Крестик

Она откинулась на спинку кресла. Если так и дальше пойдет, она истратит на предвыборную компанию все свое состояние. Слава Богу, хоть Наташе в последнее время лучше и ее выписали: не надо платить за лечение и место в больнице. Еще пару месяцев и выборы, решающий момент. Она, конечно, не Юлий Цезарь, в долги пока не залезла, но все же… В этом есть что-то особенное, что-то поворотное. Дело с иммигрантами закрыто, и ее должны выбрать, ибо кто, как не она, работал столько на пользу… А, собственно, кому на пользу? Формально Баварии, конечно, но больше себе. Часть незаконно прибывших депортировали, зачинщиков бунта судили, всех участников кого отправили в тюрьму, кого оштрафовали. Остальные тоже под строгим надзором полиции, система урегулирована. У герра Блюмена были отнюдь не легальные меры, теперь это вскрылось и у него нет шансов. Но Людвигер… Людвигер все еще опасен. Он не только не беднее Одетты, но и имеет могущественных покровителей. И всегда осуждал взятки, не то что герр Блюмен! А номинально Одетта ставленница последнего. Но она высказалась в репортаже предельно ясно: она не поддерживала его политику (на самом деле, она не очень-то ее и знала, ибо герр Блюмен так и не доверился ей), нельзя было сдирать бесконечные выплаты с мигрантов и предоставлять им за это права на жизнь здесь, однажды им надоест платить за такое втридорога. Тем более что все это не было известно бундестагу (или, во всяком случае, некоторой его части), а значит разрешения федерального правительства не было. Грязные делишки с грязными людишками. В прочем… Если бы не судьба и не Фридрих, она могла бы быть одной из них: без гражданства, без работы, без прав. В дверь позвонили. Потом ещё раз. Потом три раза подряд. Так делал только Рихард. Она затянула пояс тонкого персикового халата из турецкого шелка и открыла дверь. Перед ней стоял Рихард, как она и ожидала. В его руках было два больших чемодана, карие глаза сверкали, волосы, обыкновенно надушенные и ухоженные, сбились набок, от тяжелого багажа и быстро ходьбы дыхание его прерывалось и с шумом вырывалось из легких. — Что-то случилось? — она недоверчиво взглянула на его покрасневшее и полное злобы лицо. — Ты рано, я ждала тебя к десяти, как обычно. Я сама только вернулась из правительства. Что за чемоданы? Лицо его разгладилось и он даже попытался наигранно улыбнуться, но вышла скорее противная гримаса. — Меня уволили и выселили. У меня нет ни гроша в кармане, мне негде жить. — Я не заведую благотворительностью, Рихард. — Мы все найдем, все уладим… Пожалуйста, дай мне переночевать. — Какого черта тебя уволили с исполнительской должности в отделе кадров? Что ты натворил? — Ничего, это все она… Дура старая. Не знаю, что ей не понравилось. Наверное, нашла на мое место нового… Зеленые глаза его сверкнули неподдельным гневом. Одетта недоверчиво взглянула на его обыкновенно очаровательное, гладкое, мягкое лицо. — Ну что ж, заходи, Рихард. Здесь мне скрывать нечего. Тем более от тебя. Он занес чемоданы в прихожую и начал раздеваться, Одетта стояла, оперевшись о притолоку, щеки Рихарда все еще горели, влажные каштановые кудри прилипли к его коже и только чуть дёрнулись, когда он наклонился, чтобы расстегнуть свои дорогие ботинки. — Тебе надо успокоиться, иди, прими ванну, иначе я не лягу с тобой в постель, — Одетта подняла его подбородок и чуть дёрнула к себе. Рихард выпрямился. Она поцеловала его в губы и резко убрала руку. Он зашел в ванну, но не стал закрывать дверь, разделся окончательно, наполнил ее примерно до половины, вылил пены из флакона. За последние полгода он вполне освоился здесь. Теплая вода коснулась его кожи, все еще чуть загорелой после недели не Шри-Ланке, которую они провели вместе. Одетта была уже снова совсем