Перед бурей

В квартире было промозгло, ветер бился о стекла. Из-за похолодания весна стала похожей на осень. Обычно май в Мюнхене был довольно теплым, градусов двадцать по Цельсию, хотя и дождливым. Но в этом году он все никак не наступал. Сегодня Одетта была свободна до самого вечера. Обычно, все дни проходили вначале в душном кабинете, потом на встречах с избирателями. Члены ландтага, избранного прошлой осенью, относились к ней неплохо, они, правда, не знали ее , когда ей было двадцать пять, Одетте было стыдно за тогдашние свои речи... Она вспомнила первое запальчивое выступление в бундесрате. Герр Квелле совершил ошибку, он не должен был ее принимать. Работа оказалась сложнее и скучнее, чем казалась раньше. Много бумаг, много людей, слишком много людей, Одетта их не любила. Зато теперь дома был Александр Филиппович. Он писал заочно статьи в какие-то русские журналы, Одетта не вдавалась в его работу. Странно, что вся любовь, вся страсть, бывшая у нее тогда, в Москве, в университете прошла, осталось что-то теплое, приятное и спокойное. Какая-то свободная безмятежность, то чувство, когда ты можешь идти, куда захочешь, но тебе всегда есть, куда вернуться. Александр Филиппович много не говорил, только иногда рассказывал что-то, но много было и не нужно. Они были счастливы настолько, насколько только это было возможно, здесь не нужны были ни венчания в церкви, ни брачные договоры, ни медовые месяца, здесь было достаточно того, что они просто были вместе. Александр Филиппович обнял Одетту за плечи: — Ты давно не звонила Наташе, — мягко напомнил он. — Всего лишь неделю. В Бамберге тоже есть хорошие врачи. Александр Филиппович промолчал. — Сегодня на встрече будет Людвигер? — неожиданно спросил он. — Да, и его дружки. Это будет закрытая конференция по вопросу поставок газа в Баварии, а потом ужин у герра Рихтера. Мне кажется, в последнее время ситуация была вполне урегулирована во всей федеративной республике, не вижу смысла во встрече. Не хочу, чтобы опять обсуждали вопрос о поставках из России, мне это уже осточертело. Герр Блюмен болен, но, кажется, никого в Баварии это не смущает. Ну кончено, ведь я и Хюгель ходим вместо него всюду. Это льстит и надоедает одновременно. У Хюгеля, к слову, нет шансов. Он был из социалистической партии, потом переметнулся, не думаю, чтобы его репутация была очень хороша. И, говорят, он провалил какие-то крупные сделки. — Значит тебя волнует Людвигер? — Весьма. Я давно не была у масонов, не знаю, что там происходит. Людвигер, вроде бы, не входил в ложу. Если он войдет, его могут высоко продвинуть через нужных людей. Меня там давно не жалуют. После смерти Фрица и падения Блюмена. Ложа не хочет рисковать. — Ты можешь употребить капиталы? — Если бы! Я бы не пожалела денег. Я не беру взяток, зато давать их умею. Но те, кто за меня, и так надежны. А людям Людвигера такое предлагать слишком опасно. Александр Филиппович обнял ее крепче, она чувствовала его горячее дыхание на шее, и старалась сровнять свои сбивчивые глотки воздуха с его. Одетта почувствовала, что дрожит. — Если я проиграю, все полетит к чертям. — Ну, потом будут новые выборы. — Пять лет — это вечность. Одетта встала, чтобы прийти в себя. Сжала руки, до боли заламывая пальцы. Села обратно к Александру Филипповичу, взяла его теплую руки, впилась ногтями в ладонь. Она знала, что ему больно, но он ничего не сказал и не убрал руки. — Что мне надеть? — Черное платье. — Почему черное? — Тебе идет черный. — Мне идет синий. Я очень устала. — Быть министр-президентом Баварии будет еще тяжелее. — Тяжелее ожидания нет ничего. И тяжелее погони. Сегодня во мне совмещается и то, и другое. Они еще некоторое время сидели в молчании, Одетта не разжимала пальцы. — Уже поздно, — сказала она как бы самой себе. — Жаль, что ты не можешь проводить меня. Тебе скучно в Мюнхене. — Здесь не бывает скучно. Он поцеловал ее в лоб. — Ты хотел бы ребенка. — Это не важно, Одетта. — Но ты хотел бы! — Я люблю детей. Но тебя я люблю больше всего на свете. — Я плохая жена. У меня ни Küche, ни Kinder. Разве