Время жить и время умирать

Одетта устало села в кресло. Тонкие руки с ярко очерченными венами закрывали лицо. Последние месяцы выдались особенно тяжелыми, внутренней политике уделялось меньше времени, собрания в бундесрате сохранялись, как и прежде, каждые три недели, но проходили вяло, с натягом обсуждались старые неразрешенные вопросы. Январь затянулся, бодрости от рождественских праздников уже не чувствовалось. Генрих со своей английской няней жили в загородном доме Луизы, Одетта переезжала между квартирами в Мюнхене и Берлине. Снова чувствовала она слабость, почти немощность свою, как после операции, быстро утомлялась. Общество вокруг, убитое привычной осенне-зимней хандрой, давило своей скукой, чопорностью и однообразием. Кое-кто, правда, удивлялся (все думали, что она только что родила) ее ставшей еще более худой и жилистой фигуре, с тайной завистью, когда, смотрясь в зеркало, находил в нем только заплывшее некрасивое лицо. Но Одетте не было до этого дела. Письма от Фрица не приходило, и она перестала ждать, единственное, что ее в этом утешало, это то, что он, наверное, пока еще жив, и может наступить ремиссия. Тогда он вернется, и они будут видеться почти каждый день в Мюнхене и в бундесрате. Блеск в глазах вызывали только разговоры о внешней политике, которая заметно испортилась и собою отвлекла интерес от внутренней. Бундестагу было сейчас не до федеральных земель. Одетта не имела никакого влияния на взаимоотношения с другими государствами и на планы Евросоюза, но она знала, что надо что-то предпринять, что дело это нешуточное, и, как всегда, тщеславие и самоуверенность питали ее силы. Россия и без того почти с десяток, а, может быть, и больше лет, отделенная от мира и развивающаяся своим какими-то путём, была задачей неразрешённой. Импорт оттуда сокращался все заметнее, ситуация между Соединёнными штатами и Федерацией тоже оставляла желать лучшего. Давнишние мысли о войне охладели, но неприязнь, даже ненависть, уходящая чуть ли не в оскорбительные формы, оставалась. Одетта не поддерживала ни той, ни другой стороны, но пыталась найти, откуда извлечь выгоду. Для Германии. Выгода была в том, чтобы, помирившись с Россией, дешевле закупать ресурсы, из-за цены которых уже поднимались недовольства. Конечно, Светлицкий с прибабахом, как и многие там, но зато безопасно и экономно. Одетта знала, что многие русские хотят прежних теплых взаимоотношений. Только как отреагирует Кэррол? За это никто ручаться не мог. Конечно, открытого конфликта пока не развяжет, но вся дипломатия может разрушиться, к тому же в верхушке Евросоюза много сторонников этого анорексичного психопата… Эх, если хоть кто-нибудь мог бы принять решения, если бы был Фриц, и была бы полная преданность его масонов — ведь многое в том мире стоит за ними. Но с приездом Одетты герр Блюмен отдалился и канул куда-то в небытие, остальные плохо знали фаворитку досточтимого мастера. Одетта давала недавно пару интервью, но это не привлекало ее, слава отошла несколько на второй план. Хотелось действовать. Пассивность нынешнего канцлера — испорченного жизнью немолодого человека со скоплениями родинок и бородавок на огуречноподобном лице — раздражала. Если бы сама Одетта могла бы стать канцлером… Давняя, почти детская мечта снова пульсировала в крови, разжигая то и дело тухнущее пламя. Одетта понимала, что то, о чем говорил когда-то Тойфлиш, может быть правдой. Если она ничего не станет менять, сама судьба вряд ли будет утруждаться, чтобы удовлетворить ее честолюбие, и однообразная жизнь с однообразными собраниями в бундесрате, которые не так уж заметно меняли политику Германии в целом, может затянуться. Одетта не метила в президенты, чтобы