Возвращение

Погода резко испортилась, хотя дождь и не возобновлялся. Переночевав в Санкт Гоаре, засыпая под шуршание волн и потоки лунного света, Одетта и Фридрих, проснувшись, с удивлением заметили, что небо нависло так низко над Рейном и двумя стенами холмов вокруг, как будто решило опрокинуться в реку, надломившись посередине. Ветер нещадно стегал пару деревьев на противоположной стороне крайней улицы, так что неплотно уже державшиеся листья рассыпались во все стороны. Позавтракав Würstchen mit Senf, Одетта, укутавшись в широкий темно-серый палантин, вышла на улицу, где ей в лицо тут же ударил поток сухой пыли, поднятый ураганом с мостовой. Фридрих старался не показывать этого, но все равно кутался в свой неизменный пиджак, в котором ему, конечно же, было холодно. Расплатившись, забрав вещи и попрощавшись с Гансом и его дочерью, которая находилась по-прежнему в некотором смущении, супруги отправились к пристани, чуть ниже по течению на другом берегу виднелась Скала Лорелеи, мимо которой проплывало какой-то узкое длинное суденышко, которое, казалось, чуть не перевернулось в узком каменистом месте под порывами ветра, повторяя печальную легенду… Катера до Кобленца все не было, Одетта потирала замерзшие покрасневшие ладони. Осень внезапно взбунтовалась, будто мстя за долгое царствование тепла. Они не знали, долго ли простояли так, но наконец, освещенный тусклым темно-серым утром, по мрачным, лишенным сегодня всякого блеска водам, подплыл катер. На этот раз не стали подниматься наверх, так как и без того было исключительно промозгло. Решив не удлинять дорогу, делая крюк к Дюссельдорфу через Кёльн, от Кобленца собирались сразу ехать к Ахену, который являлся конечной целью путешествия. Кобленц был довольно большой (третий по населенности в Рейнланд-Вестпфальц) город, расположенный на относительно равнинном участке в устье Мозеля, впадающего слева в Рейн. Вероятно, в хорошую погоду, в особенности вечером, здесь было весьма живописно, однако сейчас серые низенькие дома отнюдь не располагали к себе, глухо нависая по обе стороны Мозеля. Было скучно, достопримечательностей здесь особенных не было, так что зашли в книжный, чтобы найти себе хоть какое-то занятие. Одетта долго стояла у стеллажей, немецкие разноцветные названия глядели на нее молчаливо и равнодушно. «Буденброки», «Под колесом», томики стихов, «Волшебная гора», какие-то неизвестные современные книжки, даже руководство по ведению домашнего хозяйства… Одетта остановилась у Демиана и Фауста. Они стояли совсем близко и, кажется, что-то связывало их. И связывало не только между собой, но и с Одеттой. Прекрасное лицо Демиана, холодное, одновременно молодое и неизмеримо древнее смотрело с глянцевой обложки, соседствуя с ухмылкой Мефистофеля. И все же это было одно существо, падший ангел, воплощение демона, и Одетта чувствовала всю непреодолимую близость, опасность этого существа для себя, перебирая в сознании, словно четки, по буквам: Т-о-й-ф-л-и-ш… Она отдернула руку, потому что ей показалось, что глаза демонов одновременно сверкнули, повернув к ней свои неподвижные зрачки. В груди что-то жгло. Одетта взяла томик «Петера Каменцида» и, отдав деньги, поспешно вышла вон, все еще чувствуя спиной надменный, властный взгляд Демиана и самоуверенную гримасу Мефистофеля… Читать про Альпы, на самом деле, было сейчас лень. Где-то на середине описания неба над горами, Одетта завязла и не могла более углубляться в книгу. Фридрих что-то правил в своей работе и одновременно в телефоне. Она подошла и села рядом за маленький стеклянный столик в современном гостиничной номере под самой крышей, который они сняли. — А что будет дальше? — неожиданно спросила она, и ее голос от долгого молчания был чуть хрипловатым. Фридрих поднял свою голову от книги. — Потом мы поедем в Ахен, мне же надо будет сделать зарисовку про капеллу Карла Великого, — он улыбнулся и провел рукой с мягкой и тонкой кожей по ее бледной щеке. — Нет, это я знаю… — медленно проговорила Одетта, будто нарочно растягивая слова, словно жевательную резинку. — Я имею в виду, вообще… — Ну, мы вернемся в Мюнхен, ты будешь работать вторым статс-секретарем Герра Блюмена, заседать в бундесрате… Одетта недовольно мотнула головой, так