Череда прощаний

До Рождества оставался всего лишь месяц. За окном завывала колкая метель, так что фонари на парижских улицах качались в такт порывам мокрого северного ветра. Одетта смотрела на то, как мерно потрескивает маленький кирпичный камин, и потягивала жасминовый ароматный (как будто туда вылили баночку духов) чай. Алекс дремал на соседнем кресле, запрокинув голову, так что его рыжеватая бородка находилась параллельно полу. На коленях у Одетты лежала «Сумма брата Александра», но она не читала, только бесконечно долго вглядывалась в шевеление углей, объятых прыгающими мягкими язычками. В дверь позвонили, Алекс издал что-то нечленораздельное, похожее на храп, и уронил голову на пухлое плечо в домашней белой футболке. Одетта встала, оправляя халат, покрытый расшитыми золотистыми огурцами, ноги в мягких мокасинах заскользили по дорогой узорной плитке, неестественно тонко проглядывая из-под тяжелой ткани. На ум пришли древние византийские мозаики, эта бестелесность, невесомость, видимое отсутствие плоти под массивными складками одеяний идеально подходили сейчас Одетте, она казалась эфемерной, но не такой, какими обыкновенно изображают прекрасных фей, скорее как в аскетизме раннего средневековья. Алекс, по-видимому, тоже заметил это, он был атеист, не склонный к высоким материям, так что это ничуть не вдохновляло его душу, как равно не возбуждало и тело, потому, вопреки возможным ожиданиям, они не стали снова любовниками, но как бы добрыми приятелями, которые ходят друг к другу в гости и одалживают деньги (вернее, Одетта отдала ему половину своих доходов за месяц, чтобы покрыть хотя бы долги за аренду дома). Генриху было месяца два от роду, о родителях его ничего не было известно, Одетта поручила его няньке, бывшей заодно и кормилицей — простоватой женщине, матери троих детей с обвисшей грудью и красным лицом. Сама Одетта реже появлялась в парижском свете, так что воспоминания о «прекрасной немке» среди французских друзей Алекса быстро стерлись. Она, правда, теперь почти каждый вечер заходила к нему на ужин или на чай, возобновив прерванные сношения после того, как дело с ребёнком было улажено. В ответ на благодарность Одетта не получила от Яна Рудцински ничего, и вскоре стало казаться, что все произошло само собой без посторонних вмешательств, так что Одетта будто сама уверилась в своем обмане и не задумывалась больше о том, что Генрих был чужой ребёнок. Нельзя сказать, чтобы она любила его, как это можно было ожидать после первого впечатления, но целовала, брала на руки и рассказывала ему что-то, как это делают все другие приличные матери. Под конец декабря решили возвращаться в Германию, хотя для такого совсем еще младенца это было довольно рискованно. Луиза не предпринимала попыток созвониться и, подражая привычке, писала от руки своим старомодным почерком на французском, осведомляясь о здоровье «молодой матери» и засыпая ее наилучшими пожеланиями и собственной радостью. Почтальон — усатый, прилизанный парнишка, каким обыкновенно изображают официантов в фильмах — знал, что вечерами Одетта не бывает в апартаментах, куда она переехала после «рождения» Генриха и обыкновенно, если почта была вечерней, доставлял ее к Алексу. Одетта вышла на крыльцо в ожидании писем, накинув по дороге шаль. На пороге действительно стоял почтальон, протягивая ей пару писем: одно белое для Алекса, другое, темно-синее, для нее. Одетта не стала будить друга, положив письмо с грубым, неправдоподобным почерком, что немного бросилось ей в глаза, на туалетный столик и замерла, сжимая свой конверт. Она знала эту бумагу. Знала эти золотые чернила. Знала наклонные легкие буквы. Холодный пот прокатился по спине Одетты, а потом краска ударила в ее желтоватое лицо, обдавая пламенем. «Die unvergessene Odette Schickzal von Fritz Teuflisch» — значилось на конверте. Unvergessene — забавно! Не какой-нибудь там unvergleichliche или вроде того, а именно unvergessene… Иронично… Что Фриц не может забыть? Ее красоту, ее любовь или тот скандал, после которого они больше не встречались?.. Письмо было написано на немецком, от которого она как-то отвыкла за полгода проживания в Париже, где даже с Алексом они общались на бедном французском. Почерк был выдержанный и ровный, так что по нему нельзя было мельком прочесть никаких эмоций. «Здравствуй, прекрасная интриганка! — начиналось письмо. — Ты, я предполагаю, не ждала, что я обращусь к тебе сам и, тем более, без повода. Но я все же сделаю это, чтобы