Гедонизм

Одетта прильнула к плечу Рихарда, оно было тёплое, и холодный ветер, дувший в открытые боковые стекла, не казался таким пронизывающим. — Рихард, надо завтра возвращаться… — сказала Одетта, помедлив. — В крайнем случае послезавтра в ночь. — Зачем? — Рихард улыбнулся. — Тебе не нравится? — Нет, почему… — Одетта вспомнила про Наташу и осознала, что было слишком тяжело находится долго рядом с ней, морально тяжело. Захотелось уехать сегодня же. Но это была сиюминутная слабость, к тому же так прекрасно бликовало внизу море, так красиво вырисовывались разноцветные четкие контуры облаков на покатом, далеком небе, что уезжать не хотелось. А Наташа не умрет здесь, не может умереть, потому что все вокруг так прекрасно, потому что нельзя умереть в мире, где есть такие облака, такие волны, такой белый песок… Все будет как в хороших фильмах, конечно, будет, и Одетта больше никого в жизни не потеряет. И сможет не опасаться вечно стоящей рядом смерти, занесшей уже над каким-то существом свою косу и ждущей только неведомого сигнала, чтобы на глазах Одетты уничтожить свою жертву. — Но мы знакомы… — она предприняла еще одну слабую и ложную попытку отговорки. — Всего второй день. — А это так важно? К тому же мы пересекались и до этого. — Но я не могу находиться здесь так… с тобой… Рихард усмехнулся и неожиданно свободной рукой поймал ее тонкую кисть, которой она отправляла волосы. — Разве ты так любишь правила, Одетта? По-моему, нарушать их куда приятнее. И он поцеловал ее. Его горячие мягкие губы впились в ее, это был страстный, глубокий поцелуй с языком и взасос. Так целуются только любовники. Они остановились, съехав с дороги там, где на развилке часть ее уходила в терявшуюся в белесых камнях за редкими деревьями, постепенно бледневшую вдали колею, старую добрую колею, какие до сих пор кое-где встречаются, разбросанные как пережитки романтического или не очень прошлого по миру. Руки Рихарда сжимали волосы Одетта, она чувствовала его дыхание, тепло его кожи, она не хотела больше думать о смерти, о жизни, она не хотела ни о чем думать, зачем был ей тот холодный рассудок, которым прежде она так дорожила, который всегда пыталась сохранять? Нет, она не хочет этого больше, какая разница, кто такой Рихард, как давно они с ним знакомы, какая вообще разница, если сейчас ей хорошо?.. Она вспомнила ночь у Тойфлиша, их единственную ночь. Она тогда еще боялась его. А надо было любить, надо было не думать о масонах, о масках, о добродетелях, потому что все это так паршиво, так пошло по сравнению с истинным наслаждением, а она отобрала половину его, только под конец отдавшись удовольствию, все еще чувствуя какую-то вину. Гедонизм иногда подходящее понятие, более подходящее, чем вся остальная этика. Рихард отпустил ее и откинулся на спинку сидения. Он не был похож на Тойфлиша, и поцелуй у него был совсем другой, полный безрассудства юности, немного деланного, немного тщеславного. Одетта кокетливо поцеловала его в идеальновыбритую щеку еще раз. Он показался ей по-мальчишески милым. «Милым и больше ничего?» — спросило что-то внутри. «Милым и больше ничего, — самодовольно ответила Одетта. — А разве для наслаждения нужно что-то большее? Разве для этого нужна любовь? Любовь нужна для тоски, для боли, для смерти, для ревности, а это не приносит наслаждения. Я не хочу ждать. Фриц умер, Александр Филиппович уехал, бросил меня и, может быть, больше никогда не приедет, потому что он, черт возьми, женат. Даже если он и хочет быть со мной, даже если это приятно, хорошо ему, он должен расплачиваться, да, расплачиваться за свою старую любовь, которая повела его под венец. Вот цена ее. Если я скажу себе, что люблю одного из них, то буду страдать. А я не хочу страдать. Когда-то я сказала себе, еще в университете, что любовь есть лишь земное удовольствие плоти, а потом изменила этому и страдала, да, именно из-за того, что возомнила любовь чем-то высшим. Но больше этого не будет. Может, Христу и просто было проповедовать высшие материи, когда он не любил ни одной женщины. Но я не Христос. И выбираю счастье, пусть даже земное, пусть даже низменное». Они припарковали машину за обломками белых известняков, окруженных деревьями. Пейзаж несколько напоминал Грецию, только куда более