Масонство и Фриц Тойфлиш

Кровь текла по ее белой груди, тяжелыми черными каплями стекая на пол. Она стояла с расстегнутым воротом, стоявшие рядом в темных плащах водили по ее холодной коже острием циркуля. Белые кожаные фартуки мелькали в полумгле, на стенах в свете блеклых свечей виднелись изображения Соломонова храма, молотов, всевидящего ока, ветвей акации и отвесов. Было больно, но не страшно, только безумно холодно. Вдоль стен стояли гробы или это только так казалось. В восточной стороне «храма» в роскошном одеянии с наугольником на груди возвышался Тойфлиш, его глаза дико поблескивали в свете оплывающих свечей. Циркуль больно задевал за края ран, уже нанесенных, разрывая их. Одетта знала, что так не должно быть, что все это нарочно, что испытания эти не должны были быть телесными. Она жмурилась от каждого нового движения, она чувствовала, как Тойфлиш наслаждается ее болью, вдыхает запах крови и смотрит на густые капли, вид его был маниакальный, совершенно сумасшедший. Члены ложи читали что-то на латыни, Одетта не могла разобрать слов. Они отступили резко, так что Одетта покачнулся и чуть не упала, оперевшись на обнаженную левую ногу. Она застегнула рубашку и почувствовала, как промокает ткань на груди, которая нестерпимо ныла, как она липнет к влажной коже, как душит ее. — Обещаешь ли ты никогда не раскрывать ни устно, ни письменно, ни под каким-либо другим видом тайн франкмасонов, кроме тех случаев, когда говоришь о них с нашим братом в должным образом собравшейся и открытой ложе в присутствии Досточтимого Мастера? — негромким странным голосом спросил Тойфлиш. — Обещаю. Тойфлиш произнес клятву и Одетта тихо повторила ее слово в слово. Ей поднесли Библию для поцелуя. Одетта едва коснулась ее губами. Тойфлиш молчал. Он не произнес финального «Ты моя сестра». — Кончено? — в исступленном нетерпении спросила Одетта, глядя в безумный затуманенный взор. Тойфлиш кивнул, хотя, кажется, почти не понимал, что она говорит. Кто-то быстро приблизился к ней и острым ножом, блеснувшим в лунном свете, пробившемся сквозь терновый венец распятия, надрезал ей кожу на пальце, подставив под него чашу с вином. Что-то густое колыхалось на дне, похожее на осадок из давно свернувшейся крови. Палец болел еще сильнее чем грудь, горя в районе раны, кровь лилась из него почти потоком. Кто-то подал Одетте белый кожаный фартук, который ей нельзя было запачкать, и такие же белые перчатки. Убрали чашу с вином и начали пить «в круговую», Одетте стало тошно, в воздухе стоял тяжелый металлический запах крови, все это было полнейшее сатанинство, но, как известно, в масонские ложи есть только вход, не выход. Тойфлиш, скрестив руки, проходил мимо, Одетту обдавало знакомым запахом его духов, но нет, это был совершенно другой человек, даже не человек — зверь. Она, кажется, начала задыхаться. Ей тоже поднесли чашу, Одетта задержала дыхание и выпила густую жидкость, все равно мерзостно ощущая железный вкус на языке, смешанный с пьянящим запахом старого выдержанного вина. Братство смотрело на нее невидимое, с разных концов зала, она чувствовала присутствие десятков людей, но были здесь и кто-то еще; какой-то далекой, необъяснимой частью сознания она понимала, что это были бесы, стоящие за каждым присутствующим, ей даже чудились в полутьме их остроконечные хвосты и горящие желтые глаза, но она боялась вполне осознать это… Одетта не помнила, как она вышла из здания ложи, в ее рассудке остались только бесконечные коридоры, завязанные глаза, резкая боль в груди и пальце и холодная рука Тойфлиша, ведущая ее к выходу. Они вышли на улицу на окраине Берлина, ледяной воздух ударил в лицо, обжигая раны. Одетта крепче сжала пальцы, но