Брат Вернер

Одетта была все собрание бундесрата вздернутая и, кажется, даже больная. Сегодня она снова вышла говорить, но слова получались резкими и надрывными, на вопросы она не отвечала и, кажется, не могла ни на чем сосредоточиться. Взгляд ее беспрестанно скользил по фигуре Тойфлиша, но они не обмолвились ни словом. Не сложись о ней впечатление хорошего оратора, благодаря которому говорит от лица Баварии чаще всего посылали ее, отношение к ней могло бы пошатнуться в худшую сторону. Бледная, она отошла от кафедры и тяжело села за свое место. Тойфлиш был недоволен без обыкновенного своего самообладания. Всем, кто смотрел на этих двоих, было уже совершенно ясно, что между ними не все спокойно. На следующее собрание, как ровно на свое место в министерстве юстиции, Тойфлиш не пришел. Никто не помнил, чтобы он хоть раз за последние двадцать лет хоть чем-то был болен. Одетта волновалась и была рассеяна. Наконец, ни с кем из коллег не попрощавшись, после рабочего дня она села на такси и поехала прямо к особняку на окраине Берлина. Она набрала длинный код, бывший здесь наравне с отпечатком пальца Фрица. Ворота, как и в прошлый раз, бесшумно отворились. Одетта быстрыми шагами прошла по саду, ровная аллея которого приводила прямо к воротам. Было промозгло и, кажется, намечался дождь. Она не помнила ничего из расположения комнат и тому подобного с той сентябрьской ночи, но все же поднялась на крыльцо, оказавшись в огромном золоченном холле с высоким потолком, расписанным фресками и изящным поворотом массивной лестницы. Одетта поднялась наверх, прошла сначала одну часть круговой галереи с комнатами, потом вторую. Нигде не было и намека на хозяина. В отдаление ей послышалось что-то похожее на движения и смех, она пошла туда, неуютно чувствуя себя в огромном пространстве чужого дома и сожалея уже о своей затее. Впереди показался еще один длинный проход, в котором виднелось несколько дверей, за одной из которых — высокой, с витражной вставкой — слышался чей-то голос. Но не Тойфлиша… Одетта настежь распахнула ее, после полутемного коридора свет кабинета особенно ярко ударил ей в лицо, на мгновение ослепляя. Она стояла так несколько секунд, ничего не способная разобрать. Наконец глаза привыкли к серым лучам, пробивавшимся сквозь крупные глазницы окон под потолком. Тойфлиш с лицом странного желтого оттенка сидел, все еще усмехаясь, галстук его был развязан, на краю прямоугольного стола в полурасстегнутом желтом платье сидела девушка. Одетта не знала ее, пышные каштановые кудри рассыпались по плечам, полное круглое лицо тяжело, с наслаждением вдыхало и выдыхало. Одетта отшатнулась, как тогда в дамской комнате во время вечеринки у фрау Эдельштайн. — Фриц… — сказала она одними губами. — Фриц… Тойфлиш сидел теперь ошарашенный, ухмылка сошла с его нездорового лица, и оно сделалось страшно. Он встал, грубо столкнув сидящую фрейлейн Квелле (а это была именно она), прикрикнул на нее и налитыми кровью, алыми глазами взглянул на Одетту. Фрейлейн Квелле, быстро поднимая спущенные рукавчики платья и убирая растрепавшиеся волосы, прошмыгнула испуганно в дверь, ничего не понимая и не говоря. Несколько мгновений Одетта и Фриц стояли, как бы уничтожая друг друга взглядами. — Фриц… — в третий раз прошептала она и вздрогнула всем телом. — Что «Фриц»? — неожиданно громко закричал Тойфлиш. — Зачем ты сюда пришла, зачем? Что ты здесь делаешь? Какое, к черту, ты имеешь право приходить в мой дом и изображать такую… такую дурацкую, проклятую мину?! Вон, уходи! Слышишь! — Но как? За что?! — прокричала в ответ Одетта, сама ужасаясь звуку своего голоса. — Что? Что такого? Я думал, думал ты не такая… А ты обычная глупая… глупая баба! Иди, мне противно, мне тошно на тебя смотреть! Думала, я только тебя люблю? Думала