее. Вроде бы не первый раз эта болезнь случалась с ним, и не во второй, но этот оказался последним. После его смерти Джойс, пальма и попугай Флинт осиротели. Помощник не сентиментален, но нестерпимо слышать, как Капитан Флинт повторяет его голосом: «Умер, умер, не будет больше с нами». С того дня, как случайный выстрел оборвал жизнь Джимми Армстронга, это наша самая тяжёлая потеря.       «Я не смогу спать спокойно, зная, что семья Булли бедствует. Готовимся к выходу».       На рассвете пробили склянки, потом топот ног на трапе. Поёт боцманская дудка, скрипит кабестан. Хлопком разворачиваются паруса. Десятки звуков и запахов говорят – всё идёт, как задумано.              Штурманская доска – вахтенная доска, на которой фиксировали важнейшие события, как то смену курса или заступление на вахту.       Представляла собой деревянную доску, в которой просверливалось множество отверстий. На доске укреплялось несколько стержней. Верхняя часть доски, выполненная в виде диска, имела тридцать два сектора, аналогично секторам компаса. Каждый сектор имел по восемь отверстий, расположенных радиально. Набор из восьми стержней закреплялся в центре диска. При повороте склянок вахтенный сверял курс по компасу и вставлял стержень в отверстие того сектора, который соответствовал направлению движения корабля. Когда происходила смена вахты, и стержень, установленный четыре часа назад, вставлялся в новое отверстие.       Для фиксации скорости предназначен участок квадратной формы в нижней части, каждая строка которого соответствовала склянке, а столбцы — скорости. В конце каждого четвёртого часа штурман подсчитывал показания и мог рассчитать расстояние, пройденное кораблём.              «Перестань метаться. Пока ничего не случилось».       Не уверен. Не могу сказать. Каботажное плаванье не представляет большой проблемы. Но «Старушка Анна» опаздывает больше чем на десять дней к расчётному времени. Мы с Джоном приходим в порт каждый день по нескольку раз, оглядываем причальную стенку с высоты мола. Сторожа косятся на нас. Хозяин гостиницы тоже – когда мы третий раз продлеваем свои «три дня», он берёт плату с такими гримасами, что мы съезжаем, не дожидаясь срока. Несколько дней ночуем в церкви – деньги у меня есть, но безопасность важнее удобства.       Джон сидит на старом ящике и щурится на солнце – а, может быть, вглядывается вдаль, где должны появиться знакомые паруса. Я суеверно смотрю под ноги, чтобы не отпугнуть удачу. И тут мой Джон произносит: «Хаиме, подойти ко мне».       «Почему?»       «Потому что я этого хочу». Что-то мне послышалось в его голосе или нет? Не вижу знакомый силуэт на входе в гавань. Не вижу никаких новых судов вблизи порта. Я подхожу, и он обнимает меня крепко, как будто мы прощаемся перед долгой дорогой, как прощались бы у трапа, если бы один уехал – надолго, может быть, навсегда.       «Не оборачивайся, – произносит он чуть слышно. – Они уже близко».       Я всё-таки оглянулся. Красные мундиры. Нет, не городская стража, это морские пехотинцы. Они обходят нас – со стороны улицы, от ворот, со стороны порта, без спешки сжимая кольцо. Никаких шансов. Я разворачиваюсь, стараясь быть спокойным, опускаю руку на эфес Эсмеральды: «Господа, у вас какие-то вопросы?»              «…С момента принятия указанного акта лица, совершающие грабежи, морской разбой и тяжкие преступления в открытом море или близ Восточной и Западной Индии, могут быть привлечены к наказанию без особых проблем обвинения и отправки их в Англию. Надлежит приложить все усилия, чтобы задержать и привлечь их к ответственности, так как в последнее время их число возросло, а их наглость настолько велика, что, если не будет предоставлено какое-либо быстрое средство для их подавления строгим и более простым способом приведения в исполнение древних Законов, торговля и судоходство в отдалённых частях сильно пострадают».              У этой истории нет конца, который помог бы расставить все точки. Если мы говорим о рукописи, о прошитой тетрадке в сорок восемь листов, содержащей текст и рисунки Хаиме Толедано – она находится во Французском архиве, куда попала во время Великой французской революции, когда вышел указ, требующий собрать в одном месте все документы из разорённых усадеб. Потом её снова потеряли и нашли уже в пятидесятые годы ХХ века. Молодой талантливый лингвист (в дальнейшем учёный с мировым именем) вычитал текст, расшифровал его и сделал историю «Святой Анны» достоянием широкой публики. Можно представить, что в последний день на борту Хаиме забыл убрать тетрадь под замок, оставил её в ящике бюро, а парусный мастер Джейми Дин сохранил переплетённый в свинец журнал и привёз в Европу. Записки казначея обрываются в начале Великого поста, и в них нет ничего, что бы говорило о приближающейся катастрофе.       