Вызов

Утро было сверкающим. Слепящее солнце висело еще низко на востоке посреди однотонного, неправдоподобно лазурного неба, чуть бледневшего на западе у краешка моря, где, казалось, кончалась Земля. Одетта спустилась по парадной лестнице в маленький сад, обдавший ее холодным ветром и остатками ночной росы. Мощеная дорожка вела к небольшим кованым воротам и, как молчаливо застывшие гномы, темные шляпки вчерашних фонариков терпеливо замерли в ожидании вечера. Маленькая, просто сколоченная беседка стояла за ровным рядом деревьев и посыпанной мелкими блестящими белыми камешками дорожкой. Знакомый мужской силуэт виднелся там, в руках у него была книга. Одетта прошла по дорожке, уходившей вниз, ибо относительно беседки гостиница стояла на возвышенности. Голубое платье с широким, затянутым на талии поясом в мелкий цветочек легко развевалось, ветер трепал широкий свободный подол и пленительно обрисовывал округлые контуры женский бедер. Рихард усмехнулся. Одетта зашла в беседку, села на скамью рядом. — Что читаешь? — спросила она, заглядывая на темно-лиловую обложку. Рихард, кажется, смутился, он молчал какое-то время, потом попытался убрал книгу подальше, глаза его выражали неуверенность и бесцельно скользили по саду. Одетта перехватила его руку. — Что-то запрещенное? — она разжала его пальцы, посмотрела название. — Этикет для начинающих? Что в этом такого? Рихард ничего не ответил. Забрал книгу. Пролистнул пару страниц, снова отложил ее. Взгляд его вновь приобрёл невозмутимость. — Ничего. Просто… Меня этому не учили в детстве, — ответ его был только наполовину похож на правду, но Одетта не стала спорить. В конце-концов это вряд ли ее касается. А доверять людям она и без того не привыкла. Она поцеловала его в щеку и положила голову на его плечо, но тут же убрала. — Что будем делать сегодня? — глаза ее игриво сверкнули. — Наслаждаться, — ответил Рихард. Они встали и взглянули на пейзаж. Действительно, в нем было что-то… Сказочное? Странное слово. Одетта его не любила. Весь этот Пушкин со своими «Сказка о царе Салтане, о сыне его славном князе Гвидоне и о прекрасной царевне лебедь», «Сказка о рыбаке и рыбке», «Сказка о золотом петушке» — все это чужое, не ее, ненастоящее, неосязаемое, радостное или хотя бы поучительное, яркое, слишком яркое… И все же есть где-то остров Буян, вернее, прообраз Буян. Говорят, что он здесь, на Рюгене, и сейчас невольно начинаешь верить. Одетта прикрыла глаза и солнечный луч затрепетал на ее ресницах. — Я хочу остаться, — вздохнула она. — Впервые в жизни хочу остаться там, где можно просто жить, просто любить… Нет-нет, даже не любить, а играть в любовь. Где ни к чему не стремишься, и не переживаешь оттого что ничего не успел в этой жизни сделать. Мне так надоело все это будущее, вся эта Германия, Мюнхен, бундесрат, куда я не должна была, не имела право попасть… — она запнулась. — Не имела право? — переспросил Рихард. Лицо его пылало румянцем, но, казалось, не выражало особого любопытства. — Да… — она помедлила. — Это долгая история. — День сегодня тоже обещает быть долгим. — Я не хочу. Он поймал Одетту за руку. Ей не было страшно, как если бы это сделал Тойфлиш, она не боялась Рихарда, скорее стало смешно от своего недоверия, как у дикого зверька. — Я русская, — рассмеялась она уже в голос. — Слышишь, я не из этого бюрократического хлама, я с востока, оттуда, со степей, с лесов, слышишь! — она снова звонко поцеловала его. Все было как во сне, ненормальном, безумном сне. Одетта взяла Рихарда за руку и закружила его, платье спало с ее плеч, и тени заиграли на мягкой белой коже. — Я приду к