женюсь? Проститутка! Ты не размышляла, есть ли у меня кто-то кроме тебя, когда ложилась со мной в постель! А теперь? Что, думаешь одна такая? Одетта стояла, не находя ответа. Фриц продолжал: — Знай, ты сама все выдумала, я ничего не обещал тебе! Из-за тебя… Из-за тебя все, из-за тебя я болен, и теперь ты, ты, жалкая женщина, жалкая русская беженка, которая возомнила из себя… из себя канцлера Германии, обвиняешь меня?! Поди прочь! Я все сделал для тебя, неблагодарная! А ты… Прочь, или все это закончится для тебя хуже, гораздо хуже! — Да как ты смеешь! — срывающимся высоким голосом воскликнула она. — Я любила тебя… А ты… Ты опозорил, нет, не только меня, ты, желая мне насолить, вплел во всю эту историю еще и невинную девушку! Ты обесчестил фрау Квелле, за что? Чтобы испортить жизнь мне? Ты… Ты худший из всех… Я думала, что в тебе есть еще что-то человеческое… Но ты бес, похотливый старый бес! — Не засовывай сюда еще и эту дуру! Она сама захотела этого! Есть те, кто создан для того, чтобы услаждать других, я просто использовал ее по назначению!.. — Да как ты можешь говорить такое о женщине в двадцать первом веке? — Что хочу, то и говорю! Вы все ничтожны, ограничены, вам нужен только секс и деньги, все! Ах, ну да, как же, есть и такие гении, как ты, признаю, ты еще и власти добилась! Но знай, я могу в миг уничтожить все! Думаю, что подделка документов и русское происхождение — достаточные аргументы, чтобы тебя выкинули из правительства! И тогда ты будешь работать какой-нибудь жалкой учительницей истории в провинциальной захудалой школе! Тогда ты поймешь, наперекор герру Тойфлишу идти без потерь для себя невозможно! — И ты доволен? Доволен теперь? Ты на пустом месте устроил скандал! Это я застала тебя с любовницей, а ты… — Ты мне не жена и никогда ей не будешь! Убирайся, я сказал! Но Одетта только быстрыми шагами подошла к столу и со всей силой, будто бы перед ней был не человек, а волейбольный мяч, ударила по щеке Фрица хлесткой маленькой ладонью. Он взвыл. — Я все устрою… — прошипел он, и лицо его стало так темно и страшно, так распухло оно от гнева и пощёчины, что, казалось, сейчас взорвётся. — Завтра же ты будешь, нет, не только из правительства, из страны выкинута со всеми твоими жалкими манатками! Завтра же, слышишь! Одетта, не менее обезумевшая от гнева, стояла перед ним. Она ничего не могла осознать кроме того, что эту битву она должна была выиграть. — Так не поступают даже преступники, герр Тойфлиш! Что же это, мы играем не на равных! — она усмехнулась. — Я в вашей власти и не могу спастись? Нет, так не выйдет, — она обретала все более уверенности в себе. — Вы должны назначить что-то… скажем, выкуп или вроде того! Я боюсь вас? Нет, вы трусливы, вы слабы! Вы ничтожество, герр Тойфлиш! Одетта распалялась, голос ее окреп. Фортуна была на ее стороне, пока она держала нить разговора. Тойфлиш неожиданно тяжело упал на стул. Кроваво-красное лицо его побелело. Он ничего не понимал, ему сделалось дурно от болезни и от напряжения, он знал, что Одетта выиграет, потому что не мог противиться. Но нужно было продержаться еще. Как он ненавидел, как готов был убить ее в эту минуту! Ничего от смущения и чувства любви не осталось в нем, дьявол, один дьявол как прежде, как до встречи с Одеттой, сидел внутри него. — Ну хорошо же, — задыхаясь и брызжа слюной, злобно и едко ответил он. — Выкуп? Пожалуйте! До завтра! Или все станет достоянием общественности тут же, я жалости никогда не знал и знать не буду, как и любви! Не принесёшь его до полудня, чертова шлюха, я над тобой вдоволь поиздеваюсь — я это умею, ты знаешь! Он достал записную книжку и, с корнем вырвав один из листков, быстро написал на нем что-то и бросил в лицо Одетте. — А теперь сгинь, ты должна быть довольна! И он встал, Одетта