что волосы, будто трещины, испещрили ее лицо. — Я про другое. Что будет с нами? Мы же… друзья… — И любовники… — И любовники. — И обвенчаны… — И обвенчаны. Но это… просто пустые слова, Фридрих, это оболочка это лишь поверхность субстанции, которую можно менять, обтачивать, как сказал бы Фома, это объекты лишенные проницаемости света, камешки без цвета и имени, но каково это в жизни, Фридрих? Я не знаю… Фридрих молчал, как бы задумавшись. — Я люблю тебя, — повторил он единственную свою фразу, на которую нельзя было возразить. — Но нам нужно же будет расстаться, нужно же, Фридрих! Я не гожусь для этого, я изменю тебе, я не могу… Фридрих молчал как тогда, отдавая букет цветов, все возвращалось к началу. Все в жизни однажды к нему возвращается. — Почему ты не даешь мне еще хотя бы день насладиться счастьем? Или ты действительно ненавидишь меня? — резко, почти с гневом вдруг вздохнул он, и глаза его наливались слезами обиды, вызывая скорее не испуг, но жалость. — Потому что это была бы иллюзия, Фридрих, а я не люблю иллюзий, — спокойно отвечала Одетта. Фридрих не возражал. — Ты можешь попросить меня о чем угодно, если я смогу исполнить твою просьбу… — сдавленно сказал он. — В Мюнхене можешь жить в городской квартире моего отца, там давно уже никого нет, но она в хорошем состоянии… И да, я обещал тебе передать в собственность пару предприятий — разберемся с этим сразу по приезду. Мне пока надо развеяться, до вечера. И он, поправив пиджак, вышел быстро, чуть путаясь в ногах, но видно было, что он отвернулся лишь потому, что щеки его прожигали слезы разочарования и несбывшихся надежд…

***

Капелла поднималась вверх, теряясь в полутьме собственных сводов. Одетта стояла посреди круглого основания романского храма, глядя на бежевую громадину грубо отесанного трона, будто сделанного из плит пола с прочерченными на нем линиями старинной забытой игры… «Странно все это, — думала она, рассматривая плоское сидение. — Ведь когда-то он, Карл, жил, любил, пировал, мстил, убивал, а теперь его совсем нет, теперь он прах, и все только глазеют на этот трон, который, может быть, и вовсе ему не принадлежал или, по крайней мере, ничуть не нравился… Смотря на все эти сооружения, на троны, реликвии, сложно увидеть за ними реального человека, который так и не научился писать, но всегда любил слушать «Небесный град» Августина… Теперь он там, в этом небесном граде, и нет уже ничего из того, что он знал и любил, ни семьи, ни сыновей, ни хозяйства, никто уже не пишет каролингским минускулом, не восхищается королевской академией во главе с мудрым Алкуином, и редко вспоминают о Теодульфе и Эйнхарде… Что оставил он нам, и что оставим в будущем мы? Кто вспомнит о нас, смогут ли люди понять, чем мы жили? Или кто-то также станет перечитывать список дат и имен: Карл, Карломан, Гимельтруда, Дезидерий с Дезидератой, прекрасная Хильдегарда, Фастрада, Лиутгарда, легендарный Роланд, сыновья, дочери… Какими они были? Мы не узнаем, и понять это уже, кажется, нельзя, как нельзя понять нравы и обычаи времен, давно ушедших от нас… Если кто-то сохранит, скажем, это мое кольцо, — и она посмотрела на свой маленький пальчик, — что почувствует он, кроме благоговейного трепета перед древностью, перед тайною, сокрытой ненасытным временем? Наверное, ничего… А ведь сейчас мы ссоримся, плачем, смеемся, восхищаемся и презираем, мы можем думать, можем действовать, но все это пройдет, все это канет, и мы застынем немые, с раскрытыми кистями рук, отпуская все, что имели и забирая с собой только то невидимое, что не зависит от праха…» Фридрих после Кобленца снова был холоден, замкнувшись в себе, как перед началом путешествия. Он писал с нарочитым усердием, но научился, кажется, не бросать тех полных тоски взглядов на супругу. Этот новый удар должен был смирить его платонические фантазии. Одетте так было чем-то даже спокойнее, она чувствовала и прежде, что все их недавние улыбки и разговоры есть сладкая ложь, красивая обертка для розовой мечты Фридриха. Но за оберткой ничего не было. И во лжи всегда оказывается больше горечи. После осмотра капеллы, где покоился Карл, которая была построена еще при его жизни и, в отличие деревянных частей древнего храма, не поддалась времени, и