Тойфлиш не стал высвобождать кисть. — Что теперь будет со мною? Что хотят все эти люди? Чего ждут они? Я стою в самом низу иерархии, я еще ученик. а уже чудится, будто всем что-то нужно от меня… — проговорила она с трудом. — Кем являешься здесь ты? Досточтимым мастером? Тойфлиш усмехнулся, обнажая в свете фонарей блестящие ровные зубы. — Нет, вы не внизу, я распорядился иначе, вы все узнаете позже. И, да, конечно, я мастер, вы проницательны, фрау Шикзаль. Обряд не слишком повредил вам? Одетта нервно хмыкнула. — Раны заживут, а получить власть вне масонской ложи — пустые мечты. Мы правим всем, не буду обманывать вас, как других новичков, мы не святые, нас интересуют деньги новых членов ложи, наше влияние, наша история. Мы переместились сюда из Франции, старейшая из существующих лож, связанная еще с проклятыми тамплиерами. Все сказочки о Боге, Троице, кабале и тому подобном — удобное прикрытие для наших действий. Нам на руку двоякая репутация, нас боятся и уважают, не могут быть уверены ни в нашем демонизме, ни, конечно, в благочестии. К нам приходят разные люди, мы вербуем разных людей, одни ищут ответы на свои вопросы, в других ищем ответы мы, они дают нам деньги или свое положение, влияние. Я рад, что вы теперь одна из нас, Одетта. Вся эта пирамида… Я открою вам постепенно ее систему, нет смысла скрывать ее от вас, вы не религиозный фанатик, вы политик, мы намерены высоко продвинуть вас. Нынешний канцлер… Как бы это не было дурно, не из нашей ложи, хотя она и весьма обширна — более двух сотен участников. Хотя… Пока рано об этом. Несколько лет вы должны набираться опыта в бундесрате и, конечно, оправдывать наше доверие. Остальное не должно вас беспокоить. Если вы будете слушаться, однажды будут слушаться и вас, это не сеньория, а покровительство, и потом могущественное, пользуйтесь шансом. Они шли, все также держась за руки, фонари и огненные окна тёмных фасадов домов дико блистали, слепя глаза. — Нынче холодно и поздно. Вы доберетесь до дома? — спросил Тойфлиш, и Одетта почувствовала какую-то приторную опасность его голосе. Ей хотелось как можно скорее оставить его, но она боялась говорить что-то. Он потянул её руку куда-то вниз, так что стало больно. — Если мы свернем, то дойдем до моего дома, — улыбнулся Тойфлиш, чувствуя, как вздрогнула Одетта. — Зайдем туда, фрау Шикзаль? Или вас ожидает герр Фридрих? — Насколько известно вам все обо мне? — настороженно, но с равнодушием, переходящим в отчаяние, спросила она. Тойфлиш усмехнулся. — Досточтимые мастера не открывают всех своих тайн. Но, предполагаю, почти все. Одетту пробрало холодом. — Не бойтесь, фрау Шикзаль, мы не выдаем посторонним секретов своих братьев… и сестер… Пока, конечно, они нам остаются братьями и сёстрами. Одетта поежилась, но ничего не ответила. Они свернули на соседнюю улицу, фонарей здесь было меньше, только мистически блестела брусчатка мостовой. Дома были не многоэтажными, скорее загородными, в основном представляя собой невысокие двухэтажные чистенькие светлые постройки вроде той, в которой жил на окраине Мюнхена Алекс. Но вот вдали показалось что-то большое, заметно более высокое, чем все эти домишки, зловещей громадой нависающее над ними. — Пришли, — улыбнулся, вернее скривил свое восковое, будто бы уже мертвое лицо, в улыбке Тойфлиш. Здание оказалось особняком в стиле барокко с некоторыми украшениями а-ля рококо. Особняк был поистине грандиозным, с известной долей символизма, гиперболизации и чрезмерной пышности, свойственной данным стилям. Вопреки обыкновенным подобным зданиям, он был выстроен в довольно темных серых, коричневых и черных цветах, которые роскошно оттенялись золотом на декоративных элементах. Здесь