легко скрылась за дверью, которую он после канонады тяжелых шагов с ужасающим грохотом захлопнул за ней. Она бежала не помня себя, она побежала, как только захлопнулась дверь. Каблуки отчаянно стучали по мраморному полу, влажные руки теребили чек. На улице пошёл холодный, пронизывающий дождь, который иногда идет зимою в Берлине. Крупные ледяные прозрачные капли, как слезы, стекали с потемневших статуй. Одетта бежала, не смотря на них. Ворота молча открылись, выпуская ее, чтобы никогда более не принимать. Чек вымок, но сумму можно было еще разобрать. Она была баснословна, почти что равнялась годовому доходу со всего имущества, с оплат арендаторов и предприятий, которые принадлежали ей по милости Фридриха. Одетта прислонилась к мокрой шершавой стене. Холодный дождь заливал ее, он попадал под расстегнутое пальто, он промочил совершенно ее алую блузку и брюки… Это был совсем не тот дождь, как во Франкфурте, это было ужасный, нестерпимо ледяной, зимний, жестокий ливень, постепенно становившийся мокрым снегом. Одетта действительно заплакала. Мокрые солёные слезы смешивались с небесной влагой, сплошным потоком стекая по раскрасневшемуся лицу. Было невыразимо больно, в самое сердце. Было обидно. Она знала, что была грешница, понимала, что, наверное, это достойная расплата за пороки ее. Но это не уменьшало мучения, только усиливая его. Приехало такси. — В Мюнхен, — бессознательно, всхлипывая, сказала Одетта. — В Мюнхен? — переспросил водитель — добродушный розовощекий совершенно лысый парень. — Вы имеете в виду город? — Да… Ну что же вы стоите? Везите скорее! И она разрыдалась совершенно, она не могла всегда быть сильной и жесткой, она все-таки была женщиной, а женщинам иногда хочется почувствовать себя слабыми. Водитель протянул ей пару бумажных салфеток, которые тут же совершенно вымокли и разбрелись от слез. Одетта положила локоть на окно машины, а голову — на локоть и долго смотрела на однообразный серый пейзаж, мелькавший за окном. Она ничего не хотела чувствовать, слышать и видеть, слезы вновь застилали глаза, она опустила распухшие веки и задремала, проведя всю дорогу в неприятном удушающем сне. Разбитая, простуженная, с болью в голове, в горле и вообще во всем теле, Одетта поднялся по парадной лестнице в дом Шикзалей. Фридрих музицировал на первом этаже. Одетта, шаркая отяжелевшими ногами, вошла в фортепианную залу, с трудом дойдя до инструмента, Фридрих вскочил, испуганный и изумленный, и подал ей руку. Она не в силах была что-либо произнести, только простонала и вложила, путаясь пальцами, в его руку скомканный чек: «До завтрашнего утра надо выплатить» и рухнула на стоявший рядом диван… Когда она проснулась, вернее, очнулась, Фридрих сидел рядом, что-то считая на старинных деревянных счетах. Это было странно и смешно. Одетта, несмотря на то, что она отвратительно себя чувствовала, усмехнулась. Фридрих тут же повернул голову и добродушно, по-братски улыбнулся в ответ. — Да уж… Сумма немаленькая, — сказал он, будто возобновляя старый разговор. — Но я выдам тебе все сегодня же на руки! Это будет последним, что я сделаю для тебя, для мира… К этому, наверное, мне уже не удастся что-то добавить. Он ничего не спрашивал и, кажется, был даже счастлив, так что Одетта почувствовала, что он что-то не договаривает. — Произошло еще что-то, что мне нужно знать? — осведомилась она сухим, снова надломленным голосом. — Я ухожу в монастырь, — заявил Фридрих, совершенно гордый, но покойный, будто это было обычное дело. — Я передаю все, что мне положено сейчас и будет положено по отцовскому завещанию тебе и… твоим детям, если они будут (а я надеюсь, ты еще выйдешь замуж, на этот раз уже по-настоящему, уже по любви). Я желаю искренне тебе счастья, Одетта, искренне… Одетта не была ничем ошарашена, но