тебе вечером, Рихард, и мы будем вместе, один только вечер, иначе мне надоест, но я приду, у тебя будет своя русская аферистка, слышишь, делай со мной что хочешь, Рихард! — шептала она, захлебываясь от утреннего воздуха, от солнца, от свободы. Они снова вышли к морю. Бледная фигура Наташи отдалялась от белый скал, она расстегнула воротник рубашки и жадно вдыхала прохладный бриз. Рихард и Одетта невольно остановили на ней взгляды. — Красивая? — спросила Одетта. — Сейчас действительно красивая… Рихард пожал плечами. — Ты лучше. А она все равно долго не протянет, даже если бы была красивее. Что-то больно кольнуло в груди. — Я пошутила, я… Рихард не ответил. — Пойдем наверх, надо проехаться, — предложил он вдруг. — Развеемся. Они встали, легко и быстро поднялись в гору, сели в машину. Дальше Одетта все помнила смутно. Они, кажется, еще много целовались, слушали музыку, гремящую из динамиков, смотрели на глубокую темную гладь Клайнер Ясмундер Бодден… Спокойные пейзажи с насыщенными цветами и свежий воздух оживляли нечтоиз самой глубины сердца, так что хотелось петь что-нибудь, так что бы бледную груди наполняли уверенные, гордые звуки, какие обыкновенно зарождаются в колыбели народов, еще неосознанно нащупывающих общность и единую силу свою, крепнущих, наливающейся мощью ничем не скованной воли, чтобы затем просиять и пасть рабами другого народа или же самих себя. Тополя стояли над мягко извивающейся дорогой, спускающейся с небольшого холма. Давно облетел с них облачных дымчатый пух и теперь они гордыми темно-зелеными великанами со старыми, пыльными стволами и непрестанно шумящим морем листвы возвышались по обеим сторонам от машины. Кое-где в тени их укрывались березы, и тогда тополя казались их старинными отцами и хранителями. Что-то старое просыпалось в душе, даже может быть никогда не случившееся… Березы… Здесь, в Германии, не дубы, не липы, а именно березы… Почему? Одетте думалось иногда, что это какая-то ошибка, что не должно такого быть здесь. Слишком прочно они были связаны с неоглядными русскими далями. Синее опрокинутое небо. Золотистое поле. Непрерывные распевки кузнечиков и мерное жужжание пчел, будто бы переместившееся уже куда-то в подсознание. Ряд берез по краю леса. Видела ли это в действительности Оля Ланская? Где была эта мирная картина, отчего приходит она порою на ум такая неблекнущая, такая вечная, живая, дышащая ароматом июльского полудня? Почему так необъяснимо тянет иногда туда, не в детство, не в Москву, а только в этот крошечный уголок вселенной, которого может и вовсе ее существует?.. Одетта купила лимонада, хлеба и сыра. Рихард не возражал. Они, как вчера, оставили машину на обочине, а сами сели на траву. Несмотря на жар дня, земля и трава приятно холодили. Ломти свежего жесткого хлеба хрустали на зубах. Одетта открыла бутылки и журчащий поток наполнил горло. Другой вкус. Кипарисы, веранда, тонкий аромат засыхающей лаванды. Розовый закат где-то за покосившейся оградой, за садами. Больше всего пахнет абрикосовым прозрачным вареньем, лежащим без присмотра на маленькой перламутровой тарелке. Мать куда-то ушла, и она в саду одна. В белой керамической кружке налита вызывающе оранжевая газировка. Она тогда дала себе слово запомнить этот момент на всю жизнь, потому что он может никогда не повториться. И он действительно не повторился. Другой вкус. Закрытые веки казались тепло-алыми, пропитанными насквозь солнцем. Доев бутерброды, они пошли пешком к морю, ветер похолодел, свет медленно теплел и угасал, как ленты за спинами развевались долгие тени. Хотелось бежать. Одетта остановилась на краю