Рюген

Одетта смущенно опустила руку, но он удержал ее тонкую жилистую кисть в темной узкой оправе рукава. — Я… Я не знаю, что сказать вам, Александр Филиппович, рассказывать все было бы слишком долго, нет, невозможно… — она умолкла и зарделась. — Ольга, вы ведь Ольга… Ланская, верно? — он сделал паузу, как бы для того, чтобы удостовериться в своем воспоминании. — Да… — Как называть мне вас теперь? И как странно встретились мы… — Одетта Шикзаль, хотя нет, конечно, просто Одетта, никто не должен знать… — Я не буду вас спрашивать, если все это тайна. Да, собственно, и мы сами мало знакомы… Вы закончили Мюнхенский университет? — Да, закончила четыре года тому назад. — Что ж… — А почему вы… Вы журналист? — переспросила она. — Да, жизнь так повернулась. Выгоднее выходит, чем философствования, — он неуверенно еще усмехнулся. — Я тогда на заочном учиться заканчивал, вот выучился, устроился, теперь сюда послали… Ну, прощайте, Одетта, удачи вам, я не мог тогда даже подумать о вас, когда видел это имя и данные в списке предполагаемых гостей… — и он, улыбнувшись, отвернулся, чтобы уйти. Они стояли в проулке между двумя домами, было темно и влажно. Одетта сделала шаг вперед так, что он снова вскинул голову и взглянул в ее памятные отчего-то глаза. — Вы надолго здесь? — спросила она, непривычно, по-девически робея, что не вязалось с ее нынешней внешностью. — Не знаю, — он пожал плечами, не замечая чувств, мучивших ее. — Может, задержусь подольше, может, через пару дней уеду… — Мы еще увидимся? — она не пускала его, не могла отпустить. — Возможно и увидимся… — и он вышел на улицу, так что берлинское солнце с ног до головы облило его, ослепляя своим нестерпимым весенним блеском. *** Они расположились на диване, Одетта допивала бокал старого вина. Александр Филиппович сидел, совершенно освоившийся за время своего отпуска во всей странной обстановке того, что происходило с ним. Они не встречались ни в кафе, ни в ресторанах, потому что было опасно, потому что могли заметить. Что делать баварскому статс-секретарю с русским журналистом? Редко, в позднее время только они гуляли по Английскому парку, иногда Александр Филиппович заходил к ней. Это сложилось как-то естественно, само собой, он не стыдился ее общества, не видя почему-то в этом ничего противоестественного для себя, как равно и она. Александр Филиппович был женат, имел взрослого сына. Он показал даже как-то Одетте фотографию свою с женой — полной красивой женщиной, светлокожей, голубоглазой, со светлыми волосами по плечи, улыбающейся, добродушной, на семь лет превосходящей по возрасту Одетту, но выглядящей куда более молодой, здоровой и счастливой. Он не спрашивал себя, любил ли он жену, он не видел какой-то границы между собой и ей, он понимал, что она часть его мира, его дома, а Одетта… Очаровательное, таинственное создание, которое не обладало русской красотой его жены, которое по сути сейчас вообще никакой особой красотой не обладало, которое не могло претендовать даже на тот дух молодости, который прощает все внешние недостатки. И все-таки это было именно очаровательное существо. Оно не могло быть им понято вполне, никакая метафизика, никакие вопросы бытия не разъясняли ему выражения этих глаз, этого приятного негромкого голоса, чуть прерывавшегося порою в волнении, этих тонких рук с маленькими пальцами. Что чувствовал к ней, что заставляло его снова и снова встречаться с ней? Александр Филиппович не мог ответить на этот вопрос, да и никто бы на его месте не смог. Им было хорошо вдвоем, хорошо зажигать тёплые лампы на потолке, пить маленькими глотками выдержанное вино, говорить о каких-то пустяках на самые отвлеченные темы. С Александром Филипповичем она смеялась. И была неотразима в эти моменты, во всяком случае, для него. Он поддавался ее обаянию, тому обаянию, которое она никогда еще не применяла и не могла нарочно применить, обаянию, вызванному чем-то искренним и живым. Нельзя сказать, что она стала выглядеть моложе и свежее, это было бы ложью, правда была в том, что в ней горел огонь, уверенный ровный огонь, перекинувшийся и на Александра Филипповича. Но сегодня надо было