только Kirche иногда. Kinder у меня вообще не может быть… Она хотела что-то добавить, но словно прервала себя. Потом все же сказала: — Ты хотел бы, чтобы я забрала Генриха? — Это был бы разумный шаг. Но ты не хочешь… — Я не знаю, я ничего не знаю! Я не люблю его, я люблю тебя, но ты… Он погладил ее по волосам. — Луиза не справляется с ним, она звонила на днях и говорила, что они совсем не могут поладить! — воскликнула Одетта. — Генрих стал угрюмый и дерзкий, я не хочу, чтобы мой… сын был таким! — Для начала езжай на встречу. Потом надо будет подумать об этом. После выборов. Одетта подошла к шкафу, достала чехол с платьем, ушла в другую комнату. Ветер все еще бился о стекла. Скоро подъехал автомобиль, черные глянцевые двери мрачно сверкали в вечернем сумраке. Одетта хлопнула дверцей, и шины беззвучно заскользили по мостовым, дорога исчезала где-то под ними, тонированное стекло потекло слезами дождя. Одетта была холодно сосредоточена. Тема конференции была ей хорошо знакома, но она ощущала, как каждое слово, будто напечатанное старой пишущей машинкой, оставалось глубоко в мягкой серой гуще сознания. Она по большей части молчала, иногда это было не хуже, чем говорить. Одетта научилась понимать, где ее речи к месту. Людвигер был также надменно-серьезен, пару раз взглянул быстро в ее сторону. Он не выказывал пренебрежения к ней, в этом была его сила. Он был достойным противником. Но Одетта противников не ценила, она любила побеждать. Ужин у Рихтера представлял собой большой банкет в зале, оформленном в стиле позднего ренессанса. Одетта привыкла к роскоши, это больше не поражало ее. Людвигер держался спокойно и, кажется, был более расслаблен, чем на конференции. Его лицо было по-прежнему строго, но светло-серые глаза иногда улыбались, тонкие острые черты и пучки таких же тонких острых морщин резко выделялись в прохладном желтоватом свете. Он чем-то напомнил Одетте Яна Рудцински, только более уверенного в себе и харизматичного. Почти седые волосы чуть вились вокруг головы за ушами и, зачесанные назад, обнажали небольшую лысину, делающую лоб еще более высоким. Одетта старалась не думать о том, что таким люди охотнее верят чем ей. И небезосновательно. Она считала секунды бесконечно растянутого времени которое тяжело трепетало где-то в груди. Казалось, туда поместили солнечные часы и падение каждой песчинки гулко отдавалось где-то за ребрами. Одетта почти ничего не ела, она чувствовала, что самообладание покидает ее и рассеянно отвечала на вопросы. Странное волнение перед выборами, перед невозмутимостью Людвигера подкатывал к горлу, кровь стучала в ушах, Одетта слышала учащённое биение пульса в сосудах. Когда они вышли, дождя уже не было. Людвигера сопровождали несколько мужчин, помоложе его, и водитель. Они что-то негромко обсуждали, но, несмотря на дискуссию, лица их не выражали особых эмоций. Людвигер сощурил глаза, так что на его высоком лбу углубились две несколько несимметричные складки, он повернулся в сторону Одетты и прошел мимо, коротко попрощавшись и быстро склонив голову. Было видно, что это было ему отчего-то неприятно, но он чувствовал себя обязанным не пройти молча. Одетта только кивнула в ответ. На душе остался неприятный осадок. Она попросила высадить ее за несколько кварталов от дома, хотелось проветриться и отдохнуть от всех мыслей и подступающих страхов. Автомобиль уехал, ветер, смешанный с городской пылью, ударил в лицо, в лёгком тканевом пальто было безумно холодно, Одетта накинула на растрепавшиеся тут же волосы шарф, но не стала застегивать пуговицы. Ветер приносил какое-то странное облегчение. Это был не центральный район, почти окраина, черными контурами в ночной мгле выделялись силуэты двух иммигрантов. Между ними на мгновение блеснул огонек зажигалки и красные точки дешевых сигарет. Одетте почудилось, что это загорелось чье-то сердце. Она прошла мимо, чувствуя тошнотворный запах густого табачного дыма, это были парень и девушка, говорившие то ли по-турецки, то ли по-арабски. Было непривычно думать, что можно любить так: сидя на необсохшем от