всюду присутствовали статуи: прекрасные, полуобнажённые девы и юноши в чувственных позах (порою даже до неприличная чувственных) с эмоциональными выражениям юных гладких лиц, ангелы с таинственными полуулыбками, сатиры, пляшущие с чертятами, поэты вроде Данте и античных представителей «веселой науки», философы и теологи, как Фома Аквинат, Альберт Великий, Бонавентура, облачённые в рясы, лежащие идеальными складками. Все это великолепие, все аляповатое смешение античности, христианства и искусства было почти не видно с дороги и от соседних домов, так как, мало того, что перед этим стоял тяжеловесных забор из известковых блоков (вроде тех, из которых выстроены египетские пирамиды), так еще и столетние деревья сада прикрывали все от посторонних глаз, ибо сам дом стоял в глубине за парком, и только его шпили темнели в небесной вышине. Это был настоящий дворец, куда более пышный и декорированный, чем старинные имения семьи Фридриха или тот особняк, где неделею раньше проходила вечеринка. Тойфлиш приложил палец к считывающему устройству на железных воротах с пухлыми амурами и шипастыми розами, и те тихо открылись, пропуская входивших и бесшумно захлопываясь позади. Тускло, приглушенно блестел ряд фонарей, которые держали в тонких руках дриады и наяды, располагавшиеся в самых разных соблазнительных позах вдоль дорожки. Все было настолько утонченно, величественно и изящно, что у Одетты захватило дух, и даже тело перестало болеть от нанесенных ран. Одно только мешало ей вполне насладиться прекрасной открытой верандой второго этажа, увенчанной фигурами муз, чуть прикрытых совершенно прозрачной тонком тканью, высоченной, как и их идеальные тела, из мрамора, всей этой красотой, идеальным вкусом владельца, — она чувствовала (также неосознанно, как присутствие бесов в зале ложи) во всем грех, в этих возбужденных и возбуждающих фигурах, в этих темных тонах, в чертях и в нимфах, в проницательном взгляде Данте и насмешке сатиров, все было как бы пропорционально и гармонично, но это соотносилось не со структурой царствия небесного, к которой стремилась, скажем, готика, но с извращением, с уловкой и обманом, даже четыре фавна, стоящих рядом с музами, странно образовывали дьявольское тринадцать… Между тем, поднялись уже на второй этаж и вышли на террасу. Плющ увивал ее, лакей или слуга (Одетта не знала, как правильнее назвать его) принес бокалы с белым вином. Над обширным пространством сада, расстилавшегося не только перед, но и за домом (веранда выходила на противоположную от улицы сторону) небо чуть светлело: вставало заспанное солнце. Время приближалось к утру, хотя ночь прошла быстро и постепенно уже забывалась, как забываются кошмары. Вино приятно кружило голову, совершенно не ассоциируясь с кровью в таинственном бокале посвящения. По телу разливалась приятная слабость, чувствовалось, как утихает боль. — Вы что-то добавили туда? — спросила Одетта, лицо ее было снова спокойно и светло. Тойфлиш распорядился принести пледы и покачал головой. — Я подозрителен, но причин для подозрений нет, — ухмыльнулся он. — Допьете, и Knecht препроводит вас в гостевые покои, вы устали. Он странно выделил «гостевые», как бы обращая внимания Одетты на это прилагательное. — Или вы еще не желаете сомкнуть очей? Я не устал, можем пока оставаться здесь. Одетта понимала, что должна остаться, что предложение было манипуляцией, что он хотел быть с ней, контролировать и владеть ей. Она сама не знала, хотела ли уйти, у нее не было пути бегства, спасения, она была связана не только физически, но и узами братства ложи, она была уже не той прежней Одеттой Шикзаль, она была сестрой масонства, она была на ступень дальше от своего