вообще Ахенского собора с его дароносицей Богоматери, рукой и благородным золотым бюстом (изрядно идеализированным, ибо Карл был некрасив, толст и груб внешне) императора франков, роскошной сокровищницей, выставляемой в монастыре, и покорным ликом прекрасной Мадонны в очередном своем одеянии, надо было уезжать. Но Фридрих медлил, ибо ему нужно было зайти к довольно известному историку, проживающего уже изрядное количество времени в Ахене, написавшему несколько книг и пользовавшегося славой в соответствующих кругах почти легендарной. Они зашли в маленький домик, похожий на тот, где в начале своей карьеры в Веймаре жил Гёте. Солнце пробивалось сквозь тусклые пожелтелые шторы, лакированная мебель стояла вся в пыли, так что казалось, что никто и не жил здесь вовсе, только алые корешки книг с названиями на самых разных языках от латыни и эсперанто до обыкновенных английского и немецкого блестели живо и ярко. Историк сидел в своем кабинете, его лицо было старым, но морщины не были глубокими, ветхость его заключалась не во внешнем, а скорее во внутреннем, в выражении спокойных глаз, в тонкой полуулыбке узкого рта. Ян Рудцински, поляк по происхождению, чьи родители уехали в Вестфалию еще до его рождения, производил довольно приятное, умиротворенное впечатление, голос его был сухой и негромкий, будто бы даже сыпучий, как песок. Фридрих говорил с ним почтительно, Ян отвечал ему по-отчески спокойно, оказывается, они уже давно состояли в переписке. У Яна не было акцента, но немецкие, правильно произносимые слова получались у него все же особыми, совсем не похожими на те, что говорили Фридрих, Одетта или другие знакомые им люди. Ян говорил что-то про историю и книги. Одетта вслушивалась в его речь лишь эпизодически, продолжая рассматривать сотни, даже тысячи томов на полках, сплошь покрывавших стены кабинета, превращая его в огромную библиотеку. Ян чем-то напоминал не то Окуджаву, не то Мандельштама, и, когда его странные слова особенно ритмично ударялись друг о друга, Одетте чудилось, что он заговорил стихами. Говорили недолго, солнце заливало маленький садик за мутным окном, день начинал клониться к вечеру, пора было уходить. Ян желтой рукой благожелательно указал Фридриху на выход, и тот молча повиновался, склонив голову в знак уважения, но не взглянув на супругу. Ян, напротив, тут же перевел круглые темные глаза на Одетту. — А чем вы занимаете себя, mon chère? — спросил он своим удивительным голосом, в котором французские слова смотрелись особенно прелестно. Одетта улыбнулась. — Politique, — сказала он с хорошим выговором, произнося, однако, слишком много букв «в нос». Ян кивнул. — Vous parlez français? — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно. — Занятно, занятно… Дипломат? Какие еще языки знаете? Простите за мою бестактность, но вы представляетесь интересной персоной. Исторический факультет Мюнхенского? — Oui. Я говорю на английском, русском и немного латыни. Я не дипломат: член бундесрата, статс-секретарь при герре Блюмене. — Вы немка? Одетта замялась. — Это допрос? — попыталась она неловко отшутится, но проницательные, глубокие глаза Яна так и заглядывали в темные недра ее души. — О, нет, pardonnez-moi encore… Я думал поговорить с вами… о мире. Мир — занятная штука, нужная, но прогнившая. Тема моей новой книги. Кто-то думает, что знает его до самых внутренностей, mais c'est impossible… В частности, это заблуждение масонов. Вас еще не приглашали? Нет? Скоро пригласят. Веселая компашка… Не глупые люди, нет, но запутавшиеся… Много дурных, много хороших, и этот герр Блюмен, и Фриц… — Вы атеист? — Глупо было бы быть атеистом и писать о мире. Le matérialisme n'explique rien. Это так, развод для тех, кто ничего не знает и не может знать… Взять хотя бы законы природы. Кажется, все очевидно, по ним все работает, как и общество действует в разрезе людских законов… Но ведь наши законы тоже кто-то придумал: Хаммурапи, Ликург, Драконт, Солон, деумвиры, Константин. Так неужели все эти связи, вся эта «логика», причины и следствия, так самоуверенно разрушенные мыслями об индивидууме Оккама и Скотта, неужели все это само собой? Кто-то придумал их, хотя мог бы с тем же успехом сделать все наоборот, а мы бы по-прежнему