Зимние праздники

Снег валил за окном целыми горами, огромными рыхлыми хлопьями врезаясь в стекло. Луиза хлопотала на кухне; рождественский ужин всегда готовила она сама, без помощи прислуги. Пахло восхитительно. Одетта читала какую-то книгу по философии платонизма и неоплатонизма, из которой в голове не оставалось ровным счетом ничего, потому что в сочельник ни о чем думать не получалось. Аромат жареной индейки и штолена, запекающегося в духовке, смешивался с тягучим запахом воска от свечей, стоявших на разлапистой высокой ели. Фридриха нигде не было видно, вероятно, он ушел к себе, чтобы переодеться во что-нибудь праздничное перед ужином. За окном было уже совсем темно, тепло, и ярко горели роскошные люстры, поблескивая на лакированных ножках мебели красного дерева. Одетта отложила книгу на соседний диванчик и прикрыла глаза. Она была довольна и, кажется, счастлива. Последние несколько месяцев все шло как по маслу, череда заседаний в бундесрате неизменно рано или поздно заканчивалась в пользу федеральных земель, в том числе Баварии, удалось приостановить несколько законопроектов, связанных с сельским хозяйством, частным фермерством и посевными площадями, разрешить скользкую ситуацию с Евросоюзом, касавшуюся иммигрантов, и даже повлиять на завышенные налоги, которые некоторое время назад приводили к забастовке. Одетту все теперь считали за свою, нельзя было сказать, чтобы она обладала той харизмой и красотой, которые обыкновенно притягивают к себе людей, но в политической среде ее быстрые реакции и ставшие более сдержанными и существенными речи (над чем она работала, беря частные уроки) производили не меньшее впечатление. Масонство по сути было не так ужасно, как обряд посвящения в него; как и большинство других членов Одетта не вкладывалась особо в общую казну и тоже сошла там за свою, тем более что всем было ясно, что она под эгидой Тойфлиша. Постепенно осваиваясь в новых кругах, куда она была втянута, Одетта, знавшая лично или понаслышке всех нынешних членов бундесрата, многих из них встречала в ложе, что обеспечивало им некоторую долю взаимного расположения. В правительстве Баварии она по-прежнему пользовалась не самой прочной репутацией, хотя постепенно мнение о ней начинало меняться в лучшую сторону. Она доводила до блеска любые, даже находившиеся в плачевном состоянии дела, как бы с азартом вспомнив прежнюю, казалось, забытую после школьных лет ответственность с известной долей перфекционизма. Душевный подъем ее был так силен (ибо все удавалось ей), что теперь каждое воскресенье она благочестиво посещала храм, каялась и причащалась по западному образцу. Отношения их с Фридрихом были похожи на те, которые обыкновенно присутствуют между братом и сестрой: благожелательные, но лишенные полного взаимопонимания и всякой страсти. Тойфлиш явно благоволил к Одетте и представлялся весьма доброжелательным, о ночи, проведенной в его особняке, оба по-видимому старались не вспоминать. Герр Блюмен, также входивший в ложу и стоявший в тамошней иерархии безусловно ниже своего собственного министра юстиции, не предъявлял больше к Одетте никаких претензий, что еще раз доказывало, что узы масонства были куда сильнее, чем все положения в обыкновенной светской жизни. Словом, впервые за все время после окончания зимней смены в Мюнхенском университете Одетта находилась в исключительно выигрышной позиции. Между тем она была еще в обычном платье, а время приближалось к полуночи. Одетта поднялась в свою комнату во флигель, где частично хранились ее вещи (остальные находились в городской квартире, где она жила во время рабочей недели). Недавно сшитое, роскошное, кремовое платье из атласа висело в чехле против пыли на дверцах резного шкафа. Одетта неспешно, растягивая удовольствие, чувствуя складки новой, идеально выглаженной ткани на теле, надела его. Легкие короткие рукава обнажали ключицы, спускаясь с плеч, длинный подол рассекал ровный вырез до колена, не придававший, однако, наряду пошлости, узко сходившаяся на талии «корсетная» часть подчеркивала фигуру. Одетта взяла бежевые бархатистые лодочки. Короткое