крутого берега. Рихард обнял ее за талию и прижал к себе. Так они стояли несколько мгновений неподвижно, смотря на размытую линию горизонта. — Поедем назад, — сказал наконец он. — Так ты придешь сегодня ко мне? — Пожалуй… Да, я приду. Но всё-таки только сейчас, только на одну ночь. — Не зарекайся. — Я не хочу больше. Они зашли в отель, когда последние лучи солнце уже скрылись под засыпающей Балтикой. Небо представляло собой смесь лилового, жидко-бордового и яблочного. Рихард заказал в номер только вина: есть не хотелось. Одетта пришла к нему почти сразу же, в сумерках. Ее белая тень легко проскользнула в комнату. Она быстро разделась, платье со вздохом упало на кровать. Бледное обнаженное тело как античная статуя возвышалось в полумраке комнаты, которая показалась вокруг него совсем пустой. Жизнь билась в этом теле, дикая, инстинктивная жизнь. Наверху было тихо, даже слишком тихо. Терраса оставалась пустой. Послышался надсадный кашель. Потом прервался. Но Одетте сейчас было не до этого. Она села на кровать рядом с Рихардом. — Налей мне бокал, — попросила чуть хрипловатым голосом. Рихард налил почти до краев. Она пила быстро, но без жажды, почти залпом, и в то же время до странности изящно. Терпкий запах наполнил грудь своим теплом. Рихард тоже разделся. Они ничего друг другу не говорили.

***

Раздался звонок. Рихард лежал рядом, скрестив руки за головой. Он продолжал спать. Одетта вытянула руку из-под одеяла и взяла телефон. Звонил заместитель премьер-министра. Одетта взяла трубку. — Фрау Шикзаль, вы должны прибыть завтра как можно раньше. Вы знаете о катастрофе? — начал он без обиняков. — Нет, — она попыталась сделать голос менее заспанным. Было чуть за полночь. — И раньше девяти я не смогу быть в правительстве. — На премьера напала толпа… мигрантов. Полиция их не всех удержала. Ножи, пистолеты. Если с ним что-то случится… И репутация… И это все меньше чем за год до выборов! — Так мне нужно прибывать в правительство к девяти? — Да, да, как можно скорее. Будет собрание. Нужно разрешить эту ситуацию. Если герр Блюмен не удержится у власти… Только не герр Людвигер из левых!.. Одетта повесила трубку. Надела платье. Нужно было выезжать немедленно, она разбудила Рихарда. Он не стал спорить. Все было собрано, ключи сданы. Беспрерывным фоном слышался надсадный кашель Наташи. Темный силуэт Томаса показался в коридоре. «Ей плохо, нужен ее врач, нам нужно в Бамберг, — быстро проговорил он в ужасе одними губами, — ей плохо, и скорая ничего не сделает, нам нужно уехать». Он, кажется, ничего не понимал, даже то, к кому он обращается. Одетта поймала его горячую дрожащую руку. Он был напуган. «Мы едем в Мюнхен. Езжайте с нами, мы завезем вас к ее врачу. Или еще куда-то, в другую больницу. Наташа не умрёт, слышите, садитесь с нами. Мы тоже спешим». Томас словно опомнился, глаза его обрели прежнюю осмысленность и сосредоточенность, он зашел в номер и вынес на руках Наташу. Капелька запёкшейся крови застыла на ее синеватых тонких губах. Одетта ловко, по-женски поправила сбившиеся на бок волосы. Русская снова была в обмороке. Томас, как пушинку, держал ее навесу и прижимал к сердце. Сильное, искреннее чувство, преданность, светились в глазах его. Он вынес девушку к машине и бережно уложил на заднее сидение, сам устроившись рядом и положив ее голову себе на колени. — Мы что-то должны вам? — спросил он быстро, сжимая открытый кошелек, из которого только что было заплачено администратору за стойкой. Одетта закрыла кошелек и молча помотала головой. Рихард сел за руль, лицо его было странно и будто бы даже презрительно. Они тронулись.