лесистый; холодный ветер, сквозняком ворвавшись в салон, бросил локоны Одетте в лицо. — Давай сходим к морю? — спросила она, убирая волосы со лба. Рихард кивнул и распахнул двери машины. Море с красноватой солнечной полосой поперек лежало за дорогой, идущей вдоль короткой полосы высоких пышных деревьев и мелового обрыва. Рихард взял Одетту за холодную руку, и они пошли вперед, ища спуск. Скалы нескоро еще заканчивались, и разбухший солнечный шар успел наполовину уже раствориться в воде, когда они дошли до спуска. Это не был официальный пляж, до которого было долго идти, скорее поросший растительностью, полуосыпавшийся утес, по которому буйно подымался кустарник, окруженный сплошными безжизненно-белыми откосами. Одетта шла осторожно, вспоминая, что давно уже не делала ничего подобного, как мать называла такие спуски «козьей тропой» и не любила их… Рихард шел чуть позади. Порыв ветра подхватил подол её платья и поднял его, как в знаменитой сцене с Монро. Одетта не смутилась. Она привыкла не стыдиться обнаженного тела, но все же обернулась. Рихард улыбался, и, наверное, в этой улыбке не было ничего особенно пошлого. Одетта готова была бы подумать, что они просто друзья, просто хорошие коллеги, ну или почти коллеги, но слишком жив был угар ночи и горячий поцелуй на губах. Не хотелось верить в то, что это спровоцировала она, что она вела себя неуместно, сама села к нему в машину, сама спала на его плече, и что они непозволительно сблизились из-за нее. «Гедонизм иногда подходящее понятие», — прошептала Одетта мысленно еще раз, и совестливые мысли отстали. Пляж был из мелкой серой гальки. Рихард сел на землю первый, приглашая взглядом Одетту присоединиться. Ветер продолжал бить по лицу, волосам и юбке, придерживая разметавшиеся пряди, она опустилась на камни. Солнце почти уже исчезло, и только верхняя его часть, как дрожащая полоса, сияла над поверхностью воды. — Не хочешь искупаться? — спросил неожиданно Рихард. Одетта опустила голову на его плечо. Она больше не стеснялась, во всяком случае не могла показать виду. Рихард приобнял. — Холодно. И купальника нет, — возразила она. — Разве это проблема? В конце концов мы что, просто так преодолели это расстояние? И ты так прекрасна, Одетта… Я не могу оторвать взгляда… Пойдем, тебе будет даже жарко. Со мной. И он снял свою тонкую дорогую рубашку и брюки, оставшись в исподнем. Одетта сняла платье. — Но как я поеду назад? — спросила она чуть игриво. — Все будет мокрое. — Тогда разденься совсем, — отвечал с напускной серьёзностью Рихард. — Ну уж нет, это не пройдет, — Одетта рассмеялась и бросилась к воде. Холодная рябь обожгла ноги. Рихард погнался следом, как сатир, который преследует нимфу. Одетта бросилась в волны совсем, так что только лицо оставалось сухим, мокрые руки Рихарда обняли ее за талию… — Мы не должны так делать, я знаю… — он улыбнулся спокойной улыбкой, но ничего похожего на стыд не было в его самоуверенных зелено-карих глазах. — Но ты же не против? Это будет наша маленькая тайна. И он приподнял ее так, что она прижалась к нему всем телом, не касаясь дна. Розовато-лиловый, синеющий на востоке закат, плеск моря, ветер, свистящий в ушах, призрачные белые скалы, теплое влажное тело — все смешалось в одно целое. Одетта оттолкнула Рихарда, так что он упал на воду, и устремилась на глубину. Она плыла красиво, хотя и не так, как требуют спортивные стандарты, тело ее уверенно и быстро двигалось сквозь упругую толщу воды. Рихард устремился следом, но долго не мог догнать ее. Все конечности сводило от холода. Рихард схватил ее тонкую кисть и повлек в сторону. Одетта окунулась почти с головой, но устояла. Еще некоторое время они плыли рядом, стало стремительно темнеть, и над головою блеснула первая щедрая россыпь звезд. Рихард попытался поцеловать ее в губы, но промахнулся, и его соленый еще горячий рот коснулся лба Одетты. — Ты такая ледяная, — заметил он. — Замёрзла? Одетта кивнула. Кожа ее была бледна, но глаза ярко, даже дико блестели. Они поплыли к берегу. Вода, черная и даже густая, как смола, колыхалась под их светлевшими в фиолетовом сумраке телами. Воздух показался еще холоднее, чем море. Одетта сняла мокрый верх и быстро застегнула платье. Рихард не стал надевать рубашку и накинул ей на плечи. Одетта