Алекс

Кофе уже остыло и стало горьким. Одетта сидела на открытой веранде, было еще рано и довольно прохладно, хотя июльские дни в этом году выдались удушающе жаркими. На белой тарелке, похожей на луну, лежали крошки от круассана. Одетта то и дело проводила по луне-тарелке пальцем, перебирая эти крошки, будто бы в них был какой-то никому, кроме нее, неизвестный смысл. Ногти ее были довольно длинными, хотя на ее маленькой короткой ручке они не смотрелись особенно красиво и теперь с легким скрежетом задевали на белую керамику. За соседними столиками почти никого не было ввиду раннего времени, и Одетта могла долго сидеть вот так, в бездействии, думая о чем-то своем, ни с кем не разговаривая и ничего не объясняя. Сегодня перед ней лежал лист бумаги с письмом. Оно было никому не адресованно, потому что Одетте просто захотелось писать… Наверное, сложно было ничего писать здесь, в городе любви, где все было так неповторимо прекрасно. Когда-то она неплохо сочиняла стихи и даже прозу, мысли о дневниках, которые потом могли бы лечь в основу мемуаров, часто приходили ей и теперь. Но это было именно письмо. Потому что на дневники нужно терпение и постоянство, а письмо есть создание легкого мгновения, которое уйдет, оставив за собою в будущем только непонятный, необъяснимый чернильный след… Это письмо кончилось также легкомысленно и быстро, как и началось. Одетта встала, расплатившись, и пошла вдоль по улице. Срок был уже почти шесть месяцев, подолгу бродить становилось тяжело, но сейчас она была полна того обманчивого воодушевления, которое часто, хотя и ненадолго посещало ее. Вновь вернулись к ней бессонные ночи, полные угрызений совести, как тогда, когда она созналась милому доброму Фридриху в нелюбви к нему. Она думала теперь большей частью о Тойфлише. Имела ли она права вести себя с ним так? Что-то человеческое, теплившееся в дальнем углу ее души, говорило что нет, не имела. Могла требовать от безотказного несчастного Ромео Фридриха деньги на этот безумный штраф? Не могла. Позволительно ли ей было так раздраженно думать о нежеланном ребёнке, которого она, однако, сохранила? Нет. Однако Одетта была именно такой, она знала, она каялась в минуты праведного гнева в том, насколько дурна, неблагодарна, эгоистична и жестока она была. Но эти минуты проходили, и она оставалась той же властолюбивой и самовлюблённой Одеттой Шикзаль, какой была прежде. Могло ли что-то изменить ее теперь? Вряд ли. Потери, боль, страдания она готова была претерпеть, она приспособлялась, она умела выходить почти из всех ситуаций, прикрываясь другими, как щитом, она не ценила людей, они как бы все делились для нее на две категории: те что мешали ей жить и те, кого она употребляла против первых. Второй категорией являлось большинство. Так было ли для нее хоть какое-то спасение? Наверное, искренняя, чистая, сильная любовь могла бы еще освободить и образумить ее, если бы это была не та безумная страсть, которую она питала к Тойфлишу, если бы она была сильна и полна душевного света… Но Одетте некого было любить. И она не любила, все более запутываясь в себе и мучась от этого. Она шла вверх по какой-то мостовой, постепенно поднималось солнце, пот выступил на чуть загорелом гладком лбу. Одетта покраснела и дышала тяжелее, чем обычно, это было отвратительно ей, ибо она привыкла быть сильной и легкой, чего лишала ее беременность, она страдала от того, что не видела в зеркале прежнюю свою подтянутую фигуру, что лицо ее изменилось, лишившись той точности острых форм, которых нельзя было назвать тонкими, но чью привлекательность невозможно было отрицать. Одетта ненавидела себя, своего нерожденного сына, даже, кажется, и Фридриха в такие минуты и только усилием воли могла подавить подобные всплески гнева. Пустая ходьба надоела ей, и она завернула в Люксембургский сад пятого округа. Видно было несколько прогуливающихся, где-то послышался детский смех, Одетта резко оглянулась и увидела маленькую девочку, рядом с которой на скамейке сидела полноватая темноволосая женщина, весело и быстро говорившая с дочерью по-французски. Она отвернулась… Почему, почему она уверена, что не сможет любить так своего сына, почему все гнетет ее, почему, будучи еще зародышем, он уже отравляет ей жизнь?.. Одетте хотелось плакать, и она взглянула на небо, чтобы слезы, если они появятся, не потекли по щекам. Слез не появилось. Она не плакала с того момента, как дала пощечину Тойфлишу. Но Одетта не стала опускать голову, только смотрела в разгорячённую мягкую синеву, зовущую за собой в счастливый, бестелесный мир, где нет страстей, желаний и разочарований… Несколько довольно молодых мужчин лет тридцати или тридцати пяти шли навстречу. Пара из них явно были подвыпившие, так как походка их была далека от твёрдости, несмотря на то, что все они были одеты весьма прилично и даже несколько неуместно. Рыжеватый полный парень с короткой бородой и веснушками на широкой переносице поднял несколько осоловелые глаза и оправил галстук, съехавший с середины ворота его рубашки и оказавшийся под пиджаком. Он, кажется, ничего не понимал, но с комичной серьезностью раскланялся куда-то в пространство, выдавив из себя грубо сказанное «Bonjour!» и сам хрипловато рассмеявшись своей нелепости. Одетта замерла, как вкопанная. Пьяный джентльмен, именно так можно было назвать его, судя по странной смеси хорошего костюма и состояния подшофе, хотел было еще что-то сказать ей и поднял уже было красную руку с неправдоподобно короткими ногтями, но тоже стал, уставившись на Одетту светлыми глазами. — Ол-л-льга, — произнес он, расплываясь поначалу в улыбке, но снова принимая состояние недоумения. — Алекс, — отвечала она не то строго, не то изумленно. — Надо же! Не ожидала… Больше года прошло… Алекс подал ей руку как бы для рукопожатия, но кто-то из наиболее трезвых товарищей остановил его, учтиво обратившись к Одетте: — Просим простить Алекса за его состояние и поведение. Он и сам потом перед вами будет рад извиниться. Вы, как я вижу, знакомы, — и трезвый господин посмотрел на Алекса. — Дать мадам вашу визитку? Алекс кивнул и господин достал из жилета того маленькую цветную бумажку. — Если вас не затруднит, и Алекс будет не против, приходите к нам вечером на банкет. Считайте, что мои слова дают вам права приглашения. Надеюсь, что до вечера! И он улыбнулся, уводя Алекса, который кивал, как бы подтверждая предложение, его единственным желанием теперь было отоспаться. Когда оно ушли, Одетта покосилась на визитку. Ей не хотелось поначалу идти, вид еще более потолстевшего, ограниченного, давно неинтересного ей Алекса не внушал расположения, но мысль попасть в парижский свет, местное высшее общество, привычно увлекала ее за собой, обещая банкеты, званные вечера и выгодные знакомства. И, несмотря на отвращение к бывшему любовнику и свое нынешнее положение, Одетта решилась идти.