быть вполне удовлетворённым и спокойным. Я не прошу у тебя ни за что прощения и не заставляю просить его тебя, ибо мы, люди высшего света, не играем в дешевый фарс с гипертрофированными масками эмоций, как в древнегреческом театре. Я скоро умру и знаю это даже без прогнозов врачей. Кто-то перед этим словом «прогнозов» добавил бы «неутешительных», но я не добавлю этого, так как не думаю, что в чем-нибудь можно вообще найти утешение: ни в жизни, ни в смерти. Я не могу сказать, что люблю смерть и жду ее, как того требует устав масонства (я никогда не придерживался его искренне), но жизнь еще отвратнее и пошлее смерти, так что я вполне доволен тем, что скоро попаду в ад и попляшу в одном котелке с Фаустом. Жаль, правда, Мефисто так и не явился ко мне, а Гретхен… О, у меня таких было много, и вместо того, чтобы писать тебе здесь меланхоличные признания в вечной любви, скажу, что ты была для меня достойным человеком. Я, как и ты, презирал и продолжаю презирать всех и сделал исключение только для тебя. Истолковывай это как хочешь, мне все равно. Я присылаю тебе перстень высших членов масонства, но без яда, который неизменно должен находится там. Может быть, Франция напичкала твое сознание своими романтическими историями, и ты сочтешь это за жест сентиментальный, на самом же деле, я просто не вижу смысла в самоубийствах. Ты горячее меня, ты женщина, к тому же еще молодая, и это может сыграть в пользу подобного, я же уверен, что все это глупость, пустые тщеславные и бесславные поступки, которые не достойны того, чтобы прославлять их владельцев. Так что яда у тебя не будет. Мне известно, что у тебя теперь есть Генрих. Не пишу «сын», потому что это не так, как известно местной масонской ложе, но мне лично неинтересно, в каких вы там узах родства, и как это все произошло, поэтому, если для того шага была своя стратегическая цель, одобряю подобное. Я напишу тебе еще одно и только одно письмо. Не знаю, когда это будет, не завтра, кончено, но скоро, я постараюсь стремительно доставить его, чтобы ты успела. Там будет просьба, которую я заранее сообщу тебе. Я попрошу, прикажу приехать ко мне, где бы я ни был. Это важно не для «души», ибо ее давно нет во мне, но для последнего наслаждения. Я хочу посмотреть на тебя, и этого будет довольно. Не вкладывай особых смыслов в такое желание, я завещаю тебе все свое имущество, потому что знаю, что ты сможешь распорядиться им. Если все написанное кажется тебе сожалением и покаянием человека, стоящего на краю бездны, то отмечу, что нисколько не боюсь попасть в лапы сатаны, если он существует, нисколько не горю желанием сидеть в раю среди всяких премудрых стариков и даже не думаю исповедоваться, как говорится, хотя бы «на всякий случай». Я живу, как итальянские гуманисты, весьма счастлив и удовлетворен соразмерностью краткости своих дней, ибо если бы мне оставалось еще долго, я не мог бы так наслаждаться всем окружающим. Перечитываю труды Фичино, он был добрым малым и владел красивыми словами, но столько времени убил на то, чтобы соединять в теории религию с философией… Люди не понимают, что религия и есть философия, и есть нематериальное, трансцендентное, которым не надо пичкать реальность, она просто… просто для души, кому-то религия нужна, кому-то нет, ее не надо было пытаться показать в земном свете, не надо было выставлять напоказ Христа, потому что он был обречён на распятие и обречён не потому, что так захотел Яхве, а потому, что он был пародией людских фантазий, он пытался привнести в реальность нереальное и заставить других поверить в то, что привнес. Над религией приятно размышлять, приятно упоминать Бога, некую высшую руку Создателя в философских концепциях, но глупо думать, что в жизни все так и есть, что были Адам и Ева, были дни Творения и т.д. Если Бог есть, то он не такой, как в Библии. Если Бог и захотел создать мир, то он учредил что-то вроде того самого Большого взрыва, о котором модно говорить у атеистов. Думаю, что не смотря на свою веру, ты меня понимаешь и разделяешь эти мысли. Я прожил мир в страстях, а теперь перед чернотой небытия пробую, какова на вкус жизнь без них, и то только для того, чтобы на смертном ложе вспомнить привычный угар и увидеть виновницу собственной кончины. И мне не нужен никакой Бог во плоти, я сам имею выбор и имею жизнь, которую хотел, к которой себя подвел. Ты ускорила мою болезнь, в чем я не сомневаюсь, хотя для нее и так хватало причин. Я был и остаюсь развратным безбожником и