Весна

Она пришла неожиданная, теплая, журчащая, с гомоном птиц, с резкими оттепелями, с легкими платьями и смехом. Берлин, полный людей самого разного возраста, пола, национальности, вероисповедания, был сейчас единым целым, все части которого полнились радостью, неизменно накрывающей всех, когда дни становятся длиннее, небо — выше, воздух — теплее, ветер — ласковее. Все, кто был несчастен, кто болел, плакал, умирал, были задавлены этим общим счастьем, они как бы стыдились своей грусти, прячась в темные уголки маленьких комнат с задернутыми шторами, весна по праву принадлежала сильным, румяным, пышущем здоровьем и любовью. И Одетта радовалась вместе со всеми, все было ясно и просто, мир выглядел прекрасным, справедливым и совершенно довольным своим положением, не хотелось думать ни о политике, ни о чем другом в этом роде, потому что казалось, что жить надо было по понятным, честным законам, вложенным с незапамятных времён в человека природным или, как сказала бы религия, божественным началом, и тогда все у всех было бы хорошо… Тойфлиш уехал в самом начале марта, масоны поговаривали, что он стал тяжело болен и отправился на лечение. Кто-то, занимавшийся связями с масонскими ложами в других государствах, утверждал, что он восстанавливал силы в Италии и был замечен в Риме и Флоренции, но это было ничем не подтверждено, хотя все как-то сами собой уверились, что он был очень плох и не решались упомянуть об этом лишний раз. В его отсутствие делами ложи заправлял герр Блюмен со своими бесцветными волосами и болотистыми глазами, тяжело, видимо, переживавший отсутствие «господина», и еще несколько малознакомых Одетте людей. Сама она мало вникала в дела общества, которое опротивело ей еще больше после ссоры с досточтимым мастером. В бундесрате не поднималось новых серьезных вопросов, и все так затихло, будто законодательная инициатива правительства в лице бундесрата тоже поддалась весне и не могла развиваться в обычном своем русле. Доходили, правда, слухи, что вызвано это было не столько благостным расположением, сколько проблемами с внешней политикой, в частности, по отношению к России, на которые употреблено было все влияние. Одетта часто читала подобного рода заметки, но так как она занималась государственными делами почти год, то уже привыкла не доверять всяческим, часто противоречивым, новостям. Некоторые из ее выступлений даже были выложены в сеть, так что несколько раз ее узнавали на улицах незнакомые люди, полные того восторженного трепета, который испытывает человек видя в живую то, о чем прежде мог только читать или слушать. Пожалуй единственным, что действительно угнетало Одетту, было состояние Луизы Шикзаль. Она была не столько больна, сколько слаба и разочарована, возраст (ей было под шестьдесят) стал резко набирать свои обороты, волосы потускнели и пробились у корней еще более резкой сединой, сил закрашивать которую у Луизы не было, появились пучки новых морщин, глаза стали мутными и рассеянными. Причиной тому, бесспорно, был Фридрих, от которого, как и следовало ожидать, не приходило вестей. Одетта сблизилась со своей бывшей свекровью, личностью ранимой и немощной, созданной для высшего света и настолько хрупкой, будто ее сделали из фарфора, одно прикосновение к которому могло бы сломать ее жизнь. Луиза изъяснялась в последнее время исключительно на французском, словно более грубая немецкая речь была слишком тяжела для нее, и она могла произносить только звонкие, полные сладостных воспоминаний слова ее детства. Как-то в один из более теплых и сухих дней они сидели в саду. Цвели все деревья, которые только могли цвести, укутывая зелень в розовато-белую кудрявую фату. Луиза что-то вязала, ее морщинистая, ставшая старушечьей головка была запрокинута назад, тонкий нос с жадностью вдыхал ароматный воздух. Одетта читала «Пармскую обитель» Мари-Анри Бейля. Любовная итальянская история на французском как нельзя лучше подходила к мягким краскам стихающего вечера. Луиза с улыбкой кивала в такт голосу приехавшей навестить ее гостьи, лицо ее было умиротворённо и наполнено почти неземным светом, каким обыкновенно преображены лица мучеников на картинах. — Très bien! Vous lisez avec charme, ma chérie! Mais l'amour et les passions, maintenant, semblent aussi loin de moi, comme le doux Frédéric… — она привычно помолчала на Frédéric. — Apportez une meilleure Bible, s'il vous plaît, cela donnera de la hauteur à nos âmes. Одетта кивнула. Оправив прозрачную сиреневую шаль на плечах, она закрыла книгу и пошла в дом. Герр Шикзаль сидел в своем кабинете и слушал пластинку, звуки музыки которой доносились даже в саду. Лицо его было строго, но с налетом тщательно скрываемой детской мечтательности. Состояние супруги волновало его, так что он считал себя обязанным находится если не траурном положении, то, во всяком случае, и