утверждали, что иначе быть не может… Non, Dieu est certain, il l'a inventé, il est devenu un architecte qui a taillé à sa manière la nature, qui n'est pas née en elle-même, non, mais dans le ventre de sa conscience… Но я утомляю вас, простите, Одетта. Так вы не ответили на мой вопрос… — Я еврейка, — пожала плечами Одетта. Ян не удивился, но как бы и не соглашался. — Это очевидно, но из какого вы государства… Вы же не из Израиля, это очевидно, не из Франции, а Германия… Нет, вы не могли родиться здесь, так не могло быть… — Отчего же? — Это противоречит расчетам. — Êtes-vous clairvoyant? — О, вовсе нет, увольте… Ну ступайте же, ступайте, Фридрих, верно, уже заждался вас. Et, si vous avez besoin de moi, écrivez des lettres à cette adresse. Seulement, s'il vous plaît, sans nouvelles façons, à la main, papier. И он прикрыл свои вишневые глаза, показывая, что не намерен более говорить. Одетта неслышно покинула кабинет и, смахивая пыль с перил, спустилась вниз. Красивый фасад Ахенской ратуши, где заседало городское управление и современный французский музей «Charlemagne» остались позади, Фридрих и Одетта приближались к массивному зданию вокзала с белым кругом часов, отчего-то похожим на луну… «И все-таки ведущая домой дорога оказалась слишком длинной…» — сказал бы Бродский устами изможденного Одиссея у острова Цирцеи. Всегда немного грустно было возвращаться домой, даже сейчас, когда одиночество ощущалось особенно остро в натянутом от молчания воздухе и хотелось поскорее избавиться от этого чувства… Было еще не очень поздно, небо снова обрело синеву, но чувствовалась в этой синеве осенняя тяжёлая грусть, наполняющая ее густотой и холодом, деревья начинали покрываться проплешинами желтизны, ветер казался видимым и осязаемым, воздух терпким и жестким. Берлин встретил их уже знакомым вокзалом и людским шумом. Фридрих попрощался коротко, собираясь пересесть на поезд в Мюнхен и говоря что-то невнятное про городскую квартиру отца. Одетта только помахала рукой в тонком апельсиновом свитере, блестя потемневшими глазами, в которых отражалось преломленное через крышу небо. Вечером написал герр Блюмен. Короткие фразы отзывались резко и остро, как бы отскакивая с экрана и ударяя Одетту в лоб. Он был недоволен. Ну да, как же, она пропустила первую рабочую неделю. Отвратненько. Подтверждает изначальную репутацию глупенькой жены богача, которую продвигает все семейство по ее сиюминутному желанию. Хотя… Может, она такая и есть, и все последнее время она просто врёт себе, может, и она не способна к политике, и ей надо сидеть дома, красить ноготочки, принимать ванны, гулять по саду и писать какие-нибудь посредственные стишки? Может, она просто пустая амбициозная проститутка? Одетта съежилась. Он еще ничего важного не сделала. Она только загнала сама себя в какой-то угол, надела маску, от которой не может теперь отделаться… Что было делать ей, куда стремиться? В ее жизни можно было только падать или взлетать, третьего не дано. И она хотела летать. Но не знала, остались ли еще для этого за спиной крылья… Утром пятницы Одетта была решительно готова не пасовать ни перед чем. Серьезно (даже через меру) одетая в широкий чёрный костюм и шёлковую голубоватую рубашку она вышла, стараясь не волноваться и не думать о Тойфлише. Жесткие темные туфли скользили по тротуарам, взбивая пыль. Она шла будто на бой: сосредоточенная, с сознанием, порождающим сотни стратегических планов действия. Дворик и холл были оставлены без приключений. Герр Тойфлиш сидел на своем месте, и Одетта готова уже была сказать ему что-нибудь. Она готова была поклясться, что он видел ее во Франкфурте, видел, как она поспешно уходила, и ей было теперь отчего-то страшно и стыдно, что он заговорит об этом. Но Тойфлиш не заговорил. Он молча кивнул со своей полуулыбкой, обнажающей ровные мелкие зубы, с тем лицом Демиана, которое смотрело надменно и с каким-то уничтожающим пониманием всего… Одетта кивнула в ответ. Он, как и в прошлый раз, не глядел на нее, но и она теперь нарочно отводила глаза, хотя и знала, что он видит, чувствует каждое ее движение. Теперь она вслушивалась с особой остротой в происходящее; речь зашла о Баварии. Выступал какой-то весьма скользкого вида плотный мужчина