каре рассыпчатых русых волос было надушено и аккуратно уложено, но легко закрученные пряди не лишились своей живости и непринужденности. Одетта накрасилась, золотистые песочные тени выразительно подчёркивали яркие глаза за томным веером чёрных ресниц, она была сейчас такая красивая, такая настоящая, не вычурная, живая, что странно было бы вспомнить о каких-то грехах и соблазнах, о слабостях, о разврате. Одетта приколола длинные золотые серьги и застегнула чокер в цвет с крохотной глазурованной подвеской с винтажным рисунком чайной розы вроде той, которая изящно украшала ее прическу. Блистая благородным великолепием, она спустилась вниз. Фридрих стоял в смокинге и белом жилете у подножья лестницы. Одетта подала ему свою маленькую белую руку с французским маникюром, и они направились сквозь ряд комнат в гардеробную, чтобы одеться и посетить по традиции праздничную мессу перед ужином. Время здесь, в загородном особняке, полном старинных гравюр, лепнин, коллонад и пилястр, казалось, остановилось еще два или три века назад. Смотря на вытянувшихегося по струнке лакея, на одежду Фридриха, никак нельзя было назвать нынешнею эпоху. Чета старших Шикзалей уже стояла в верхней одежде, на Луизе под шубой было темно-бордовое платье с кружевной оторочкой и перчатки в тон наряду. Заколотые сзади волосы, выкрашенные в шатен, обнажали ее немолодое сухое лицо с ярко-бирюзовыми глазами и сдержанной улыбкой. Герр Шикзаль обернулся, приветствуя младших членов семьи. Одетта накинула светлую мантию и, держа под руку молчаливого, исполненного торжественности Фридриха, вышла вместе со всеми в мир, представляющий собой круговорот метели, фонарей, полуночной темноты и предчувствия праздника… Рождественское убранство храма, три зелёные, покрытые золотом и порфирой ели, свечи, теплый воздух, наполненный ароматами зимних празднеств, красивые одежды, счастливые румяные с мороза лица прихожан, улыбки, благочестивый смех, классическая музыка, Бах, Моцарт — всё сливалось в единую прекрасную картину радости. Одетта восторженно слушала звуки мессы, тщетно стараясь вникнуть в проповедь, обнаруживая, что восхищение ее всем этим светом, всем этим обновлением так по-детски сильно, что ничего невозможно понять. Ехали обратно, Конрад напевал что-то веселое себе под нос, забыв, что везет хозяев, снегопад стал спокойнее, под прямым углом падая на землю медленно, с легкими вальсирующими поворотами. В столовой было еще жарче чем в костёле, сверкало все, что только могло сверкать. Принесли зажаренную горячую индейку, которую старый Шикзаль аппетитно нарезал большим ножом с узорной рукояткой. Потом был штолен, имбирные рассыпчатые пряники, улыбки и негромкие семейные разговоры. И Одетта была частью это круга, ей тоже дали попробовать кусочек этой радости, забытой, непривычной, слишком чистой, слишком непорочной, слишком божественной. Дарить подарки в семье Фридриха было не принято. Все жили здесь в удовольствии и привыкли получать от жизни каждый день все, что желали, хотя, благодаря сохранившейся с давних времен строгости нравов, не злоупотребляли этим. Между тем, учитывая, что это было первое Рождество Одетты, как части семьи Шикзалей, все преподнесли ей подарки, что в ответ сделала и она. Все были счастливы и довольны этими маленькими радостями, привыкнув радоваться постоянно, что из всех них было чуждо только Одетте. Однако на порыве и она шутила, благодарила и произносила добродушные тосты вместе с остальными. Зашёл лакей с праздничным золотым подносом, на котором лежал ворох открыток и поздравительных писем. Старый герр Шикзаль распечатывал и зачитывал некоторые из них, так как они были адресованы всему семейству. В основном это были красивые и шаблонные пожелания и картинки. На одном только конверте — синем с золотыми чернилами — он остановился и после короткой паузы передал его Одетте. «Von Herr Teuflisch» было подписано внизу витиеватым наклонным почерком. Одетта замялась, не зная, стоит ли открывать его сейчас, но наконец решилась. Краска ударила ей в лицо, однако ничего особенного, казалось, внутри не было. За сухим поздравлением