Наташа

Было уже далеко за полдень, солнце медленно падало где-то за стеной, впереди было только море и лиловое небо с серой дымкой на горизонте, которая как бы стирала границу между воздухом и водой. Одетта лежала в своем строгом горчичном платье, изрядно помявшемся и обнажившим ее ноги до самых бедер. В комнате она была одна. Две пожелтелые, жесткие, почти деревянные шторы прикрывали окно, рядом стояло два кресла, маленький столик, висел телевизор, хотя, кажется, ими уже никто не пользуется. Одетта села, оправляя волосы и платье, в голове было светло и прозрачно, после сна она выглядела посвежевшей. Море упоительно шумело, подзывая к себе, но у нее не было с собой ничего, кроме косметички: ни сменной одежды, ни купальника. Вспомнился бассейн во Франкфурте, ощущение голого тела и прохладной воды. Нет, теперь слишком многое изменилось, она так больше не сможет. Наверное, не сможет. Посидев на краю постели, Одетта вышла в коридор. Там находились бледная русоволосая девушка и молодой мулат, держащий в своей розоватой ладони ее тонкую, тростинкообразную руку. Одетта поздоровалась с ними. — Grüß Gott! — ответила девушка довольно неуверенно. — Frau Schicksal, — представилась Одетта, решив, что лучше будет назвать себя, чтобы избежать неловкого молчания. — Staatssekretär von Herrn Blumen, Bayerns Ministerpräsident. Девушка явно смутилась еще больше, услышав ее статус и ничего не отвечала. — Thomas, Kellner, — улыбнулся мулат своей белозубым ртом с толстыми негритянскими губами. — Meine Freundin Natascha, Fräulein Orlikova. Он смешно исковеркал русскую фамилию, произнеся ее правильными буквами, но как-то странно их соединяя и путаясь. Одетта посмотрела на фрейлейн Орликову, нет, Наташу, потому что «фрейлейн» было слишком помпезно. Та неуверенно смотрела как бы в ответ ей своим невыразительным лицом. Одетта знала, что должна была пойти дальше, что останавливаться так было в конце концов даже невежливо, но что-то, может быть, из человеческого заставляло ее продолжать стоять напротив. Теперь в предзакатном солнце, пробившимся наконец сквозь тонкие коридорные шторы, можно было получше рассмотреть Наташу. На ней был явный отпечаток какой-то болезненности и усталости. Одетта живо представила себе Россию: бесконечную, самодовольную, с тщеславной скупостью развертывающую перед порождением ли своим, перед приезжим ли путником длинные просторы желтых степей, суховато-алых и сизых гор, зеленых однообразных лесов и холодных тёмных морей, Россию с ее колеями, с заброшенными полями, неподвластный человеку и цивилизации дикий дух, который соединил, кажется, все области ее под своей странной эгидой, который существовал и будет существовать в независимости от того, кому принадлежат эти земли, хоть бы внешне они и были поделены, который останется жив всегда, всегда будет подтачивать все своим уверенным непокорством и переживет непременно человечество. Из такой России, по которой не раз проезжала в детстве Оля Ланская, было это бледное существо, сидящее перед ней. Одетта не знала реальных причин нездорового оттенка ее вида, но, как человек не слишком далекий от мира литературы и сопровождающего ее воображения, если бы все окружавшее было бы книгой в ее руках, списала бы все на оторванность Наташи от земли, на которой и для которой она была рождена. Есть люди, появившиеся, кажется, ладно и живущие со стороны весьма счастливо и все же оказавшиеся не в том месте и совершенно несчастные какими-то глубокими колебаниями души и потому сменяющее это место или все больше погружающиеся в свое несчастье, так что скоро оказываются захлестнутыми им. К таким людям можно было отнести Одетту. Семья ее была не хуже тысяч других семей, она отлично училась, поступила в престижный вуз, не была никогда фигурой скандальной и в будущем могла бы с успехом стать профессором, автором недурных исторических