белая, и только слабый румянец блестел на ее скулах. Она начинала медленно отцветать, хотя оставалась по-прежнему сильна и обворожительна. Для других незаметно бывает эта черта, после которой начинается постепенное убывание прежних чар внешности, наступающее рано или поздно у каждого. После операции в Париже свежесть пропала с лица и прежде казавшейся совершенно девственной, полной жизненных соков фигуры, теперь же пропадать с них стала тот тонких хрупкий шарм поздней юности, который после возвращения к работе, с новой яркостью просиял на лице ее. Словом, Одетта была хороша настолько, что никто бы не смел отрицать красоты ее, но недостаточно для себя прежней. Излишества жизни начинали сказываться на ней, и хотя здоровье находилось под пристальным вниманием врачей, они давали о себе знать, что чаще встречается у людей более старшего возраста, хотя бы после сорока. Ей же было только тридцать один. Она легла на диван. Когда-то она также лежала на диване, съежившись, свернувшись, с головной болью, совсем еще девочка, никому толком не известная, перед тем, как поехать в Берлин, а рядом хлопотала Луиза… Она давно ее не навещала. Генрих, конечно, опять подрос… Он красивый, только очень худой и тихий. Недавние истерики его прекратились, уступив место какой-то апатии и меланхолии. Кажется, маленькие дети не должны быть такими. А он все молчит и смотрит в окно или в потолок, и над бледным лицом пепельные локоны… Действительно, очень похож на Фридриха, у Луизы нет никаких сомнений. Да и какие могут быть у нее, всегда верной своему мужу, женщины, не разу не позволившей себе испытать притязание страсти, подозрения? Она же не знает, не может себе даже представить, как живет Одетта… Рихард вышел из ванны, накинув махровый халат, всегда висевший на стене в двойном экземпляре. Сел на кровать. — Чего ты ждешь? Тебе нехорошо? Одетта не ответила. Он встал и приобнял ее за плечи. — Хочешь я сделаю тебе массаж? — Не хочу, Рихард. И секса тоже. Ты был очень возбужден, ляг спать, я приду позже. — Но я пришел к тебе. — Ты не любишь меня. — Зачем эти разговоры? Одетта понимала, что он был прав. О совести было ни к чему говорить уже давно, и сейчас в частности. И о любви. Она встала и обняла его за шею, отношения с ним получились, по сути, дольше чем с другими: с Алексом, с Фридрихом и тем более с Тойфлишем. Может потому, что никто ничего друг от друга не ждет и не требует. Так было проще.

***

Одетта стояла в кабинете Лауры Вертер. Ее лицо было как всегда холодно и спокойно. — Добрый день, фрау Шикзаль. Что-то не так? — спросила фрау Вертер, ее некрасивое полноватое желтое лицо с маленькими серыми глазами и очками на носу выражало искреннее непонимание, если вообще могло что-то выражать. Одетта заметила, что оно выглядит заплаканными. — Я хотела спросить у вас по поводу моего… Знакомого. Вертер близоруко внимательно взглянула на нее, но ничего не сказала. Статс-секретарь поставила свои короткие худые пальцы на краешек стола. — По поводу герра Штраля. Фрау Вертер дернулась, так что чашка кофе, стоявшая у нее на столе закачалась. — Что вы хотите знать об этом, этом… — она сдержала перед секретарем ругательства, как видно, уже готовые хлынуть у нее из глотки. — Фрау Вертер, я просто хочу знать почему он уволен, — безэмоционально отпарировала Одетта. — Потому что он и не должен был здесь работать! — надломленный голос фрау Вертер загремел с неожиданной силой. — Я хоть и не избираюсь в премьеры Баварии, а всего лишь начальница отдела, но все-таки гордость у меня тоже есть, фрау Шикзаль, уж вы не сомневайтесь. Я этого ничтожного жиголо тут же выбросила, как последнего негодяя! Мальчишка из бордели! Я дала ему все, все, а он… Неблагодарный ублюдок! Одетта была невозмутима и это играло ей