в не радостном. Одетта проскользнула в домашнюю библиотеку… Между тем время все шло, а Луиза не могла дождаться своей бывшей невестки. Она была не в состоянии сейчас встать самостоятельно и только поворачивала голову, будто бы ожидая, что Одетта может появиться не из главного выхода в сада, а с какой-нибудь совершенно другой стороны. Но Одетты нигде не было. Луиза готова была уже окликнуть мужа, чье окно было чуть приоткрыто… Но тут легкий, будто призрачный женский силуэт возник на крыльце. Одетта была бледна, ее красивое лицо выглядело ужасно. Луиза ахнула. — Что с тобою, ma chérie?! — воскликнула она своим тонким девичьим французским голоском, простирая тонкие укутанные руки как для объятий. — Мне стало дурно, фрау Шикзаль, — покачала головой Одетта, сдерживая тошноту. — Позвольте уехать… И она, не дожидаясь ответа, оставив нераскрытую Библию на уличном столике, поспешно прошла через дом. Ее мутило, голова казалась тяжелой и новое странное ощущение как бы зарождалось где-то внутри нее, так что она не могла понять, бояться его или радоваться ему. Пока Одетта ехала в свою городскую квартиру много вариантов рождалось в ее затуманенном сознании. Она не болела по-настоящему уже несколько лет, да и вся это слабость и тошнота не были похожа на простуду или вроде того. Мысль, странная, поразительная, пробирающая до костей, неизменно сновала в голове. Беременна? Разве такое возможно? Нет, не сейчас, не с ней. Ей всего двадцать шесть, она не готова, она не хочет… Предохранялся ли Фридрих? Вроде бы нет, но такое не должно было произойти хотя бы по лунному календарю… Одетте становилось страшно от таких размышлений, она находила сотни аргументов против них и тут же разочаровывалась во всем, что находила. Выйдя у ближайшей аптеки она купила тест. Да, кончено, сейчас все должно было бы понятно, нет, она съела видимо что-то не то, результат будет отрицательным… Дома она все делала дрожащими пальцами. Ей не верилось, ей не хотелось и не могло вериться… Но тест был положительный. И Одетта не могла с этим ничего поделать. На приеме у врача она была рассеянной и отвечал невпопад, хотя все ободряли ее и не видели особых причин волноваться. — Сильный, тренированный организм, — улыбался врач. — К тому же, вы молоды, никаких отклонений пока не видно. Плод выглядит несколько меньше положенного по этому сроку, но просматривается хорошо. Вы не должны беспокоиться, да, совершенно не должны. И, конечно, ни о чем не волноваться… Фрау Шикзаль, вам не стоит перетруждать себя с вашей работой… Политика дело такое… Возьмите декретный пораньше, мой вам совет, и отдыхайте, хотя все вам решать… Искренне рад за вас! Только Одетта не была за себя рада. Она знала, что должна была быть рада, но не могла. Она не могла любить это маленькое неразвитое еще существо внутри нее, она не чувствовала себя готовой любить его… Шикзали были счастливы, хотя Луиза неизменно была полна той грусти, что Фридрих не узнает, что у него будет ребенок, точнее не просто ребенок, а сын, наследник, как выяснилось месяцем позже. Одетте было несколько спокойнее от того, что это была не девочка — она никогда не хотела девочку — но все равно не могла испытать искреннее счастье, которое для многих девушек и женщин представляет с таким желанным, и даже чувствовала себя виноватой за это. Она ела мало и оставалась странно, даже нездорово худа. Все коллеги и знакомые, по началу обратившиеся к ее положению с тем привычным, чуть стыдливым пылом, теперь охладели, видя ее изможденной и раздражённой. Они не могли оценить того, что чувствовала она, ибо в большинстве совсем были либо мужчинами, либо женщинами в том уже возрасте, в котором материнство кажется давно забытым диковинным сном. И Одетта жила одинокая, без понимания и поддержки, ее выводило из себя, если кто-нибудь новый, не успевший еще приглядеться к ее состоянию, выражал громогласные восторги. Луиза, бывшая теперь единственной ее состарившейся внешне, но по-детски легкомысленной подругой, видела угнетенное состояние ее, опустившееся землистого цвета лицо, лишившиеся прежней своей живой привлекательности, и потому испытывала чувства смешанные и волнительные. Она была не способна ни к стратегии, ни к решительным действием, но отчаянное желание помочь своей бывшей невестке, будущей матери ребёнка ее горячо любимого сына подвигло ее узкое, припудренное сознание явить на свет этакий маленький план. Она решила отправить Одетту во Францию. Этот край ее беззаботной юности, где она выросла в красивую, хорошо образованную, хотя в реальной жизни неприспособленную и инфантильную, что, впрочем, не меньше привлекало и очаровывало общество ее супруга, девушку, представлялся ей теперь почти что сказочной, мифической страной, где все было беззаботно, светло и весело. Она начала разговор как бы издалека, хотя простодушная старушечья хитрость