19. Последняя капля

Солнце нагло лезло в глаза .. Стоп .. А почему я как автор это говорю ? Пусть сам расскажет , я устал от написания его проблем !

***

Солнце, сука, лезло в глаза, как назойливая муха. Я прищурился, морщась от яркого света, пробивающегося сквозь щель в шторах. Голова гудела, будто в ней устроили барабанный бой. Рутина. Проклятая, каждодневная рутина. Опять этот мерзкий вкус во рту – привкус вчерашней смерти и недосыпа.

Встал, шаркая босыми ногами по холодному паркету. Тишина. Глухая, давящая тишина пустого дома. Это была не мирная тишина. Она была оглушительной. Это был звук небытия, и он сводил меня с ума. Ни звука, кроме скрипа моих собственных суставов – как будто я уже старый, хотя мне всего… сколько там? Пара миллионов лет? Чувствую себя на все сто восемь миллиардов. Потянулся, чувствуя, как мышцы ноют от напряжения. Все раздражало. Каждый звук, который я издавал, казалось, эхом отскакивал от стен, усиливая мою внутреннюю пустоту. Пошел в ванную. Взгляд упал на отражение в зеркале – помятое лицо, темные круги под глазами, волосы – гнездо воронье. И это "я"? Этот замученный, раздраженный призрак? Когда я стал таким? Меня пронзил короткий, но острый приступ настоящего страха. Что, если я уже мертв, но просто не знаю об этом? Холодная вода брызнула в лицо – единственное, что хоть немного притупило это бесконечное чувство раздражения и подступающую панику. Но ненадолго. Потому что вот оно, опять – это тупое, вязкое чувство… как будто я застрял в болоте собственной жизни, и каждое движение отнимает все силы, а выбраться нет ни сил, ни желания. Кхм.. Видимо он сегодня не в духе... Ладно, так уж и быть, расскажу я. Ло начинал свой день с приготовления простого, безвкусного завтрака: чашка овсянки и горячий чай, который он пил в одиночестве, глядя в окно на пустую улицу. Его жизнь напоминала бесконечный, заевший механизм, каждый раз повторяющийся с удушающей настойчивостью. После завтрака он выходил на улицу, чтобы «осмотреться», как обычно. Но осматривать было нечего. Отсутствие хотя бы одного человека навевало не просто тоску — это был экзистенциальный ужас, который медленно грыз его рассудок. Он часто думал о том, как было бы хорошо увидеть хоть кого-то, с кем можно было бы поссориться, поговорить или хотя бы просто разделить мучительный момент этого молчания. День Ло проходил в бесчисленных, бессмысленных занятиях. Он чинил старую мебель, которая тут же покрывалась пылью, перебирал книги, которые никто не читал, и даже изучал забытые ремесла, отчаянно надеясь найти в них смысл. Но время тянулось медленно, как смола, и каждая успешная попытка отвлечь себя лишь ярче подчеркивала его абсолютное одиночество. Даже поливка цветов казалась рутиной, которая раздражала его всё больше. Время от времени Ло ловил себя на мысли, что его дни стали похожи на одну и ту же страницу старой книги, которую он был обречен перечитывать вечно. Он чувствовал, что живет для себя, но эта жизнь теряла всякий смысл. Ему все-таки было отчаянно интересно, что произошло. Люди же были раньше? Откуда тогда эта деревня, притом современнее, чем в мире Джона? Может, тут произошло тотальное вымирание? Или остались только женщины и погибли? Или только мужчины... Аргх... Он тряхнул головой, отгоняя липкие, панические мысли. Это не важно. Не время о таком думать! Надо собираться в деревню. Подавляя страх Натягивая одежду, парень почувствовал, как раздражение, тлевшее с самого утра, разгорается в ярость. Почему одежда такая грязная?! Почему вещи мятые?! Эта мелочь. Эта проклятая, непослушная пряжка. Это была последняя капля. Вся тревога, все одиночество, вся давящая тяжесть миллиардов одинаковых дней и это утреннее унижение слились в единую точку раскаленной, слепой ярости. Он был зол не на ремень. Он был зол на себя, на свое бессилие, на то, что он даже не мог справиться с проклятым куском кожи. Он с силой выдернул ремень из штанов. Он не пытался «выпустить пар». Он хотел заглушить этот бесконечный гул в голове. Он хотел почувствовать хоть что-то, кроме этой вязкой апатии и страха. Он обмотал ремень вокруг горла. Ло затянул его, прислонившись спиной к стене, и потянул со всей силы. Он хотел боли, хотел, чтобы что-то отвлекло его. Он не учел лишь одного — насколько быстро это сработает. Боль от давления сменилась резким головокружением. Мир перед глазами поплыл. Паника, которую он давил все утро, наконец взорвалась, но было уже слишком поздно. Он инстинктивно попытался ослабить хватку, но руки, которые секунду назад были полны ярости, вдруг стали чужими, ватными. Ему уже не хватало сил и кислорода, чтобы разжать пальцы или хотя бы позвать на помощь. Этот план смерти пришёл ему только что. И только из-за его безрассудства. Через четыре минуты он уже был без сознания, сползая по стене. Позже он скончался от асфиксии. Его тело так и осталось сидеть у стены в спальне, похожим на нелепый, сломанный манекен. Он был наполовину одет, мятые штаны съехали, обнажая одну ногу. Кожаный ремень глубоко врезался в шею, стянув ее с чудовищной силой. Голова безвольно откинулась набок, упираясь в плечо. Лицо его превратилось в жуткую, неузнаваемую маску: оно опухло и приобрело темный, синюшно-багровый оттенок. Глаза, которые так ненавидели утреннее солнце, были прикрыты, смотрели в пустоту с выражением последнего, застывшего удивления. Из-за чудовищного давления по всему лицу и на белках глаз проступили мелкие красные сосуды. Руки, которые и совершили этот акт, безвольно лежали на коленях, одна из них так и осталась согнутой, словно в последней, неудачной попытке освободиться. Может это его последнее мучение ?