лет пятидесяти с короткими, брошенными набок редкими белыми волосами, представитель Евросоюза. Он говорил что-то невнятное с грубоватой, насмешливой интонацией, ухмылки только портили его и без того неприятное лицо. Тойфлиш сидел спокойный со знанием своей власти. Выступающий поглядывал на него, бросая из-за микрофона у кафедры взгляд бесцветных зеленоватых глаз на лицо баварского министра юстиции. Казалось, все здесь каким-то таинственным образом связано с Тойфлишем и происходит с его негласного позволения. Речь зашла об иммигрантах. Выступающий говорил, покачиваясь на носках, что придавало его довольно грузной фигуре комичности. Но Одетте было не смешно. Условия представлялись не самыми выгодными, Одетта видела это и на лицах других людей, но никто не перебивал. Наконец речь подошла к паузе, выступающий перевел дыхание, натруженное неровным, но в тоже время безэмоциональным тоном. Одетта встала и вышла вперед, боясь отчего-то, что именно сейчас поскользнется, чувствуя, как в нее с размаха врезается взгляд Тойфлиша, и вообще глаза всех присутствующих устремлены на нее. Герр Квелле кивнул. Одетта заговорила. Вначале голос ее, показавшийся странно высоким, прерывался, и она вынуждена была повторять некоторые фразы, но вскоре совершенно овладела речью, говоря громко и отчетливо, только быстрые движения пальцев по полам пиджака выдавали некоторое волнение. Все смотрели на нее и, кажется, были удивлены выразительными словами и аргументами никому неизвестной здесь девушки в широком черном пиджаке с совершенно белым лицом, на котором темнели глубокие чуть влажные глаза. Одетта резонно начала с порядка, уровня преступности, самоуправных кварталов по типу арабского в Берлине, которые подчинялись охотнее своим принципам, нежели государственным законам, перешла к образованию, уровню жизни и перенаселению. Все молчали, замерев, хотя тишина среди этих семидесяти человек была неестественна. Одетта закончила, переводя дух, началось обсуждение. Тойфлиш глядел на нее со смесью уважения и насмешки, так что было непонятно, чего в его взгляде больше. Вскоре в общей дискуссии, конечно. большинство забыло тонкую фигурку, которая недавно так пламенно вступилась за землю и вообще за страну, которая не была ей родной. Щеки Одетты теперь возбужденно горели. Она видела, что речь эта, если и была слишком очевидна для своего пафоса — неизменной составляющей публичных выступлений Одетты, — то, во всяком случае, как бы формально ввела ее во все это серьёзное, умудренное опытом общество незнакомых министров, президентов федеральных земель, статс-секретарей и тому подобных важных персон. Заседание, кажется, продолжалось дольше обычного, человек от Евросоюза, все так же покачиваясь в своих мятых чёрных ботинках, стоял в стороне, так что казалось, что спор его вовсе не касался. Новые условия, обговорённые, судя по словам представителя, в бундестаге, были отвергнуты, но вопрос оставался открытым, расходились, продолжая разговаривать в меньших уже кружках, лишившись обыкновенной своей надменности. Кто-то даже улыбался Одетте, хотя и покровительственно, но все же доброжелательно. Тойфлиш подошел к ней у самых железных ворот, взял ее маленькую ручку в свою крепкую кисть, так что она совсем близко увидела его перстень, на котором, как теперь было заметно, отсвечивало всевидящее око, окруженное тонкой вязью из акаций с химерами. Одетта вздрогнула, вспоминая, что Ян назвал имя Фриц… Может быть, он имел в виду его, Тойфлиша? — Одетта, вы приятно удивили меня. Герр Блюмен будет вами доволен, несмотря на ваше отсутствие в эту неделю. Я тоже извиняю, конечно же, вас. Вы, однако, еще не нашлись… Простите меня, если я говорю несколько загадочно, но вам следует прозреть. Видите ли, не все так просто… Верите ли вы в Бога? — Да. — Ищите ли истин, боитесь ли смерти? — Всех истин нам не познать, а смерти не миновать, герр Тойфлиш. Но Бог откроет нам все, ежели он захочет. — Отлично сказано, фрау Шикзаль. Вам, я думаю, известна артель вольных каменщиков?.. Раздался телефонный звонок. — Прошу меня извинить, — улыбнулся Тойфлиш, изображая как бы смущение. — Встретимся в воскресенье под Бранденбургскими воротами, как в прошлый раз? Мне нужно кое-что с вами обсудить…