значилось приглашение. «Silvesterball an der Adresse ***. Dresscode: Russland, Anfang des neunzehnten Jahrhunderts. Ich warte um neun auf Sie. Ich verspreche, dass die Vorfälle von der Frau-Edelstein-Party nicht wiederholt werden. Als Begleitung kann Ihnen Ihr Ehemann Friedrich mitgehen, wenn er sich weigert, bin ich bereit, Ihr Partner zu sein. Ich bitte Sie, das Recht des ersten Walzers hinter mir zu lassen». Одетта не стала, конечно, читать вслух, ей было приятно, ей было лестно, хотя она и не могла отдать себе в этом полного отчета. — Фридрих, нас приглашают на Новогодний бал. Ты пойдешь? — только и смогла проговорить она. Фридрих на мгновение замер, но тут же покачал головой. — Нет, Одетта, если хочешь, иди одна. Подобное веселье больше не для меня. В последнее время его нежное мальчишеское лицо заметно возмужало и даже постарело, на красивом лбу появилась крупная складка. Он сегодня как бы вспомнил прежнюю свою наивную, даже инфантильную легкость, но после этого приглашения снова очнулся от чудесного забытья рождественской ночи, и отказ его был единственным возможным ответом. Одетта пожала плечами, она была даже рада. Ей хотелось быть с Тойфлишем наедине, многое должно было быть сказано и разъяснено между ними…

***

Роскошная мраморная лестница, увитая живыми цветами, огромные зеркала, запахи духов, новой накрахмаленной одежды, сотни голосов окружали Одетту. Дымчатое легкое платье с серебристым отблеском и «татьянкой» обнимало ее тонкий стан, ее худые белые плечи, по-гречески убранные назад волосы с распущенными короткими завитками спереди придавали ее строгому лицу детскую живость. Она была похожа на Наташу Ростову, и тот, кто не знал ее предыстории и ее пороков, безусловно, впервые увидев ее теперь, сказал бы, что она есть юное и невинное существо, созданное таким милым, таким чувственным, таким искренним, будто бы по удивительной, добродушной ошибке природы. Тойфлиш разговаривал с какими-то господами в праздничных костюмах. Бал устраивался при его содействии, и потому он считался за хозяина торжества. Тема празднества (как виделось самой Одетте) была выбрана, вероятно, им самим, и в этом для нее, одной из главных гостей, были и остроумие, и ирония. Мундир вроде военного (Тойфлиш тоже будто бы знал, будто бы предугадал это сходство Одетты с Ростовой и оделся вроде Болконского) сидел на Фрице прекрасно, светлая плотная ткань и золотые реалистичные погоны были великолепны. Гладкое лицо с короткими седеющими волосами надменно, чопорно, но с самоуверенным обаянием оглядывало всех. Когда же он увидел Одетту, изящно, но с долей смущения (она не любил таких людских скоплений) спускавшуюся вниз, все его существо изменилось. Он улыбнулся (с долей наигранности, но весьма эмоционально), взял ее под руку и повел к основной зале, так же убранной на манер торжеств в наполеоновскую эпоху. Музыканты, одетые под стать маскараду, заиграли венский. Вместо немецкой речи, сюда бы скорее подошла если не русская, то французская, но Одетта более не вслушивалась. Тойфлиш элегантно обхватил ее талию, сделал галантный шаг в сторону и, кружась, вывел ее в центр зала. Они были одной из первых вышедших пар, Тойфлиш танцевал прекрасно, как, впрочем, и Одетта. Но на лице обоих было некоторое несвойственное им смущение, недомолвка и волнение. — Вы обворожительны, фрау Шикзаль. — снова улыбнулся Тойфлиш, перехватывая ее руку и целуя тонкую ткань перчаток. — Кажется, я попал под ваше очарование. Одетта чуть покраснела от поцелуя, комплимента и быстро ритма танца. — Герр Тойфлиш… — она замялась. — Герр Тойфлиш, мне кажется, нам стоит объясниться. Я понимаю, все так скоро, так глупо… Но я должна признаться… я люблю вас. Вначале я боялась вас, потом ненавидела, я и сейчас, право, боюсь… Но это не то, нет, это приятный, это правильный страх. Я не любила вас ни в тот вечер у фрау Эдельштайн, ни когда… Ну, вы сами понимаете, когда я осталась у вас после посвящения, нет, я не любила, я поддавалась вам. А теперь… Все иначе, я готова, я хочу быть с вами, мне нестерпимо это приторное общество Фридриха, нестерпимы и детские