контролировать правительство, к тому же зачастую канцлеры, чьи кандидатуры выдвигал президент, оказывались куда могущественнее и значимее его самого. Президент, конечно, представлял Германию на международной арене, подписывал, оглашал законы, утверждал в должностях министров, офицеров и других федеральных служащих, но это была скорее так, картинка, за которой стояли действия совершенно других людей и институтов. Решения о должностях он принимал с представления канцлера, законами занимался бундестаг, откуда, собственно, канцлер и избирался. Так что главной целью Одетты стало попасть в бундестаг. А чтобы быть туда выбранной, следовало постараться… Проще всего заявить о себе можно гласно занявшись одной какой-то проблемой. В памяти всплывало дело о мигрантах, первое, открывшее ее карьеру в политике, в частности, в бундесрате. И дело это, касавшееся и Баварии (что герр Блюмен, очевидно, одобрит), и всей Германии, даже всего Евросоюза, пусть и щекотливое, особенно в нынешних тенденциях, может наделить ее должной славой. Кратко оглашенное в стенах бундесрата и быстро, даже слишком быстро замятое, оно принесло Одетте только одобрение и некоторое покровительство других представителей федеральных земель, при дальнейшей же его раскрутке, не лишенном риска провалиться и испортить свою репутацию, оно может прогреметь на всю страну и даже больше. Одетта знала, что тут главное не практический результат, а впечатление, главное ум, красноречие и правильная подача без заметных ошибок, как у тех адвокатов-ораторов в Риме, которым главное было не защитить подсудимого, а только впечатлить других своим умением обращаться со словом. Это дело точно не повредит Германии, а если заметно ничего не улучшит — ну что ж, значит, не судьба… Сейчас бы пригодился Тойфлиш — зная законодательства, зная негласные принципы местного общества, он бы безусловно помог в этом деле. И Одетта снова стала ждать письма, стараясь не задумываться о том, что оно почти точно будет «последним». И письмо пришло. Одетта бездумно листала новости, перемежающиеся какими-то паршивыми видео в социальных сетях. В голове творилась полная каша. Отто Штихен, президент, сделал какое-то скандальное заявление на очередных переговорах с Россией. Одетта слушала урезанное видео невнимательно, таких было уже много и про Штихена, и про Кэролла, и, конечно, про самонадеянного Светлицкого. Он был моложе остальных и невероятно походил в глазах Одетты на Златопуста Локонса. Может быть, не только внешне. И тут в дверь позвонили. На пороге стоял азиатского типа симпатичный парень лет двадцати пяти, протягивая Одетте до боли знакомый синий конверт. По-немецки он не говорил, только повторял наскоро заученное «Frau Schiksal, im schnellen Tempo, bitte!» В величайшем волнении читала Одетта, так что даже пропустила адрес. Потом перечитала — вилла неподалеку от Киото. Перечитала еще раз, все верно… Япония… Посыльный взволнованно позвал ее за собой, объяснялись на жестах. Одетта не взяла с собой ничего, кроме маленькой сумочки, хотя лететь им предстояло на частном самолете чуть меньше чем двадцать часов… Они доехали на такси к особняку. Он знакомой опустевшей громадой глядел из-за деревьев. Парень поглядел на Одетту. Она смущенно набрала пароль. Странно, что он подошел, значит Тойфлиш не сменил ключ… Хотя это и логично, после их ссоры он почти тут и не бывал. Они прошли куда-то за дом через сад, вернее, почти что лес. Парень шел неуверенно, чуть подпрыгивая, видно было, что он следует наскоро данным и плохо запомненным указаниям. Пару раз они ошиблись дорожкой. А потом вышли к ангару, который был рассчитан на два небольших самолета, один стоял здесь. Какой-то низкий плотный человек с