ничего не сказала, но лицо ее выражало наслаждение, несмотря на пронизавший каждую клетку тела ветер. Они сели в машину, закрыв окна. Было темно, только фары, как прошлой ночью, освещали дорогу. — Тебе понравилось? — Рихард чуть повернул голову в ее сторону, не отпуская взглядом неровную дорогу. — Да… Было… приятно. И холодно. Рихард хмыкнул. Дальше они ехали молча. Одетта положила руку на его плечо, а потом голову на руку. Костяшки пальцев больно врезались в висок, но она не стала менять положения. Свобода. Удовольствие. Фонари склонились над дорожкой к отелю. Небо было звёздное, но какое-то плоское, как далекий-далекий синий экран с нарисованными на нем тысячами белых точек. И на этом экране не было место для Бога, Бог умер, сказал бы Ницше. — Пойдем к тебе или ко мне в номер? — спросил Рихард, нажимая на тормоз. Машина быстро и ровно остановилась перед входом. Глаза его странно блестели в бледном теплом свете. — Нет, Рихард, не надо… Она легко отстранила его тонкими руками. — Не надо. — Тогда я распоряжусь, чтобы тебе принесли плед, — помолчав, кивнул он. — Если всё-таки захочешь — приходи, — она отдала ему рубашку, мягко открылась дверца, и он вышел в холодный вечерний воздух. Нет, Одетта не может, потому что иначе все будет как тогда, в Франкфурте после Старой оперы, после дождя, с Фридрихом… Фридрих… Как просто, кажется, ценить того, кого больше никогда не увидишь. А увидит ли она Александра Филипповича? Или как его называть? Саша? Сердце забилось в глубине груди. Нет, нет, она не будет об этом думать. Одетта рывком открыла дверцу и последовала за Рихардом. У входа она задержалась. На небольшой террасе в полутьме сидели двое людей: темная и белая размытые в сумерках фигурке. Одетта узнала Томаса и Наташу. Они сидели, и доносился прозрачный звон бокалов о жёсткую поверхность стола. На Наташе было пухлое белое одеяло, и то и дело слышался на ветру ее хрипловатый придушенный смех. Но всё-таки это был настоящий смех. Когда так смеются, умирать не планируют. Одетта улыбнулась, и, кажется, ей стало легче. Она старалась не вспоминать, как они так же сидели с Тойфлишем на террасе его особняка. Воспоминаниями живет только тот, у кого ничего нет впереди. Одетта взмахнула рукой, как бы отгоняя нежданные мысли, и зашла в ярко освещенный вестибюль. Рихард стоял перед администратором — полноватой, выкрашенной в рыжий, достаточно молодой женщине, может, ровесницей Одетты. Она манерно улыбнулась ему, потом куда-то ушла и вернулась с дополнительным комплектом плотных серых пледов. Тут только Одетта снова почувствовала, что просто адски замерзла. Тело судорожно съёжилось, пытаясь сохранить осевшее где-то в самой сердцевине тепло. После операции здоровье Одетты, и без того не бывшее в детстве железным, заметно ухудшилось. За последние два года она несколько раз простывала и не чувствовала прежних сил на занятиях в зале, нагрузку пришлось сократить. Поэтому Одетта поспешила взять у Рихарда свой плед, стараясь не обращать внимания на администратора. Рихард проводил ее на второй этаж, пожелал спокойной ночи. Согревшись в душе, заказав горячего ужина и рома в номер, завернувшись в плед, Одетта легла на диван. Свет был выключен, и только луна жидким сиянием неровными расплывчатыми всплесками озаряла лесистую окрестность и ребристый острый краешек, еле слышно шепчущего моря. С правом стороны была видна веранда, откуда все еще доносились приятный голос Томас и надтреснутые ответы Наташи. Вскоре ушли и они, спасаясь от ночной прохлады: две тени, как призраки, промелькнули вдоль колонок балюстрады и скрылись. Хлопнула дверь. Стало тихо. В замочной скважине заворочался, скрежеща, ключ, вошла горничная, загорелась, ослепляя, люстра, вкатился передвижной столик, как в старых фильмах, на котором стояло мясо с гарниром, большой кусок яичного пирога и бутылка алкоголя. Горничная вышла. Одетта не стала вставать, чтобы выключить свет, съела пирог и выпила два бокала рома. Снова вызвала горничную. Та увезла столик, Одетта попросила выключить свет. Снова остался только свет луны, горсть звезд, море, невидимые фонарики в саду и черная сплошная масса деревьев. Внутри все было так же безжизненно, но зато тепло и спокойно. Одетта встала, вышла из номера и постучала в дверь к Рихарду.