трудов, ценным преподавателем и вообще приятным, спокойным человеком, которого, может быть, достаточно, хотя и не слишком долго и тепло помнили бы после смерти. Но она уехала в Германию, уехала, потому что в России она не могла бы быть тем, чью роль приготовила ей судьба, связавшая ее амбициями и окунувшая в страсти свободной жизни, которой она не знала на родине, живя при матери, Россия и сама давила на нее своей сложной холодной громадой, которую она не могла полюбить, с которой вступала в постоянное противоречие, и которая не могла полюбить и вознести ее. Иной же род людей и живёт, кажется, так-сяк, и не примечателен ничем и не пророчат его ни в профессора, ни в дипломаты, ни в чиновники, а все же привязан он чем-то незримым к своему месту, и если уедет с него в поисках другого, навязанного несходными с ним людьми идеалом, захиреет на чужом месте, да так, может, и умрет. Конечно, нельзя, даже как-то несправедливо было рассуждать в этот момент о патриотических чувствах никак незнакомой Одетте Наташи, и все же что-то в ее внешности было такое русское, богатое особым славянским манером, что-то такое, чему бы придать румянца, жизни, бойкости да и поставить в учебники по истории государства российского в качестве примера какой-нибудь молодой русоволосой барыни, разгуливающей вдоль Волги по шумному рынку с шелками, рыбой, зерном, украшениями и всякой другой пищей и барахлом, быстро расспрашивающей обо всем торговцев, перебрасывающейся приветствиями со знакомыми, дающий каждой вещи, каждому лицу свою меткую русскую характеристику, которые, правда, уже вроде бы поперевелись, веселой и здоровой. Но Наташа сидела на Рюгене и смотрела остекленевшим взглядом на Одетту, а вокруг не было ни Волги, ни рынка, ни старых знакомых. — Из какого вы города? — спросила Одетта, чтобы разбавить неудобство, и с некоторым даже интересом. — Из Твери. Но потом мы жили в Санкт-Петербурге. Вы там бывали? — голос Наташи прозвучал безжизненно, потому нельзя было сказать, с какой именно интонацией произнесла она свой ответный вопрос. — Да, я бывала в Петербурге. Я бывала во многих городах России, — сказала Одетта, назойливые воспоминания, которым дали повод, беспорядочно вертелись в голове, так что главным было не перепутать чего и придерживаться своей «лейбцигской» биографии. Потому что никому нельзя доверять. Даже девочке из России и темнокожему мулату. — Почему вы переехали? Это начинало звучать как допрос, но Наташа только слабо улыбнулась. — Многие теперь переезжают. Я познакомилась с Томасом в Турции, он родился здесь. Его мать немка, ну, или почти немка. Я думала, здесь будет лучше. — А это не так? — Не знаю. Я неплохо говорю по-немецки, но сложно найти работу, и налоги высокие. И гражданство пока не получу… Мы снимаем квартиру. В Бамберге. — Неплохой исторический и университетский центр. Древний город. Население небольшое, но статистика неплохая. Странно, что вы ничего себе не подыскали из работы. — Легко говорить, когда никогда так не жил… Вы же не русская. А из-за политической ситуации… Меня даже… Да, впрочем, какая вам разница. Вы все равно ничего не поменяете. — Лучше расскажите, я не последний человек в правительстве, ну и просто… по-человечески… — Одетта вспомнила свой план проработки вопроса с мигрантами, но теперь ситуация обещала представиться с другой стороны. — Разве вам захочется это слушать? Одетта кивнула. — Мы переехали, и сначала все было нормально, — начала Наташа. — Хотя мне никогда не нравились ни немецкий, ни Германия. Просто заграничная страна, где вроде как неплохой уровень жизни, и можно начать все с чистого листа. Я вообще занималась в Петербурге на строительном факультете. Мы сняли маленькую квартиру на деньги Томаса — он занимается дистанционно графическим дизайном. А потом… Мне несколько раз отказывали почти необоснованно на собеседовании, я устроилась