короткой бородкой на загорелом лице подошел к ним, кивнул и зашёл внутрь, сев в кабину пилота. На стальных белых боках самолета красовалась картинка, похожая на умело сделанное граффити — что-то вроде изображения Люцифера с подписью Teufel. Японец пригласил жестом Одетту взойти на борт по короткому трапу. Задраили люк, заработали двигатели, ангар остался позади. Предзакатное солнце било в иллюминаторы, снега в этом году в Берлине почти совсем не было, так что окрестности представлялись каким-то пожухлым месивом. Японец сел вначале напротив Одетты, но потом, видимо, чтобы не смущать ее, отсел подальше. «Do you speak English?» — спросила Одетта, вспомнив вдруг, что не осведомилась об этом у посланника. «Oh yeah», — с облегчением ответил японец, удивляясь в ответ тому, что и ему не пришло в голову спросить, знает ли Одетта интернациональный язык. Они рассмеялись. Одетта попросила рассказать про Киото, откуда парень был родом. Он говорил про пагоды и про горы, про тихие реки, цветущие сакуры, низкие бумажные домики — словом, про всю ту культуру, которая была так чужда Одетте и которая так странно теперь поражала ее своей неспешной красотой в словах нежданного рассказчика. Одетта в детстве смотрела что-то из классического аниме, но ей не понравилось, собственно, только это она и знала о Японии, в политическом смысле с Германией она не то чтобы имела сейчас какие-то особенные отношения, с Россией недавно накалилась обстановка на Курилах. Спустя два или три часа разговор сам собою кончился. Японец, оказавшийся секретарем Тойфлиша в Киото, принес воды и сэндвичей, Одетта не отказалась. Парень улыбался, и эта улыбка на совершенно чужом, иностранном лице казалась ей все-таки знакомой, было в ней что-то привычно открытое и светлое… Так же улыбался Александр Филиппович. Впервые за последний год вспомнила Одетта о нем, вспомнила, почему-то не как о чем-то прошедшем, а скорее будущем… Это, правда, было вполне объяснимо — она лишилась всех мужчин, с которыми была раньше чем-то связана: Фридриха и Алекса, а теперь ехала к смертному одру Фрица… Наступила ночь, самолет продолжал свой путь, Одетта заснула и впервые сновидения обступали ее, яркие, странные, пестрящие знакомыми лицами, то и дело от нее ускользающими. Японец задремал еще раньше, склонив черноволосую голову на белую фарфоровую руку — таким цветом кожи не могла похвастаться сейчас даже Одетта. Она спала по старой привычке, теперь уже скорее как исключение из правил, долго, солнце приближалось к высшей своей точке. Внизу появились Японские острова, и волнительное предчувствие охватило Одетту, прошибая холодным потом. Они высадились посредине изящного низенького сада, лишенного каких бы то ни было высоких деревьев. Маленький простой домик с узнаваемой, приподнятой по краям крышей возвышался перед ними. Одетта прошла по ступень за японцем. Внутри все было обставленной с исключительным изяществом, но не излишеством. После дороги чтобы взбодриться секретарь предложил Одетте саке, она не отказалась. Дощатый пол был покрыт циновками, которые доходили до самых раздвижных дверей. Японец указал на них и молча склонил голову, пропуская Одетту. Она нерешительно подошла, осторожно касаясь тонкой деревянной конструкции, и медленно зашла внутри. Секретарь позади вернул двери в изначальное сомкнутое положение. Перед Одеттой на постели — пожалуй, единственной чисто европейской мебелью в доме — лежал человек, совершенно худой, бледный, с поредевшими, почти совсем уже седыми волосами, жёлтого воскового цвета — кожа и кости. Только глаза те же пронзительные и голубые, не будь их, Одетта, наверное, не узнала бы Фрица. Тойфлиш смотрел на нее в упор, не отрываясь и не говоря