прощаться. Шел майский дождь, шелестели машины за окном. Одетта повернула свое лицо к нему и спросила, как тогда, на первой встрече: — Мы ещё увидимся? И они обнялись. Александр Филиппович опять не чувствовал ничего порочного в этом, но тщетно старался впоследствии убедить себя, что это было чисто дружеское объятие. — Может, и увидимся… — так же протянул он в ответ, хотя в голосе его не было уверенности. И Одетта уловила это что-то скрытое и волнительное. Он, неловко как-то прижимая к своей груди ее худое тело, боясь разрушить это внешне хрупкое создание, почувствовал, как одна-единственная слеза промочила ткань его футболки. Больше они не говорили. Александр Филиппович молча встал, накинул широкий пиджак и вышел. Одетта притворила за ним дверь. А потом прислонилась к ней спиной, и беззвучные, ничему не подчиняемые слезы залили ее лицо. Она плакала. Потому что боялась. Боялась, что больше они не встретятся, что он не любит и забудет ее, что она больше никого не полюбит и не сможет его забыть. Она даже не знала его номера, его адреса. Только имя. Знакомое, почти родное, почти легендарное для нее имя. Она не знала, как пусто было у него на душе, когда он сел в такси, собрал в дешевой гостинице свои вещи и поехал в аэропорт на первый самолет в этот день, как просты, как ограничены, как глупы показались ему приветствия жены, его некогда родной, знакомой, милой жены, какими лживыми показались ему объятья с ней, какой холодный и бесчувственный лежал он потом в кровати, как мучился своей холодностью и бесчувственностью, но ничего не мог сделать, потому что один час простого разговора с Одеттой действовал на ней более глубоко, более страстно, чем вся его жизнь с женой, от которой он был теперь оторван, как понял он наконец, что любовь его эмигрировала отсюда, из Москвы, в Германию, не спросив его разрешения… Через месяц он развелся. Развелся так тихо, спокойно, почти незаметно, только с осадком грусти в светло-лазурных глазах его жены, бывшей жены. Он прямо так и сказал вечером, за ужином в их маленькой двушке в спальном московском районе: — Ира, давай разведёмся. Голос его был спокойный, как всегда, он не дрогнул, не выразил никаких эмоций. — Разведемся?.. — она помолчала, пытаясь вникнуть в смысл этого слова. — Ты меня не любишь? Совсем-совсем? — спросила она, сама не зная, чего хотела получить от ответа. После последнего «совсем» в глазах у нее стали слезы. Александр Филиппович ничего не сказал и не сделал. — Ты любишь другую? — продолжала она своим немного детским, немного картавящим голосом, обычно бойким, а теперь каким-то странным и потерянным. — Я… Наверное, да, люблю, — Александр Филиппович подумал об Одетте, — да-да, люблю, конечно. — Это из-за этой поездки, ну, в Германию, из-за этой задержки там? Александр Филиппович выдержал паузу. — Я тебе не изменял, — сказал он наконец. — И это правда. Ира смотрела на него неуверенная и печальная. — Ты как-то изменился… Раньше ты был другим, теплым каким-то. А теперь совсем чужой. Она красивая? Александр Филиппович вскинул голову и осмотрел жену: сердцевидное лицо с резными тонкими чертами без морщин, огромные светло-голубые глаза, ровная белая кожа без единой родинки, мягкая и гладкая, покатые полные плечи, отливающие перламутром, широкая грудь и бедра, пухлые аккуратные ноги тридцать седьмого размера, пушистые волосы, выкрашенные в блонд, невысокий прямой лоб, тонкая переносица, мягкие нежные руки с длинными прямыми пальцами, хороший макияж и маникюр. Такая точно могла бы позировать для статуи Венеры и была бы первой красавицей на балах начала девятнадцатого века: талию затянуть в корсеты, чтобы создать иллюзию песочных часов и, вуаля, самая завидная невеста. — Нет, она не такая… По сравнению с тобой она не красивая, — вздохнул Александр Филиппович. Удивление промелькнуло на лице Иры. Она не ждала такого ответа. — Ну, я тогда сегодня посплю на диване, — сказал он, чтобы избавиться от этого взгляда. — Завтра подадим на развод. И ушёл. В душе его почему-то не было ничего особенно яркого и победного, никакой радости от свершенного. Просто хотелось спать. Хотелось обнять Одетту, которая не