считаю, что глупо быть благочестивым отшельником, если все равно умрешь и от тебя зависит только лишь количество того, что ты успел перед смертью испробовать. Но довольно лирики, сижу на недавно купленной вилле во Флоренции и заканчиваю свое философствование. Надень перстень и приезжай по первому вызову с уверенностью, что через несколько дней или даже часов твой грешный и самодовольный Фриц умрет. Я желаю тебе удачи, а как ты станешь пользоваться таким пожеланием — не знаю, это уже не мое дело. Прощай, до нашей последней с тобою встречи.» Одетта долго сидела перед развернутым письмом. Насмешка сочеталась здесь со странным тоном оправдания вроде «но на самом же деле я просто не вижу смысла в самоубийствах…» Что имел он в виду? Боялся ли ее смерти или выказывал извечную рациональность? Зашевелился Алекс, натягивая на себя клетчатый шотландский плед. Одетта стыдливо сложила лист и положила в широкий карман халата, утопающий где-то внизу. Алекс открыл свои безэмоциональные глаза, которые, несмотря на то, что он последнее время меньше кутил, выглядели всегда нетрезвыми. Он посмотрел по привычке на часы, потом на окно, за которым бушевала непогода. — Останешься на ночлег? Напиши nanny Генриха, она сможет посидеть с ним, я думаю. Не хочу отпускать тебя в такую метель, — неожиданно проявил Алекс несколько фамильярное благородство. — Напишу, — усмехнулась Одетта, не хотелось произносить лишних слов, она отвыкла от разговоров. Хотя в Мюнхене и Берлине придётся снова приноровиться, хорошо хотя бы герр Блюммен держал ее в курсе всех дел, видимо, так и не подозревая почти год назад произошедшего разрыва с Тойфлишем. Он был, как выяснилось, больше туп, чем замкнут и представлял собою тот тип немцев, какой обычно с целью комичности рисуют в литературе. — Прошу, мадам, — взял ее за руку Алекс и, легко покружив, остановил у лестницы. — Я в гостевые покои, — тут же заметила и хмыкнула этой своей поспешности — она ведь знала, что иначе быть и не может, больше не может. Алекс, казалось, этого не заметил и продолжил подниматься по деревянным лакированным ступеням, не оборачиваясь. Одетта пошла за ним, в руках смятый и влажный лежал синий листок. Остановились у дверей хорошей, но безлико обставленной спальни для гостей. — Спокойной ночи! — кивнул Алекс и коснулся губами ее руки, полуискренне, полунасмешливо. Точно так же делал когда-то Фридрих, только серьезнее. Теперь все это было как-то неуместно, Одетта отвела взгляд, и Алекс смутился. Она убрала руку, обняв ей вторую, с письмом. На мгновение ей показалось, что она забыла сообщить что-то Алексу, что-то очень важное, но мысль эта ускользнула, не успев развиться, и Одетта скрылась в синем полумраке, затворив дверь. Она сняла халат и, ничего и никого не опасаясь и не стесняясь, обнаженная легла на белые простыни, бликующие в отсветах фонарей и тенях снежинок. Привычно все внутри было спокойно и равнодушно, Одетта не наслаждалась ощущением неприкрытого ничем тела, ни о чем не мечтала, ничего не желала. Сон пришел быстро и незаметно, унося в умиротворенную тьму. Прошло несколько часов, резкий шум разбудил Одетту, надсадно перекатываясь в голове. Несколько секунд или минут она лежала в постели, раздраженная и ничего непонимающая, наконец это стало невыносимо. Одетта встала и пошла к двери, чуть не забыв накинуть халат. Стылые ступени холодили босые ноги, ветер, взявшийся откуда-то, забирался под наскоро запахнутые полы. Что-то выпало, как перышко слетая вниз — послание Тойфлиша. И тут Одетта вспомнила — она забыла сказать Алексу про то письмо с размашистым почерком… Все это странно связывалось с шумом и ветром в сонном расслабленном сознании. Лестница закручивалась книзу и открывала вид на дверь. Одетта замерла — та была распахнута. Двое человек в темных куртках держали третьего — в расстегнутой белой пижаме, натягивая на него плащ. Он стонал. Это был Алекс. Лица ворвавшихся были неприкрыты, даже самодовольны, на них не было ни черных одежд, ни масок, словом, люди эти ничем не походили на киношных убийц или грабителей — самые обычные люди, десятки которых Одетта встречала каждый день. Они повернули к ней голову, и единственной отличительной деталью было дерзкое уверенное выражение глаз, будто они делали правое дело. Одетта не кричала, только смотрела на скорчившегося Алекса и на трепыхающиеся позади шторы. — Платить будете? — спросил один, в этом не было насмешки, только холодность и удовлетворение. — За что? — неуверенно спросила