недавнего дождя бордюре, куря бумажные сигареты, в затертых темных куртках, когда некуда идти и не на что надеяться. Дома ждал Александр Филиппович, но там все было по-другому, это была часть какой-то сложной системы, часть большого недоразумения: счастливого или несчастливого. Одетта знала, что, когда она вернется, ляжет в холодную постель, почувствует тепло такого чужого-родного тела, все будет тоже просто и понятно, не нужно будет ни о чем не думать и, в сущности, ничем отличаться от двух мигрантов с сигаретами… Но сейчас она не могла не думать. И не могла сказать, было это плохо или хорошо. Она не хотела бы сидеть сейчас здесь, на улице, вдыхая запах курева с привкусом пота, но ей не хотелось и чтобы наступало утро, чтобы потом наступали выборы, только чтобы ночь длилась вечность, чтобы на середине этой вечности можно было прийти домой и, ничего не говоря, лежать, сжимая в руке другую руку и смотреть в окно на далекие, немые и надменные звезды, которые, правда, может уже взорвались и вовсе более не существуют, но все еще светят на Земле, ибо тьма оказалась медленнее времени… В баре звучала музыка и скользили малиновые и зеленые тени. Оранжевым, как неон, полыхала какая-то вывеска на английском. Одетта не любила вывески на английском. Внутри, судя по всему играл небольшой оркестр, и кто-то пел. Одетта задержалась у огромных прозрачных окон-стен. Сцена полыхала сиреневым и голубоватым, на ней у микрофона кривлялась женщина с накрученными каштановыми волосами. У нее были густые черные тени, так что глаза утопали в томном черном ореоле. Бардовое платье в пакетах обнажало верх белой гладкой груди и полные плечи с мягкими руками. Рот с плотным слоем красной помады открывался в игривой улыбке. Пожалуй, женщина была ровесницей Одетты, может быть, чуть старше — больше тридцати пяти ей быть не могло. И тут Одетта ощутила дикое, непреодолимое чувство зависти, смешанной с презрением. Ей была отвратительна эта грошовая дилетантка с низким голосом, декольте, с соблазнительной фигурой и обтянутыми широкими бедрами, в узком платье без корсета и, наверное, даже без исподнего, но она завидовала ей, завидовала на каком-то другом уровне, завидовала ее нарочитой красоте, свободной от всяких предрассудков и рамок, завидовала тому, что она могла просто петь, даже тому, как, смотря на нее, похотливо-лукаво усмехалось несколько мужчин за дальним столиком. Одетта знала, что это мираж, что существование этой певицы из дешевого бара отнюдь не так незамысловато-блистательно, что она поет здесь не от лучшей жизни, но в это самое мгновение, в эту одну секунду, долю секунды, все создание ее дышало такой своенравной, показной свободой, таким беспринципным сладострастием, что не могло не приковывать к себе и не очаровывать каким-то непостижимым образом. Стеклянная дверь открылась и несколько пьяных турок, ругаясь и смеясь, вышли из бара. Одетта поспешила уйти. Более она уже нигде не останавливалась, жалея, что отпустила машину. Икры ног защемило от быстрой ходьбы, дорога никак не кончалась, оставалось еще несколько перекрестков. Еще несколько дворов. Еще несколько домов. Наконец можно было перевести дух. Одетта сама не знала, от чего она так старалась уйти, улицы были пустынны, и она не могла сказать, что боялась преступников: в Мюнхене инцидентов всегда было мало, особенно в последнее время после судебного процесса. Ее гнало, ее угнетало нечто другое. И она не могла дать этому никакое определенное название. Нужно было только как можно быстрее обнять Александра Филипповича, потушить свет и заснуть. В холодной полутьме коридора, слабо освещенного двумя голубыми светлыми дорожками, двинулся какой-то силуэт. Одетта отступила, сдержав глухой вскрик. С бледного лица с несколькими выпуклым венами и черными прядями волос на лбу на нее смотрели два темных глаза, цвета которых сейчас нельзя было разобрать. — Frau Schicksal, ich habe auf Sie gewartet. Ich denke, wir müssen uns erklären, — проговорили тонкие губы. Пот прошиб Одетту, и черты молодого человека показались ей до умопомрачения знакомыми…