на пользу. Нельзя было показать виду, что это ее задело. — Что он сделал? — Он изменщик! Нашел себе другую дуру, видно, побогаче! Я все видела у него в телефоне, они переписывались, он перестал приходить ко мне по вечерам, только иногда. Я поменяла все ключи, я все поменяла, он больше в мое жилье и на мою работу ни ногой! Пусть катится ко всем… Только сейчас она поняла, что сказала лишнего. Но на лице Одетты не изобразилось совершенно никакой насмешки. В душе что-то противно сжалось, но тут же отпустило. Они ничем не были друг другу обязаны. Хотя это мерзко. Он спал с этой старухой, когда у него была Одетта, он спал с этой обрюзгшей вдовой, когда его ждала она… Значит и с Одеттой он не потому, что ему было приятно, а потому что так выгоднее: она наследница большого состояния и пост у нее выше… Расчетливо. Даже она сама на такое бы, наверное, не пошла, слишком низко. — Успокойтесь, фрау Вертер. Вы много ему платили? — Он жил за мой свет, его машина, квартира, одежда… — Вы получили это назад? — Почти все, я не дам ему даже прикоснуться… — В таком случае, вы в расчете. Она села на диван напротив. Скупые слезы текли по лицу женщины, делая его еще более безобразным. Жидкая прядь седых у корней волос выбилась из того залаченного на макушке пучка. — Он же из не откуда, он же был ничтожеством… Красивый мальчик из бара, официантик, а может быть и не только… — всхлипнула она после некоторого молчания. — Я дала ему нормальное существование, нормальную жизнь, в ответ он должен был только любить меня, только любить… Будь проклята та, для которой он ушел! Пусть знает, что ее он обманет точно также, как меня, пусть поплачет потом так же, как плачу я! — Такие люди неспособны любить, фрау Вертер, — примирительно вздохнула Одетта. «Как будто вы способны, заевшаяся старуха», — подумала она про себя. Она положила свою руку на ее пальцы с короткими ногтями, на которых неуместно смотрелся явно дорогой темный лак, совершенно не подходящий к ничем не примечательному серому костюму, натянутому на непропорциональную широкую фигуру. Фрау Вертер снова попробовала поверх очков заглянуть в глаза Одетты. Статс-секретарь встала, поправила длинное бордовое платье с отложным воротником. — До свидания, фрау Вертер. — До свидания, фрау Шикзаль. На душе было противно, ка будто туда вылили чан слизи. Погано. Вечером предстоят разборки. Проще было бы, если бы Рихард просто ушел, просто навсегда ушел и не появлялся. Теперь придется его выгонять, скандалить, как будто они были чем-то связаны, как будто имеют какое-то право на семейные ссоры… Принесли документы на подпись. Ничего не хотелось даже читать. Синеглазая ассистентка устало смотрела в окно, то и дело закатывая глаза. — Вы можете идти, Ангела, — не выдержав сказала Одетта. — Я сама отнесу документы. — Это моя работа, возразила Ангела без особого энтузиазма. — Сколько вам лет? — Двадцать семь. — Вы выглядите на двадцать, — Одетта посмотрела на идеальные худые ноги, чуть выгнутые назад как у балерины, на короткую юбку и точеную талию. Даже она не имела таких в лучшие годы, на вечеринке с Тойфлишем, например. — Кто вас устроил сюда? — Мой отец. Вся его автомобильная компания отойдет брату: любимчик! — Вы хотели бы владеть автомобильной компанией? — Пожалуй, что нет. — Вам можно было бы идти а модели. — Я этим и подрабатывала, когда училась в Англии. — Вам хорошо здесь платят? — Меня не волнуют деньги, у нас их достаточно. Отец говорит, нужен стаж: на всякий случай. Хотя пенсионное страхование должно будет все покрыть. Мой отец кажется старомодным, он привык работать. Я не вижу смысла корпения в таком «престижном месте», как правительство. Здесь все такие скучные и старые, прямо-таки сгнившие. Но я хотя бы могу оторваться по выходным. Одетта