фантазии (она намекала на Александра Филипповича, которые все реже занимал ее мысли, и о котором, правда, Фриц ничего не знал). Я хочу настоящего… нет, счастье глупое слово, я не знаю счастья, но вы единственный, кого я почла бы достойным… Прошу, не молчите, все дурное и тяжелое кончено, я могу развестись, вы поддержите меня, я не нуждаюсь больше в покровительстве Шикзалей… Я знаю, вы подумаете, что я сумасшедшая или что я пьяна… Но нет, я привязана к вам, восхищаюсь вами, уважаю вас… Тойфлиш не мог ничего сказать. Это создание, давно уже лишенное невинности и целомудрия, но, безусловно, лучшее, чем он сам, более горячее и чувствительное, пробуждало в нем с недавнего времени то, что мнилось давно забытым. Нет, он не мог любить, он не способен был уже ни на какие полные, светлые чувства, но она поражала, она рождала в нем противоречия, и он, сам не понимая, жаждал этих противоречий… Он не мог вернуться к истине, но все же не был совсем мертв. Он потерялся в масках, он не знал своей исконной сущности, он пропал за внешним, не находя более внутреннего, и все же это внутренне, пусть легкой тенью, пусть обманом где-то оставленное, чтобы никогда более не быть найденным, еще нашептывало ему то, что он не мог быть безразличным к Одетте. Будь он хорошим, не совсем потерянным человеком, он непременно (это не вызывало в нем никаких сомнений) женился бы, прямо здесь сделал бы ей предложение, но… он не был хорошим человеком. Он знал, что единственное, что он сделает с Одеттой, если сблизиться с ней — убьет окончательно и ее душу, он был безбожник (хотя после юридического и учился в духовной семинарии), но не хотел ей, милой Одетте, чья душа и так уже впустила в себя ростки зла и греха, совершенно отрезать путь к жизни чистой, истинной, может быть, даже вечной… Он желал ей спасения, зная, что спасение для него не возможно. Это была, нет, не страсть к женщинам, бывшая одним из главных его пороков по молодости, это было совсем, совсем другое… И он страдал, страдал от этого другого, от того, что не мог обуздать его и в то же время не мог поддаться ему, его разрывало, его убивало… Поэтому Тойфлиш и не мог теперь ничего сказать, кроме как: «Одетта… Оставьте это, прошу… Я ничего, ничего не могу, хотел бы, может быть и хотел бы, но не могу вам обещать, это невозможно, забудьте… Встретимся позже… Может быть, тогда поговорим… Браки совершаются на небесах». Последнее предложение было совершенно с его стороны необъяснимо, оно вырвалось само собой, но, видимо, имело в себе тот смысл, что брак с ним, дьявольски сгубившем столько душ, невозможен для нее. Одетта покраснела, глаза ее сухо блестели. Тойфлиш отвернулся, вальс кончался, он быстрыми шагами сошел с паркета, врезаясь в толпу воркующих о чем-то дам. Ему хотелось забыться, хотелось исчезнуть, хотелось ничего и никого в этом мире не знать… Чья-то красивая, с античными чертами фигурка с оголенными полными плечиками, низкая и складная, подбежала к нему, лучезарно улыбаясь. Это была девушка лет двадцати с темными глазами и вьющимися каштановыми волосами, чуть пухлая, что, впрочем, не портило ее. Красивая, немного загорелая, надушенная она ворвалась в его мысли, она затоптала эти мысли своими звонкими каблучками. Тойфлиш взглянул в ее сердцевидное и исключительно глупенькое детское личико. — Фрейлейн Квелле? — спросил он, беря себя в руки и принимая обычный образ властного, жестокого обольстителя. — Не составите ли мне пару для полонеза? И он, не дожидаясь согласия, ввел ее в сонмы других танцующих. Он презирал ее, она была смешной одноразовой игрушкой, но Тойфлиш этого и хотел. Одетта оказалась ему не по зубам, и он был зол, растерян, смятен, он не узнавал свой ход чувств и мыслей, и теперь ему надо было как-то собраться, как-то вернуть все на круги своя, и дочь старого жалкого добряка герра Квелле идеально для этого подходила. После стремительно кончившегося танца, наговорив всяческой льстивой пурги, уведя ее в пустые залы, полные таинственного полумрака, он стал целовать её в шею, в волосы, в плечи, хотя ему и было противно, неимоверно противно теперь все это…