все же лицо ее изобразило удивление. — В монастырь? Прямо сейчас? — Нет, — он рассмеялся. — Чуть позже, через неделю, месяц, скажем… Бракоразводный процесс устроят быстро… Ты же хотела этого, да? Ты же не возражаешь? Прости, что я начал все без тебя… — О, не стоит извиняться, Фридрих, все хорошо, правда. Я рада. — Но ты плохо выглядишь… — с забавной заботливостью заметил Фридрих. — Я скажу принести тебе чаю! — Нет, не стоит, — она помолчала. — И куда же именно ты пойдешь? — Пока не знаю… Я не знаю названия монастыря… Но я точно знаю, что я найду его, я пойду пешком, все оставлю здесь и пойду… Чтобы никто не знал, где я буду… Жаль мать… Она так убивается. И жаль, что мы с тобою теперь станем совсем чужими. Но ведь мы оба знали, что так должно быть, да? Как же иначе-то… Но если позволишь… Хотя ладно, не обращай внимания, прости… — Что такое? — Я хотел… Боже, мне стыдно, прости за глупость. — Ты интригуешь, — слабо улыбнулась Одетта. — Я хотел бы прожить последние дни в миру, как мирянин… глупый повтор… Так вот, я хотел бы прожить их не в разврате, кончено, но хотя бы как… Как муж своей жены… Извини, это глупо. Одетта усмехнулась, поняв намек. Фридрих покраснел. — Всё нормально, — кивнула она. — Я, наверное, тебя понимаю. Но ты правильно решил, мне кажется, не могло быть другого исхода этой твоей главы истории, твоей истории… И она обняла его. Обняла, потому что с ним ей все-таки было спокойно, потому что так не надо было думать о Тойфлише, потому что он был просто честным, хорошим, ранимым человеком, который, единственный во всем мире, еще любил ее…

***

Стоял рассвет. Одетта сидела у окна, розоватые лучи заполняли окрестности. Хотелось еще спать, было приятно и умиротворенно. Погода стояла прохладная, но не сырая, хотя шел февраль. Жизнь представлялась одним странным сном, а реальность была только здесь, сейчас, в маленькой комнатке во флигеле, в пустынной улице, в заспанном румяном солнце за пеленой облаков на золотистой корочке туманного горизонта, будто бы не было ни Мюнхенского университета, ни замужества, ни бундесрата, ни Тойфлиша, ни зимнего бала, ни чека с суммой выкупа, давно выплаченного и забытого… Нет, всего этого не было, не могло быть, она всю свою жизнь сидела здесь, она провела ее в загородном немецком особняке, она и родилась, и выросла здесь… Но чьи-то шаги послышались по сухому ломкому гравию, чуть подернутому инеем. Статный человек в темном домотканом балахоне шел по безлюдной широкой улице за оградой, из которой он вышел. Солнце освещало контрастно его лицо, так что оно снова было похоже на старинный римский бюст, как тогда, на катере посреди Рейну. Человек шел не спеша, так что долго еще не скрывался из поля зрения, в его мягких, но мужественных руках лежала переплетенный и переписанный первый том «Истории сынов Аттиловых». Он улыбался. Это была всепрощающая, всепоглощающая, светлая улыбка, улыбка человека, оторванного от мирского, твердо знающего, что он идет к единой, необъяснимой, высшей истине — к Богу. Ветра совсем не было, и его одеяние будто бы было сделано из бронзы, чуть только двигаясь в такт широких медленных шагов, оно было неровно и неизящно (он шил его сам, сломав не одну иголку и исколов себе пальцы), но сейчас оно ничуть не казалось смешным… Может быть потому, что оно совершенно преобразило этого человека, который так уверенно шел туда, к чему никто не знает дороги, он шел через монастырь, но конечной его целью было лучшее, справедливейшее место — царствие небесное, может быть потому, что это больше не был наивный забавный мальчик с древнегерманским именем Фридрих, которое носили до него великие курфюрсты и императоры, потому что это был не он, нет, это был смиренный летописец, навсегда и без сожаления покинувший этот мир брат Вернер…