ни слова. — Фриц, — не удержавшись, выдохнула она и с чисто женской чувственностью и отчаяньем бросилась к нему. Она обняла тонкое, казавшееся прозрачным и невесомым тело. Фриц нездорово скривил сухие губы в улыбке. — Фриц, я люблю тебя, — прошептала она, ощущая порыв собственной давно невыплеснутой страсти, по сути совсем ещё молодой страсти двадцати восьмилетней женщины. — Будем считать, что я тебя тоже, — кивнул Тойфлиш, сохраняя самообладание. — Я рад, что ты приехала. Только не надо слабостей, ты не должна плакать, когда я умру. Слабости делают нас уязвимыми. Одетта помолчала, собираясь с мыслями. — Что ты хочешь от меня? — спросила она чуть погодя. — Зачем вызвал? В письме ты говорил очень туманно… Из-за завещания? — Нет. Завещание было и есть без твоего приезда. Оно на тебя, как я уже говорил, но это не важно. Мои деньги хранятся в банках, долгов у меня нет, дома по всему миру. Продай все, что тебе не нужно. — Но тогда зачем я летела сюда двадцать часов? — нетерпеливо тряхнула она головой. — Секс? Объяснения? Или какие-то тайны? Фриц сипло рассмеялся. — Нет, просто… Хочу, чтобы ты была тут и закрыла мне потом глаза. Дико было бы думать, что мы не увидимся больше. Поговорим. — Ты не лечился? — спросила Одетта неожиданно, проводя рукой по серебристым истонченным волосам. — Ты не проходил химиотерапию, верно? — Не проходил, — кивнул он. — А зачем? Чтобы мучится? Мне сказали, что уже граница третьей стадии, сейчас, конечно же, четвертая. Значит, шансов почти нет и от такого лечения. Хотя бы и в лучших центрах мира. Я хотел дожить и умереть спокойно. Я жил, за все пятьдесят с лишним не насладившись, черт возьми, этой жизнью. Я брал от нее все, что мог, я изнасиловал ее, я выпотрошил ее, а теперь пожинал плоды сделанного. — И ты не хотел бы продлить ее? Жизнь? — Нет, ни на день, я же тебе писал. — Но тогда это самоубийство, которое ты не терпишь! — Нет, я подчинился просто своей натуре, животной, природной натуре. А она не подлежит лечению в клиниках. Знаешь, вообще животная натура — это хорошая штука. Все несчастья людей от нравственных и государственных законов, если нарушат — мучаются либо душой, либо телом. Расчищая путь убийством или закрывая потребности прелюбодеянием, они мучатся, и часто вдвойне — сами от совести и от страха мести. Мы боимся друг друга не столько по-настоящему, сколько по традиции, мы причиняем боль и смерть не из выживания и не из личной выгоды, а из нами выдуманных правил. Общество людей возвысилось над другими, но загнало себя этим в тупик. — Лучше изысканный упадок, чем безвестная смерть в грязном овраге, — пожала плечами Одетта. — Смотря для кого какие наслаждения главные, — покачал головой Фриц. — Но я уже устал, просто поцелуй меня. Та, которая дала мне, имеющему влияние на пол-Европы, пощечину, теперь с грустью дарит мне последний ласки, с трудом сдерживая рыдания… Забавная все-таки штука эта наша пропащая жизнь… Такими были его последние слова. Он, магнат власти, закончил свою судьбу в пустых извечных рассуждениях, признав, однако, первенство отвергнутой им жизни. Одетта горячо и долго целовала его в жесткий рот, потом разделась. Он смотрел на нее с теплой, но тающей уже гримасой ухмылки. Она была еще красива, он — уже уродлив. Фриц коснулся руками ее тонкой кожи, запавшие голубые глаза блеснули было прежним огнём, но лишь на один только миг. Одетта прижалась к его груди и закрыла глаза. Замедляясь, билось уставшее каменное сердце. Рука замерла на ее обнаженной спине. Какое-то забытье накрывало Одетту, и она не могла с ним бороться. Перед глазами повисла знакомая серая искристая пелена. Когда Одетта снова пришла в себя, рядом с ней лежало холодное неподвижное тело…