просмотрела последние две бумаги и поставила быстрым росчерком подписи. — Можете забирать, Ангела. Девушка взяла листы, откинула распущенные кудрявые густые волосы и пошла к двери, звонко стуча каблуками. Ни одного изъяна во внешности. Только внутри… Часы показывали шесть. Рабочий день по сути закончился еще час назад, ничего сверхурочного сегодня не было: никаких совещаний и личных просьб, никаких писем по поводу выборов в ландтаге. А герр Блюмен был слишком занят отмыванием своей запятнанной репутации, чтобы не угодить в тюрьму после окончания срока, ему было не до Одетты. Домой возвращаться не хотелось. Одетта пролистала все бумаги, лежавшие на столе. На сегодня уже ничего не осталось. Она медленно встала, надела пальто, шарф, и вышла на улицу, не застегиваясь. Ранний весенний ветер ударил ей в лицо. Немногочисленные снежные завалы короткой зимы начинали таять, расползаясь грязными кучами в слезливом свете фонарей. Мюнхен… Такой привычный и родной, она здесь уже одиннадцать лет, подумать только… В Москве она провела двадцать, первые семь из которых она толком и не помнит. Значит разница почти незаметная: пара лет, и скоро она изгладится. Здание канцелярии осталось позади, Одетта вышла на Мариенплатц, домой было в другую сторону, вдоль Английского парка за университет с извечными Шален-бруннен к Академии изящных искусств. Одетта давно не была здесь. Церковь Святого Петра и Фрауэнкирхе поражали ее когда-то своим великолепием… Русская девочка, никогда не бывавшая в Германии, в первый же свой день после приезда, в первый же час устремилась сюда, в сердце старого доброго Minga. Люди с непонятным баварским акцентом, кафе, полные запахов белых колбас, пива и брецелей, неоготический величественный фасад Новой ратуши… И голодная восхищенная девочка, так безумно стремившаяся сюда, чуть не падающая в обморок от счастья, теряющая дар речи, неуверенно изъясняющаяся еще на совсем искусственно выверенном немецком… Она писала стихи, она любила, она жила, она была предана этому городу, этой земле, этой стране! Что случилось потом, куда делось все это? Она любит Германию, да, безусловно любит, она не сможет оставить ее, не бросит ради любой другой страны, но это все как-то… Иначе, что ли. Может, она просто стала старше. Может, однажды она полюбила бы также и Россию… Но нет, это невозможно. Россию бы полюбить она все равно не смогла. В таких мыслях Одетта одиноко гуляла по городу. Вот церковь архангела Михаила с Бюргер-зааль под боком, а дальше Нептунбруннен Йозефа Вакерле в Ботаническом саду с мускулистыми грубоватыми статуями коня и молодого бога, на которые все льются и льются струи холодной воды, у Дворца правосудия… Тут и до вокзала рукой подать. Уехать бы куда-нибудь… Например, в горы, в Швейцарию, или в Италию, да, снова туда, во Флоренцию, в Сан Джованни, на узкие мощеные улицы, чтобы быть застигнутой в палящий зной между бежевых рядов домиков или на какой-нибудь пьяцца перед старинной каменной колокольней или выложенным мрамором дуомо… Да нет, не обязательно туда, хотя бы здесь, в Германии, поехать бы в тихий Ротенбург-об-дер-Таубер, пропахший средневековьем… Старый добрый Мюнхен, почему твой гордый, твой прекрасный вид не дает больше успокоения сердцу?.. Одетта возвратилась домой поздно. Медленно повернула в замке ключ, потом другой… Дверь легко открылась. В коридор вышел Рихард: во вчерашнем халате, как всегда красивый, скорее даже смазливый, улыбающийся… — Ты сегодня поздно, Одетта, я думал, ты вернешься к шести, — он умолк, увидев выражение ее лица. — Что-то случилось? — Ты все знаешь. — Даже не догадываюсь. Его карие глаза улыбались. Одетта не выдержала: — Да пошел ты… — она бросила полусапожки и зашла в спальню. — Что случилось? — Уходи прочь, из моего