Одетта, не смея пошевельнуться. — А вы что здесь делаете? — Что сказал заказчик. Он, — и указал на Алекса, — Пойдет с нами или останется за деньги. Так что платите или прощайтесь со своим другом надолго — кое-кому требуется свести счеты со своим должником. Одетта не бросилась к Алексу и не плакала — словом, сегодня все было не как в книгах. Она стояла в оцепенении и рассматривала пистолеты у пришедших. Она никогда не видела заряженное оружие так близко — только на картинках. Их нельзя было выгнать, нельзя было отобрать пистолеты, слишком далеко и долго, нельзя было и пострадать самой. Нужно было сохранять самообладание и терпение. Одетта, пересилив себя, гордо спустилась вниз. Пришедшие не опешили, но отступили на шаг назад. У самых ног теперь Одетты съежился красный от холода Алекс. Его плечи до боли сжимали руки двое с пистолетами. Один из них поднял оружие и взвесил его на руке. «Не смейте пробовать его достать от нас, не сможете. Только пулю, вероятно, получите. А нам все простят, тем более наш заказчик». Он обнажил неровные зубы. Алекс плакал, и лицо его походило на месиво слез и страха. Алекс был жалок. Неожиданно омерзение охватило Одетту, и она с трудом сдержала тошнотворный порыв, ей показалось, что перед ней был не человек, нет, но животное, скулящее грязное животное. Лицо Алекса искажалось все в более безумной, более противной и дикой гримасе так, что в нем не было уже ничего узнаваемого. Он струсил. Одетта отвернула голову. Алекс сделал резкое движение и, чуть ослабив зажим, ударился ей в ноги. Она с отвращением поглядела вниз, она знала, что должна была пожалеть его, что должна была заплатить, но только перевела взгляд обратно на исполнителей чьего-то шантажа. Алекс завыл у ее обнажившихся коленей, но его грубо, как собачонку, отдернули назад. Одетта не выдержала. — Забирайте его, — прошептала она посиневшими губами, — забирайте… Они подождали еще немного, но она не могла различить их выражение. Что-то стонало у их ног, что-то кряхтело, с трудом выдавив полное обиды, полное бессильного отчаяния «Ich werde mich rächen». Мертвенно бледной рукой она прикрыла дверь, сделала шаг назад и сползла по ручке дивана на узорную плитку. В пустом доме. Без чувств.

* * *

Было утро, светило солнце, поднявшееся розоватым шаром прямо под границей белой пелены туч. Вся улица была засыпана снегом, целые сугробы возвышались на карнизе гостевой комнаты, редко такое увидишь в Париже в конце осени! Вначале Одетта не поняла, что именно не так, все было как бы привычно — дом Алекса, маленькая французская улочка за окном, воспоминания приходили постепенно, медленно, были какими-то тягучими, какими-то приглушёнными. И Одетта засомневалась в их правдоподобности — может быть, все это был просто ночной кошмар? Все говорило в пользу этого — и то, что она проснулась у себя в комнате, и то что события эти были какими-то нереальными, как из дешевого детективного романа. Она взялась за халат, надеясь найти в нем письмо Тойфлиша — ведь если это был сон, оно должно быть на месте!.. Но письма не было. Вместо этого постучали в дверь. «Входите», — сипловато выдохнула Одетта, все ещё шаря рукой в пустом кармане. В комнату вошла Лея — приходящая горничная Алекса. Она была бледна и не улыбалась. «Это был не сон», — вынесла про себя окончательный вердикт Одетта. — Вам лучше, мадам Шикзаль? — спросила Лея, подходя ближе. — Вы… Не простыли? Я пришла как всегда рано, засветло и увидела… Увидела, что вы в обмороке. На полу, дверь не заперта, камин погас. И это письмо, эту угрозу. И то, что нет мсье Алекса… Простите меня за все это любопытство, я, правда, не сдержанна… Одетта рассеянно кивнула, Лея подала ей чашечку горячего кофе. — Что было в том письме? — спросила Одетта помедлив. — Предупреждение, мадам. Мсье перешли, мне кажется, кому-то дорогу… Они должны были срочно уехать и заплатить, а, может быть, только одно из этого. Ничего не припомню, все смешалось в голове! Ах, как все ужасно, мадам! И Лея, поколебавшись, села на край кровати, все еще сжимая пустое чайное блюдечко в своих тонких и коротких веснушчатых пальчиках. Одетта помолчала. — Думаю, это не дело для полиции — надеюсь, что вы туда ничего не сообщали, Лея. Это дело политического кружка, это интрига связана с ними. Не будем вмешиваться, чтобы не сделать хуже, останемся посторонними наблюдателями… «А ещё надо скорее уехать», — добавила Одетта мысленно. Перед глазами у нее стояло перекошенное страхом и болью лицо Алекса.