представлялась чем-то реальным, нет, она была мечтой, эфемерной и прекрасной, недостижимой, незнакомой, ему не верилось, что он сможет быть с ней, целовать ее, жениться на ней. Он знал, что он сделал все правильно, потому что последние недели в Москве стали для него сущим адом. Он чувствовал себя гнусным обманщиком, который прикрывается старой маской хорошего мужа. Теперь маска, прежде бывшая истинным лицом, была отброшена. Прошлое умерло. Настоящего не определено. Оставалось только неясное будущее. А может, все это никогда не произойдет? Может, они даже больше не встретятся? Может, она не захочет с ними говорить? В душе не было ни планов, ни романтики, только тихое тепло от воспоминания о ней, только робкая надежда, которой он боялся и которой не доверял. И всё-таки он соврал, Одетта, конечно, красивая, очень красивая, самая красивая и самая лучшая. Для него. Это, наверное, и называется любовь… Но Одетта этого не знала. Он уехал, и она осталась одна, такая же, как было до этого, только еще с каким-то разбитым чувством ожидания. Вокруг текла жизнь, вокруг были влюблённые, были семьи, были дети, а она сидела допоздна на работе, стараясь задержаться как можно дольше, потому что никому не надо было видеть ее там, в пустой холодной квартире. Был уже конец мая, на улице было тепло и сухо, вечер за синей пеленой облаков разбросал, поцарапал огненные раны заката, обнажая многоцветное небесное мясо. Одетта разбиралась с документами герра Блюмена. Кто-то тихо приотворил дверь, в нос ударил запах дорогого мужского одеколона. Одетта подняла уставшее лицо и в полумраке кабинета увидела чью-то фигуру. Вьющиеся каштановые волосы, но не такие, как у Александра Филипповича, какие-то гладкие и слишком, нестерпимо блестящие. И глаза светло-карие и неглубокие, круглые. Все как-то медленно расплывалось от усталости, и Одетта с трудом заставила свою память сфокусироваться на этом человеке. Да, это он, Рихард. — Уже поздно, фрау Шикзаль, я видел, что у вас горит свет… — его голос показался неприятным, педантично-медовым и слишком мягким для мужчины. — Сквозь щель видел… Отчего вы так задерживаетесь сегодня? Вам помочь? Одетта покачала головой. — Я мог бы вас проводить, если вы не хотите ехать одни ночью… — продолжал он своим мягким голосом, как бы не понимая недовольства Одетты, не желая понять его. — Я доберусь сама, — грубый ледяной тон вырвался из нее сам собой, прорезая пространство комнаты. — Хорошего вечера. Рихард отпрянул, но ничего не сказал. Он подошел к окну и растворил его, просто так растворил, жизнь улицы, какая-то чужая яркая жизнь ворвалась в душное помещение кабинета. Рихард смотрел на затягивающиеся раны заката, и ветер чуть шевелил его блестящие волосы. Одетте было мерзко. Было паршиво. А он стоял тут такой молодой, красивый, с подрагивающими локонами и сильными белыми руками, которые опирались на такую же белую створку, с устремленными в даль коричнево-салатовыми глазами… — Простите… — еле слышно сказала она не оттого, что ей было стыдно, а оттого, что она понимала бессилие свое над теми, кто был счастлив, кто имел на это право, кто стоял и с полуулыбкой глядел в закат и заходил спокойно к статс-секретарю и предлагал свою помощь, оттого что понимала, что сейчас нужно отступить. И тут зависть накрыла ее душной черной, как нефть, волной, она задыхалась от зависти, от того, что другие могут быть счастливы, что другие сейчас бы вспорхнули с этого отвратительного кожаного кресла и понеслись бы с ним на третьей скорости по ночному городу, целовались бы, пили дорогие коктейли и смеялись. А ей ведь тоже хотелось всего этого, дико, мучительно хотелось, она не могла ждать, мучиться, не могла больше находиться здесь, не могла вспоминать об Александре Филипповиче. Она отдала бы многое, чтобы еще раз сходить сейчас туда, на ту вечеринку, тот бал сатаны, куда привёл ее три года назад Фриц, чтобы забыться, она хотела ничего не помнить, ни о чем не думать, она хотела быть счастлива сейчас, в это самое единственное мгновение… — Да, вы правы, уже поздно, — сказала она, сдерживая лихорадку мыслей, сказала как-то слишком уверенно, с такой тяжкой, самонадеянной