Из других источников мы знаем, что после казни «нескольких особо отчаянных разбойников» капитану Эдварду Джонатану Джойсу удалось уйти на Ямайку, где он ещё не один год наводил ужас на испанцев, англичан и французов – для «Святой Анны» не существовало больше правильных цветов флага. Молодой Лука Нэш дослужился до помощника капитана и, в свою очередь, оставил записки, которые проливают свет на судьбу корабля и экипажа. С его слов мы узнаём о призах, о борьбе за живучесть судна, о поисках союзников и покровителей. Судьба Капитана Флинта и Фоки неизвестна, но хочется надеяться, что они прожили свой век в довольстве и окружённые любовью команды.       Дон Оливейра несколько лет пребывал в неведении о гибели племянника, пока вместе с кораблём печальная весть не добралась до Порт-о-Пренса. Прочитав кадиш, дон Диего всю силу своей привязанности сосредоточил на приёмной дочери Хаиме, и в срок молодая образованная сеньорита вышла замуж за Гастона Лурье. Одним из условий брака было сохранение фамилии жены (неслыханное требование) и чтение ежегодной поминальной молитвы за упокой душ погибших каперов. Семья Лурье Толедано прожила в Санта-Крус до катастрофических землетрясений в середине XVIII века, потом перебралась на Кубу. Украшения, входившие в приданое Изабель, выставлены сегодня в музее крепости Сан-Пердо-де-ла-Рока в Сантьяго-де-Куба под видом клада, найденного после Революции. Впрочем, это не противоречит истории.              В католическом богослужении первые стихи пятидесятого псалма читаются или поются во время воскресной литургии в ходе начальных обрядов мессы. Часто они совмещаются с окроплением прихожан освящённой водой.       Псалом также используется в качестве респонсориального псалма Литургии слова (читается или поётся между первым и вторым библейским чтением). Отдельные стихи псалма используются в качестве антифонов во время богослужения Пепельной среды. В Литургии часов псалом входит в состав утрени, где читается каждую пятницу.       Псалом часто используется в индивидуальной молитвенной практике, особенно в период Великого поста.              Не надо меня жалеть, я сам во всём виноват.       Сколько ни повторяй покаянный псалом, реальность такова, что нас повесят. Образцово-показательно. Чтобы другим неповадно было.       И хорошо, если только повесят. Обвинение в преступлении моряков, находящихся в юрисдикции Адмиралтейства, однозначно будет обвинением в пиратстве – даже если мы только выпивали в одной таверне с пиратами. И это лучше, чем обвинение в ереси или содомии. Прав был цыган, сколь верёвочке не виться, на конце петля.       Всё, к чему я прикасаюсь, обращается в прах. Мой дом, моё предназначение, моя жизнь, жизнь Джонни. Я один во всём виноват.       Ну, не всё. Моя «Анна» в безопасности, и Джойсу я запретил вмешиваться. Корабли живут долго, говорил Булли. Мир его праху.       Шериф был рад найти во мне человека образованного. Вначале ограничился тем, что опрашивал меня под запись – где, когда и с кем я занимался преступным промыслом. Я наврал с три короба, и какое-то время меня не трогали. Думаю, пытались проверить, что и как. Потом здравый смысл взял вверх, они меня поколотили и пригрозили другими карами, если я буду паясничать. Я рассказал им другие небылицы, не забыв присовокупить, что очень боюсь боли, а особенно того, когда мне на голову льют холодную воду. Заодно и помоюсь – в камере мусорно и душно.       Видел во сне мой старый дом в Толедо, высокие резные двери. Как будто сохранились ключи, и я, уже взрослый, иду через анфиладу внешних комнат в патио, к фонтану. На бортике сидит моя младшая сестрёнка в простом белом платье, в руках у неё игрушечный кораблик с тряпичными парусами. Я называл его «Аделанте».       «Братец Хаиме, кому ты оставишь свою лодку?» Я хотел сказать – Джойсу, конечно, но сказал – тебе, моё сердце. Береги её, Хая-Шпрунца.       Скоро увидимся, дорогая. Я вспомнил, как тебя зовут. Эсперанца. Надежда.       Они провели очную ставку. Так я узнал, что Джон Шеппард жив. И по-прежнему бодр духом – на все ухищрения судьи и его помощников он отвечал, что по малограмотности не помнит ни того, в каких портах бывало судно, ни того, с какими кораблями ему довелось встретиться, и даже название парусника припоминает с трудом. И да здравствует королева Елизавета!       