прежнего чистого Христа, она намеренно спустилась вниз и не могла вернуться, ибо он, в развязной позе сидевший перед ней Тойфлиш, закрывал ей возможность к возвращению. С другой стороны, она и сама не хотела этого, за власть она отдала бы все, наверное, (она осознавала это с невольным трепетом ужаса) даже душу… Они сидели так довольно долго. Тойфлиш был, кажется, расслаблен и милостив. Во всем его облике, выглядящим теперь благородным и умиротворенным, не оставалось даже намека на угрозу и безумство, он был человек, обычный, красивый, с тонкими чертами лица, в которых не виделось более извращения. Занимающийся рассвет подсвечивал его резкие скулы, яркие лучистые глаза, в которых отражалась теперь только усталость. И Одетта усомнилась. Весь хоровод мыслей, мучивших ее, отступил, и она ясно, как бы сквозь вымытое стекло, видела теперь преувеличенность своих размышлений. Тойфлиш играл, Тойфлиш был первоклассным актером, он был не собою и в ложе, и в бундесрате, он привык приспосабливаться, это было необходимым навыком при его положении и когда-то для достижения этого положения. Маска как бы спала с его лица, и Одетте казалось, что перед ней был нравственный, изысканный человек, который только вынужден был меняться, прогибаться, лгать, она находила сотни, тысячи подтверждений этого мнения, признаки неискренности его настроений и чувств, того, что теперь он был настоящий, страдающий сам от своей лишенной истины жизни Тойфлиш, Фриц, милый, несчастный Фриц, она жалела уже даже фамилию его, которая так нагнетала мрачности в его образ, которая так обманывала новых знакомых своего владельца и играла на руку его застылой и, вероятно, несправедливой репутации… Одну только мысль боялась она допустить, догадываясь, что та разрушит все эти красивые идеи: что нынешнее состояние Тойфлиша было самой продуманной, самой лживой, самой извращенной из его масок… Между тем, он снова, как в пятницу, взял ее за руку и повел за собою по коридорам с подлинниками знаменитых картин и витыми канделябрами. Они остановились у одной из дверей, Тойфлиш расстегнул, как ночью, ворот окровавленной рубашки Одетты и осмотрел внимательно рану, его мягкие ловкие пальцы нежно касались кожи, Одетта подалась вперед, подчиняясь инстинкту, она не сдерживала себя, она знала, что это это было единственным возможным исходом этой ночи. Тойфлиш тоже знал, чувствовал это, его губы, его гладко выбритые впалые щеки коснулись лица Одетты, она закрыла глаза, она отдалась ему… Тойфлиш завёл ее внутрь, запер дверь, расстегнул запонки с мелкими бриллиантами и рубашку, обнажая крепкое жилистое тело, Одетта отбросила грязную одежду и легла на мягкую разобранную постель под пологом. Она чувствовала, как он приближается, как ее обдает его горячим дыханием, как он дотрагивается до ее тела, чувствовала касания его губ на груди, на руках, на шее, совсем слабая, она ничему не противилась, обнимая его, постанывая от удовольствия, знакомого, чуть жуткого, острого удовольствия, от каждого его движения, чувствовала, как горячий пот прошибает ее без всяких усилий, как они сливаются с Тойфлишем в одно целое, ей казалось, будто бы они уже были одним целым, одним сгустком энергии, безграничным, ничем не сдерживаемым, пылающим, вселенским. Тойфлиш действовал аккуратно, применяя не грубость, но размеренную силу, превращающуюся в ласку, он сжимал ее, чуть придушивая, его плотное упругое тело двигалось, как бы опережая каждый поворот Одетты, приподнимаясь и опускаясь в такт заданному им самим ритму. Наконец они легли рядом, дыша тяжело, но вольно, чувствую жаркую кожу друг друга. Одетта прикрыла глаза, и, положив голову к плечу Тойфлиша, забылась сладким глубоким сном…