силой и страстью, которая не была ей давно уже свойственна. — Я и не подумала. Проводите меня. И она поняла. Поняла, что он тоже понял, чего она хочет. Хочет любить, хочет оторваться от жизни, хочет провести весь этот вечер в угаре, привычном для молодости угаре вместе с ним. И это было странно думать, потому что они не знали друг друга, потому что ему было двадцать пять, а ей тридцать или по официальным данным тридцать шесть, потому что он казался счастливым, а она нет, потому что он был никому не известным исполнителем, маленьким бессмысленным колесиком в огромной государственной машине, которое крутится только оттого и для того, что все другие шестеренки вокруг тоже крутятся, а она амбициозным усталым статс-секретарем, вечно неудовлетворённым своим нынешним положением, и потому что было ещё много, тысячи других мелких причин для того, чтобы это было невозможно. Но она все-таки встала. Он захлопнул окно. И они вдвоем пошли к его дорогому гоночному автомобилю, купленному на неизвестно откуда взятые деньги. И поехали по шумному хаотичному городу в районы, полные баров, иллюминации, болтовни, смеха и ругательств. Они заехали куда-то, и он заказал себе ром. Одетта попросил бокал мартини. Рихард второй раз заказал ром, и она решила присоединиться. Бармен легко разливал напитки и улыбался, у него было красивое лицо с короткой черной бородой и блестящие, немного осоловелые глаза. Потом это лицо начало расплываться. Одетта не могла больше разобрать его черты, не могла рассмотреть их, они казались ей больше похожими ей то на покойного Фрица, то на Фридриха, то на Алекса, то на Александра Филипповича. Рихард что-то рассказывал и смеялся, ловко отшив несколько подсевших к нему девиц. Одетта тоже отчего-то смеялась. Она не помнила, как они вышли из бара, только мелькающие огни города, смазанные готические и модернистские фасады домов, сливающиеся в одни огромные тёмные и светлые пятна, только крепкие руки на руле и улыбающееся молодое лицо. Рихард несся вперед с бешеной скоростью, обгоняя всех и вся вряд ли по правилам дорожного движения, над городом висела распухшая желтая половина луны… Они заехали еще в два или три бара, еще что-то пили и разговаривали, еще сияли разными цветами вывески и надписи, еще блестели в свете прожекторов женские платья, яркие тени, а они снова ехали, снова рядом было лицо Рихарда и запах его одеколона, смешанный с выпивкой. Их никто не остановил, и это не казалась странным. Никто не мог остановить это безумство, ни один закон, и они мчались все больше и дальше, куда-то за город, куда-то по большим трассам под очищенными от кожи облаков звездным переливчатым небом… Аромат алкоголя, казалось, пропитал все, но Одетте не было дурно, хотя она и не привыкла к нему. Ее маленькая головка в ореоле темных волос склонилась на его плечо, не слишком широкое, жесткое, но самоуверенное. Дремота охватила ее, впереди лилась в сумерках, в свете фар серая дорога, казавшаяся какой-то жидкой и пляшущей. Одетта сквозь сон чувствовала дыхание Рихарда, чувствовала, как вздымается его грудь, как глаза его скользят по дороге, бездумно выхватывая ее фрагменты, и ей было так легко, будто они были знакомы не один вечер, а целую вечность. Иногда Рихард что-то говорил, и Одетта, сама не замечая, казалось, знала его душу, его прошлое, или, вернее, то, как он сам все это представил… Она протрезвела окончательно, когда уже был рассвет. Но в голове еще было тяжело и мутно, как после долгого сна. Противное ощущение, из-за которого она обычно и не пила. Дремота то и дело накрывала ее так, что на часах было уже десять, когда в голове перестало гудеть. Несмотря на это, все еще хотелось спать, в машине безумно укачало. Рихард вышел, и голова ее упала на грудь. Он осторожно открыл ее дверь и вынес на руках. Вблизи плескалось море, на фоне синего неба вырисовывались белые отвесные скалы берега. Одетта встала на ноги и, опираясь на его руку, пошла дальше с ним к маленькой гостинице с видом на море, плескавшееся лазурным покрывалом где-то внизу под кроной зеленых деревьев. Витал прохладный бриз и холодил кожу. — Герр Штраль, вы остановитесь в одном