***

Это был уже третий или четвертый их вечер. Гостиная и залы съемного дома полнились людьми, Алекс, который не пил особенно при Одетте, стоял рядом с нею, говоря что-то то по-французски, то по-немецки. Она не отвечала. Зачем он только существует здесь, зачем клеится к ней? Есть же, например, месье Дюран и Моро, вот стоит герр Шмаузер со своей хорошенькой женой, они не пристают к ней, и он не обращает внимания на них… Одетта поняла, что перечисляла сейчас в уме самых влиятельных из посетителей и сама устыдилась этого. Алекс продолжал болтать. «Как баба со всеми сплетнями», — хмыкнула она, невольно снова оглядывая его округлую фигуру, чтобы усилить свое презрение. Алекс рассказывал о своей жизни, примешивая свежие новости. После расставания с Одеттой он умудрился устроиться в баварское министерство финансов, где неплохо, в принципе, зарабатывал, но влез в долги после казино и гулянок. Его подняли даже по должности за это время, он брал взятки, чтобы откупиться, но угодил в невыгодные сношения с геррами, которым эти взятки мешали и вынужден был срочно ехать из страны, спасаясь от закона, не имея возможности расплатиться с кредиторами и взять денег в банке, ибо там как будто прознали о плачевном его состоянии и отказывали. Здесь, в Париже, он вел прежнюю неумеренную и разгульную жизнь, пил, пировал, курил, гулял допоздна, имел любовниц и представлял собою отвратнейшее из возможных поведений людей подобного общества. Он занял у всех, кого только знал, но все не мог выйти из порочного круга, вынужденный расплачиваться все с новыми заимодателями. Он был добродушен, но глуп и легко управляем, Одетта интересовала его в первую очередь как хорошенькая женщина (что, правда, осложняло ее положение) и как влиятельное лицо в Германии, эгоизм его не был злым и расчетливым, но он привык жить для себя, своего веселья и радости. Одетте показалось, что в атмосфере залы стало несколько душно. Странное состояние охватило ее, сжимаясь ледяным комом где-то внутри и нездорово обжигая сознание. — Алекс, мне несколько нехорошо, — вздохнула она, обернувшись к собеседнику и выходя на балкон. — Нужно подышать свежим воздухом… Она оказалась на небольшой каменной террасе с коваными перилами, выходящей к шумному авеню. Внизу мелькали фары машин, и она не могла понять, шумело ли у нее в голове или на улице. Воздух был странным, противно теплым и лип к телу. Одетта одёрнула широкое светлое платье на животе. Что-то было не так, и она долго, мучительно думала над этим. Что-то случилось. Но что?.. Одетта прислушалась к себе, как тогда у окон маленькой гостиницы, где она жила и поныне, потому что отказала Алексу переехать в его съемные апартаменты, не желая казаться содержанкой этого пустого человека. Вначале она ничего не слышала и не чувствовала, только нечто давило изнутри, нечто чужое и тяжелое… Одетта попыталась отдалиться мысленно от всех этих автомобильных гудков, скрежетания шин, шелеста листьев на жарком ветру… И она услышала. Стук сердца. Учащенный, но без перебоев. В первое мгновение, она не поняла, что было не так с этим стуком. Но потом резкая догадка облила ее холодным потом. Стук был один, он раздавался в тиши именно один, не сопутствуемый привычным чуть слышным биением маленького сердечка. Внутри было тихо и спокойно, ничто не шевелилось и не двигалось, только голова стала отчаяннее кружиться… Одетта ахнула и сжалась. Она хотела бы сомневаться, но понимала, что сомнения не оправданы. Перед глазами потемнело то ли от страха, то ли от общего состояния, начинало лихорадить. Она достала телефон и вызвала скорую со стоном держась за горячие, нагретые солнцем перила, не дававшие никакого облегчения…