дома, прочь, я сказала! — Почему? — Я все знаю, я спросила у фрау Вертер! — Какое ты имела право? Это тебя не касается! — его лицо побагровело от злости, как накануне. — Ты не имел право меня обманывать! Ты… У тебя была другая! И я нужна была тебе только… Только потому что я богаче! — Даже если и так… — Но это и есть так! — Даже если и так, тебе было хорошо со мной, просто приятно. Чего ты ждала от меня в ответ? Я не был тебе обязан ничем. Тем более я бы и так оставил ее, чтобы быть больше с тобой… — Но я не могу, это… Отвратительно! — Как будто ты сама верх благочестия! — оскаблился он. — Убирайся прочь, это моя квартира, иначе тебя вышвырнут отсюда полицейские! Он стал быстро одеваться, лицо его было по-прежнему яростно, настолько разъяренным Одетта его не видела. Но юношеская миловидность превратилась в уродство. — Иди побираться на улице! Или иди себе других… Которым все равно! Во мне ее есть что-то человеческое, а ты… За кого ты держал меня? — Мне нужны были деньги! — Деньги у тебя были от фрау Вертер. — Это было иное… Она невыносима. Ты другая. — У тебя еще хватает наглости расточать мне комплименты? Он не ответил. Застегнул рубашку, в которой пришел, взял чемоданы, пошел к выходу. У самой двери обернулся. — Русская… — прошипел он. — Знай, что однажды, ты расплатишься за это дороже, чем сейчас заставляешь расплачиваться меня! Я отомщу тебе, русская, обязательно отомщу когда-нибудь, когда ты будешь счастлива! Он дернул серебристую ручку и вышел, хлопнув дверью. Одетта почувствовала, как слезы текут по ее лицу, как они заполняют ее изнутри, ненужные, старые слезы, они ни к чему сейчас, они только мешают… Но она не в силах была их остановить. Алекс… Париж… Зима… Тоже «месть, месть, месть»… Она расстегнула свое бордовое платье и рывком дернула с шеи цепочку с крестиком. Он лежал теперь на ее ладони: маленький распятый человечек с полузакрытыми веками, над которым вместо эпитафии только инициалы и затертый нимб. На обратном стороне написано «Спаси и сохрани». Как будто это кому-нибудь помогает, как будто распятый человечек может что-нибудь сделать! «Зачем тогда ты сотворил так, что я удачлива, что я добиваюсь чего хочу, что у меня есть деньги, есть положение в обществе, но нет никакого счастья? Почему ты забрал у меня все что мне дорого и кинул дешевую подделку, почему?! Власть без любви… О, я знала об этом твоем проклятье с самого начала, но я не думала, что ты действительно поступишь так… низко!» Она распахнула окно, размахнулась… Цепочка блеснула в вечернем воздухе и исчезла в темноте. Одетта опомнилась. Что-то было не так, что-то странное творилось в ее душе, она накинула пальто, бросилась к лифту, выбежала во внутренний двор… Бесполезно. Онатзнала, что это бесполезно. Но она не возвращалась, она ходила туда-обратно по узкому тротуару, она испепеляла глазами обочину… Одетта не знала, сколько прошло времени. Ей было очень холодно и, кажется, она совсем простудилась, начинало болеть горло и еще где-то в голове, за ушами. Кто-то взял ее за руку. В первую секунду она почему-то подумала, что это Рихард и хотела прогнать его. Потом подняла глаза. Это был не он. — Ты что-то ищешь Оль… Одетта? — спросил кто-то приятным ровным голосом. — Александр! — она прижалась к его груди. — Я уже не ждала, я думала, вы… ты никогда не приедешь! — Ты не это искала? — он присел и что-то сверкнуло в его большой крепкой ладони. Одетта взяла крестик и надела его обратно, благо цепочка не порвалась, а только открылась. — Я люблю тебя, Одетта. Ты будешь моей женой? — сказал он вдруг, кладя руку ей на плечо. Она в замешательстве, как ребенок, будто не понимая, посмотрела в его темные глубокие спокойные глаза. — Я тоже люблю тебя, Александр, но ты же понимаешь, что это… невозможно.