ее была очевидна. — Одетта, как дела в правительстве? Как бундесрат? — улыбнулась она, будто не видя, что в этот день собеседница была особенно не в духе. — Отвратительно, — фыркнула Одетта. — Меня все держат за беременную дуру и еще умудряются умиляться этому. А я рассеянна и постоянно хочу спать так, что не могу теперь работать по ночам, а вы знаете, что это было самым лучшим для занятий временем… Одетта сама удивилась грубости, несобранности и отрывистости своей речи, как-то неестественно прозвучавшей на французском, но не стала ничего менять. — О, это нехорошо… — скривила сухой рот Луиза. — Верно, тебе стоит уйти в… Она недоговорила, потому что Одетта недовольно зыркнула на нее своими потемневшими огромными серыми глазами. — Если я уйду в декрет, — насмешливо хмыкнула она, — тут все рухнет до того же уровня, как было прежде, за один месяц! Она видела несерьезность и неоправданность своих слов, но не могла с эти поделать. Воспользовавшись моментом, Луиза стала увещевать ее, что ничего без неё ужасного не произойдет, а ей, Одетте, требуется отдых. Та неохотно поддавалась. — Поезжай… в Париж! — наконец восторженно произнесла Луиза кульминацию своей речи, свою собственную давнюю заветную мечту которая была настолько желанна ей, что Луизе чудилось, будто бы и все остальные люди на свете так же горели страстью поехать во Францию. — Развеешься, поправишься… Словом, все там… — мечтательное «там» растянулось на несколько секунд. — Словом, все там наладиться!.. Одетта чувствовала, что Луиза не договорила, и ждала продолжения. — И я уже купила билеты, — выдала та свой последний козырь, выражая крайнюю степень удовольствия и по-кошачьи расплываясь в улыбке. — Ты же поедешь, да?.. Одетта из приличия помолчала пару мгновений. А почему, собственно, нет? Почему она не может сейчас бросить все, раз уж она ни к чему ее годна, собрать вещи и уехать в Париж, тем более, что она всегда мечтала там побывать? Луиза все состряпала, все готово, зачем было отказываться ей от этого наивного предложения. Все равно же ничего не поделаешь… И Одетта стала собирать вещи, выплёскивая на сборы, на мысли о предстоящем путешествии всю свою энергию. «Все пройдёт, — усмехалась она самой себе. — И я буду снова красивой и, может быть, даже вполне счастливой. Зато я увижу Париж и буду знать, что у меня и у Фридриха есть сын. Я как бы выполню то, что должно. Странно звучит, но это так. Мальчику все равно наймут гувернеров, его выучат вначале немецкому, потом французскому, латыни, может, еще итальянскому или испанскому, его посадят за фортепиано или всучат скрипку в нежные неокрепшие руки, заставят часами сидеть за мольбертами и читать сентиментальную литературу не по возрасту. Я же знаю, как все это будет, я тут стану лишней, и он будет всецело принадлежать этому миру, который так и не смог стать мне родным. Его Großeltern заменят ему просто Eltern, и все будут довольны, у всех все будет хорошо…» В такие минуты картины будущей жизни представлялась ей ясной, яркой и счастливой. Что-то подсказывало ей, что это будет не так, неприятное предчувствие беспрестанно зарождалось в ней, но она задавливала его притворно оптимистичными планами, она не хотела дурного, хотя и не могла не ждать его. Перелет прошел совершенно спокойно. Они высадились в аэропорту Парижа, Одетта вызвала такси и поехала по городу к отелю. Машина виляла из стороны в сторону по улочкам, манили открытые веранды кафе, в воздухе пахло кофе и свежей выпечкой, небо было далекое, светло-голубое, как свежая глазурь. То и дело за крышами мелькало железное острие Эйфелевой башни, когда-то так презираемой, а теперь являвшейся символом Парижа. Проехали мимо массивной триумфальной арки и остановились у гостиницы. На первом этаже располагался небольшой кафетерий, за которым были ресепшен и просторная светлая лестница, ведущая наверх к номерам. Было легко и даже хорошо. День был по настоящему летний, Одетта улыбалась чуть порозовевшим за последнее время лицом, на котором все же был еще виден отпечаток тревоги. Ее проводили с чемоданчиком наверх. С третьего этажа открывался прекрасный вид, если выйти на маленький открытый кованый балкончик над узкой улицей с вывешенными горшками цветов. Летели и гоготали, будто смеясь, птицы, люди весело болтали снизу на французском. Одетта чувствовала, что она была не такой, как этот незнакомый своим индивидуальным счастьем счастливый мир, но она так мучительно хотела быть с ним одним целым, одной душой… Под грудью билось маленькое неизвестное сердечко. Сердечко нового, чужого ей и всем вокруг человека. Одетта прислушивалась к ритмичному двоякому стуку внутри. Здесь ее хотя бы никто не знал, и никто не стал бы ни о чем спрашивать… Почувствовав после дороги усталость, она опустилась на кровать и поспешно забылась приятной разморенной дремотой без сновидений…