официанткой в ресторан, но даже там… Некоторые не общаются, когда узнают откуда я. Затем я попала в наркологическую больницу. Это был тяжелый период, я скрывалась от Томаса, но моих денег совсем не хватало… Ни на что кроме… Ну вы понимаете. Но Томас помогал в реабилитации. Теперь у меня нет работы, потому что я пропустила без причины слишком много рабочих дней. И мы на Рюгене. Томас говорит, что это полезно для меня. А я… Я уже ничего не хочу здесь, я… Я люблю Томаса, но я не люблю такую жизнь. Она отвратительна. Наташа замолчала. — Я всё-таки не буду рассказывать подробнее, — добавила она через некоторое время. — А то вы меня депортируете, мне кажется, как навязчивую русскую, которая жалуется немецкому статс-секретарю. Там все слишком отвратительно, правда. Все чуть ухмыльнулись, но слишком слабо, слишком несчастно было лицо говорившей, чтобы всерьез смеяться над ее словами. Одетта вздохнула. — Да, наркотики всегда проблема, в частных случаях «нанесения вреда самому себе» не является оправданием для законности. Много еще нужно сделать… Простите, что заняла ваше время. Неверное, вам неприятно было… — Нет, я удивлена… Удивлена приятно, что вы слушаете… Я не знала никого из… Ну, как сказать, правительства. Теперь знаю вас. Мне иногда казалось, там все сумасшедшие, какими представляют в сводках русских новостей. Томас, принеси мне лимонада, пожалуйста… Голос ее совсем охрип, и она не могла больше говорить. — Может быть, лучше чаю? — спросил он, но она не ответила, и Томас поспешно ушёл в сторону, по-видимому, буфета. — Садитесь, пожалуйста, — Наташа показала на пустое кресло. — Если хотите. Одетта села. — Может, будем обращаться на ты? — спросила она. — Сколько тебе лет? — Двадцать семь. — Мне тридцать… Тридцать шесть, — исправилась она. — И, если хотите, если вам проще, можем говорить по-английски или по-русски. Наташа, казалась, ухватилась безумно за это слово «по-русски». — Да-да, по-русски, конечно, по-русски, — прошептала, почти просипела она охрипшим голосом. — Теперь я слышу его только в фильмах… Да и то редко. Я очень хочу в живую… Поговорить. Тут она смутилась, вспомнив, что перед ней сидит значительное немецкое лицо, но взять слова обратно, конечно, не могла. Наташа тут же перешла на русский. — А вы знаете много языков? — спросила она с любопытством, которое на мгновение озарило своим светом ее лицо, преобразив его, но тут же угасло. — Помимо немецкого — английский, итальянский, французский, русский, немного нидерландского и шведского, — сказала Одетта на русском. — У вас прекрасное произношение… — голос изменил Наташе, но она постаралась сдержать улыбку, превратившуюся в кривую гримасу. — Вам нехорошо? — спросила Одетта настороженно и коснулась лба Наташи своей маленькой рукой. Он был горячий. — Нет-нет, что вы, я здорова… Да, теперь я совершенно здорова… О чем вы говорили?.. Ах да, о языках… Я знаю только немецкий и немного английского. Знаете ли, в школе учили… Ну так, понимаете… Одетта внимательно глядела в глаза Наташи. Они казались ей сейчас сухо-воспаленными. Странно, что она не видела этого прежде. — Вам лучше отдохнуть, — сказала она, применив в голос даже некоторую увещевательную настойчивость. После всего недлинного разговора Наташа выглядела действительно плохо. Та помахала головой. — Я и так слишком долго была больной. Когда была ломка и в больнице. А теперь все хорошо, намного лучше. И вы так приятно говорите… И по-русски… Она поставила локоть на ручку кресла и тяжело уронила на него голову со светлыми прядями волос, немного задевшими плечо Одетты: — Ах, это право ничего, простите, я не хотела… Более она, наверное, не могла уже говорит. Вернулся Томас с чашкой чего-то, похожего на чай. Она взволнованно оглядел Наташу. Глаза ее были теперь полузакрыты. Сознания происходящего в них явно не было. Он нервно дернулся, потом быстро и ловко