Наверное, они сочли его идиотом и только избили хорошенько. А я только через несколько дней ужасной мигрени понял, что Джон хотел сказать мне – не забывай о нашей Лиспет! Думай о тех берегах, где мы были счастливы.              Черепахи необыкновенно живучи; самые сильные раны они переносят сравнительно легко. Даже обезглавленная черепаха продолжает ещё несколько недель двигаться, втягивает ноги под панцирь и вообще ведёт себя, как здоровое животное.       Захваченных больших черепах обыкновенно переворачивают на спину. С ними не церемонятся: их просто складывают в сторонке где-нибудь на палубе, протягивают над ними парус для защиты от солнца и не заботятся более ни о чём, полагаясь на их живучесть. Ни пищи, ни питья им не дают.              После допросов нас рассадили в разные камеры и оставили в покое. Неделю я провёл в полубреду, полузабытьи и полутьме. Потом настало утро, когда в камеру пришёл цирюльник, который меня умыл и подстриг, и невзрачный человечек в простой синей куртке с ярко-жёлтой рубахой до пят, которую он без всякой брезгливости помог мне надеть – вывернутые руки не слушались. На плац нас вывели одновременно, и я понял, что для Хаиме, как и для меня, настало последнее утро. Ну, хорошо. Есть не хочу, курить тоже. Хочется пить, но и это скоро закончится.       Я увидел, что тебя остригли, чтобы длинный «хвост» не мешал затянуться петле, когда придёт твоя очередь. Мы встретились глазами, и Весельчак улыбнулся мне – открыто и с вызовом. Я ему ответил, хотя полузажившие корки тут же треснули и по щеке потекло тёплое. Я думал, что сейчас он разразится язвительными меткими словами, но Хаиме решил не тратить сил и произнёс непонятно для других: «Удача, Джонни, одна удача на двоих». Нетерпеливым движением стряхнул петлю на плечи. Капеллан протянул распятие, Хаиме отклонился, не желая целовать Крест – руки, как и у меня, связаны за спиной, потом оглянулся – и смирился.       Я коснулся Креста губами следом за тобой. На лице Спасителя протянулся кровавый след. Завизжала дудка, команда вытянулась во фрунт – не очень толково и не очень старательно. Первый луч восходящего солнца блеснул в рыжих волосах. Ты откинул голову и засмеялся, и сердце моё возрадовалось – в последний раз.              Виселица для пиратов в Лондоне находилась на берегу Темзы. Точное расположение виселицы сегодня оспаривается, и на это место претендуют три прибрежных паба: Prospect of Whitby (в котором стоит копия виселицы), Captain Kidd и Town of Ramsgate. Наиболее вероятное место – Старая уоппингская лестница, которая ведёт к берегу реки только во время отлива.       При обвинении в пиратстве предусматривалось особое повешение – на короткой верёвке. Когда человека вешали на верёвке обычной длины, он, как правило, умирал быстро, от перелома шейных позвонков в момент повешения. А вот укороченная верёвка шею не ломала, да и петля при этом душила медленнее обычного из-за того, что хуже затягивалась. В результате пират долго и мучительно умирал от удушения.       По традиции моряков вешали низко над водой, а мёртвое тело оставляли висеть до тех пор, пока его трижды не омоет прилив. Затем мертвеца либо хоронили, либо выставляли на всеобщее обозрение как предупреждение об опасности пиратства – обычно на берегу Темзы в районах Ротерхит или Гринвич, так, чтобы тело было хорошо видно с поднимавшихся по реке кораблей.              Ну вот. Суд состоялся, и мы можем выдохнуть – дознания больше не будет. Я вспомнил о «Видуй», покаянной молитве, читаю её, добавляя строки, как сохранилось в памяти. Помню не всё. Если я, не дай Бог, умру, пусть моя смерть искупит все мои грехи. Молюсь, чтобы наша смерть была быстрой, и чтобы я мог увидеть Джонни. И просить у него прощения – я, только я виноват во всех бедах, которые с нами случились. Одна удача на двоих – где она, моя удача? Судья сказал – повесить. Это много лучше, чем сжечь или четвертовать.       Нам не дали попрощаться, даже прикоснуться друг к другу – как будто два избитых человека могут голыми руками положить взвод солдат. О, какие мы страшные, оба! О нас будут слагать песни и распевать их в портах Империи, над которой не заходит солнце. Мы успели только посмотреть друг на друга. И этого мгновения было достаточно, чтобы я понял – Джон мне простил. Как прощал все эти годы, с первого дня, когда я обманом завёл его на борт пиратского галеона.       Было раннее утро, с крепостного холма далеко видно. Ещё одна милость – я в последний раз увидел море, и чаек, и корабли на рейде. Когда капеллан затянул свою нудную проповедь, солнце пробилось через тучи. «Произноси благословение на рассвете, когда увидишь первый луч солнца...» Барух ата адоной... Джонни, свет мой!