или разных номерах? — услышала Одетта. «Значит такая его фамилия», — подумала она, устало опускаясь в коридорное кресло. — В разных, — спустя несколько секунд отозвался знакомый мягкий голос, Одетта почувствовала, как Рихард взял ее за руку и повел на второй этаж. На картине в коридоре было написано кривыми красными буквами снизу «Rügen». «Ах вот, где мы оказались», — успела заметить и удивиться она, проваливаясь в здоровый, крепкий сон в глубокой постели. Ей снилось прошлое. Развилка шоссе. Редкие фуры с прицепами. Лиловое высокое небо, золотистое солнце и рыжий горизонт. Мятное платье в цветочек развивается на ветру. Слышен шелест высокого камыша в низине, сквозь него пробиваются яркие, длинные лучи и ложатся бесконечными полосами на всю трассу. Пыльная колея по левую руку. Она идет по тропе из асфальта за краем шоссе, ей не больше четырнадцати. За пыльной колею видны следы овец, а дальше до самого горизонта в сухой равнине с короткой травой маленькие неказистые разноцветные домики, дачи, старый магазин с выцветшей желтой вывеской на брезенте, за магазином поселок, состоящий из пятиэтажек. Она идет одна, ноги лёгкие, лицо чуть загорелое и, кажется, очень красивое, в синих глазах отражается персиковый закатный свет, преломленный в очках. Она сходит со своей тропы у одинокой остановки со старой скамейкой. Там стоят женщины и говорят о чем-то между собой, говорят на русском, но она не понимает их, не хочет понимать. Потому что ей только четырнадцать, потому что она красивая, потому что она свободная. Под пятиэтажками в грязных двориках валяются мертвые, опавшие от жары листья, а в этих листьях играют котята, живые и маленькие, теплые, с быстро-быстро колотящимися сердечками. По дороге навстречу идут уродливые толстые старухи, навьюченные сумками, а она, подняв голову, встряхивая короткими волосами, гордо проходит мимо, юная, стройная и сильная. На солнце жарко, но в вечерних длинных тенях уже прохладно, дует ветер, с грубой лаской вгрызаясь в ее волосы. Везде противоречие, везде противопоставление, и почему-то вдруг думается, что в этом и есть вся жизнь, в этом и есть ее глубокая, нераскрытая, негласная тайна. Она насвистывает песенку на немецком, не видя в этом предзнаменование своей будущей судьбы. В магазине отрезвляюще холодно. Она покупает банку газировки и мороженое, выходит и шагает, такая же гордая и красивая, прочь, такой же ветер обдувает ее лицо, мимо несутся те же синие фуры и легковушки. Солнца уже нет, потому что оно погрузилось в большое фиолетовое, похожее на кита из детских книжек с размазанным хвостом, облако на горизонте, окаймляя свежим золотом его края. Шелестит камыш. Тропа пустует, ветер вырывает вдруг вперед две выгоревшие пряди ее волос и водит ими по лицу. Она облизывает облитые шоколадной мороженой массой губы, чтобы волосы к ним не прилипли. Газировка шипит во рту, хотя пить уже не хочется. Ноги совсем не устали. А она все идет и идет мимо бедных домиков с роскошными садами, мимо ярко-желтого топинамбура и серых дощатых стен, она счастлива, потому что она знает, что все в мире уравновешено: смерть и жизнь, отчаяние и надежда, печаль и радость. По небу проносится военный самолет: идут учения, все боятся угрозы с запада, а небо такое мирное, такое спокойное, такое вечное, что кажется, сейчас с него, с этих сиреневых клочьев облаков, с этой золотой каймы спустится сам Христос, обнимет ее, прижмет к своим искрящимся теплым одеждам, пахнущим так, как всегда пахнет в храмах: воском и ладаном — и сердце тогда откроется для высшего, всеобъемлющего, всепрощающего, лучшего чувства, и она будет любить его как отца, как мужа, как брата, как друга, как учителя. А он возьмет за руку, сжимая холодные смертные пальцы в своей большой горячей бессмертной ладони, и поведет туда, наверх, по длинной-длинной лестнице, но не будет ни страшно, ни тяжело, будет очень хорошо и захочется идти так всегда, держась за руку и не оглядываясь на военный самолет, на бедные дома, на испепеляющее, слепящее солнце, на уродливых старух, на мертвые листья, останется только жизнь, только свет, только юность, красота и бесконечное мирное небо…