подхватил ее и молча понес в соседний номер. Одетта беспокойно последовала за ним, но остановилась на пороге, ожидая, пока он положит на кровать Наташу. Та держалась за голову и тихо стонала. Томас дал ей какого-то лекарства, видимо, со снотворным. Щеки Наташи, нездорово вспыхнувшие багрово-кровавым румянцем, потухли. Томас долго стоял, склонившись над худым бледным тельцем, распростёртыми на белой постели и ловил его слабое дыхание. Потом он резко развернулся. — Ей нельзя волноваться, — сказала он с какой-то горькой, трагичной усмешкой. — Нельзя расходовать силы. Так говорят врачи. А еще они говорят, что она может умереть. И что нет гарантии, потому что состояние было запущенным. Я не знал, она ушла из дома и не вернулась, она долго не возвращалась, я ей писала и искал её, думал, она меня бросила… А она просто перебивалась на улицах и у друзей… Не друзей, конечно, нет, а таких же, как она, то есть нет, еще хуже. Она и раньше… И раньше употребляла. Ночью, когда я не видел или уезжал куда-нибудь. Потом она что-то пила, спала, и было не так заметно. Мне теперь так стыдно… — и слезы потекли по его смуглому лицу. — Вам нужны какие-то лекарства? — Одетта мысленно по старой привычке из детства прикинула их стоимость, потому что мать всегда считала копейки, вынуждена была считать. Теперь она могла позволить себе многое купить. Даже для этих почти незнакомых людей. — Нет, ничего особенного… Если бы лекарства… Я и так все ей покупаю. Просто иммунитет очень ослаблен, так что лекарства только поддерживают чуть-чуть, но не вылечивают совсем… Тут дело в организме. Если он восстановится, то все может быть, как раньше, как тогда, когда мы познакомились. Она ведь вам не рассказала… Ей было очень тяжело поначалу, тяжелее, чем это было представлено. Она больно переживала все укоры, я космополит, понимаете, я жил всюду, а она очень любила Россию. Она много рассказывала мне про Санкт… Санкт-Петербург и даже хотела научить русскому. Пока была здорова. Я не мог понять ее, я привык переезжать, это я ее уговорил… Теперь я понимаю, что не надо было… На самом деле, большинство относятся к этому, к стране, нейтрально, всего несколько человек поставили ей это… Как бы сказать… В вину что ли. И она сорвалась на очередном. Она оказалась в чужой нелюбимой стране, где ее попрекали ее любимой страной… Он, видя, что слишком расчувствовался, поспешно вытер слезы. Одетта прикоснулась к его широкой руке. — Все будет хорошо, Томас, она выздоровеет, и не такие выздоравливали… — негромко и серьёзно сказала она. — Это же не четвертая стадия… — добавился тихий шепот, лишённый всякой серьёзности, шепот, выразивший все чувства ее к смерти Тойфлиша и отца, после гибели которого они лишились части финансов и вынуждены были вечно на всем экономить. Томас не понял, не мог, конечно, понять этого. Он уловил только жизнь и тепло в этом, и ему еще сильнее верилось, хотелось вериться в том, что Наташа выздоровеет. В конце концов не все безнадёжно. Одетта выскользнула из комнаты. Ее объял сумеречный душный свет коридора и знакомый запах одеколона… Стройная фигура и красивое лицо появились перед ней, заслоняя желтые лампы. Прекрасный, галантный и самоуверенный перед ней стоял Рихард, оправляя вьющиеся пряди, улыбаясь аккуратной светской улыбкой. Да, он стоял здесь. Полный молодостью, здоровьем, изысками света, он улыбался, его руки были сильными, голос таким же мягко-текучим, как и раньше, а там за дверью забывалась тяжким сном с хрипами и стонами Наташа, которая, может быть, совсем, навсегда умрёт, он поедет сейчас вместе с Одеттой по вечернему Рюгену, вдоль моря, вдоль белых скал и красного дрожащего солнца, а она вероятно больше не увидит всего этого, потому что скоро потеряет возможность видеть, дышать и жить вообще, и останутся и Рюген, и Балтика, и скалы, и солнце, а ее между ними уже не будет. Никогда.