Фрау Линдхольм

Одетта молчала застыла в гостиной. Александр Филиппович появился в проеме двери, и его силуэт мягко обрисовывал теплое сияние светильников. Пахло свежезаваренным травяным чаем. Молодой мужчина безмолвно застыл рядом, словно восковая скульптура. — Кто вы? — спорила Одетта тихо. — Вы должны были бы догадаться. Если так любили его. У нее не было сил произнести это имя. — Что же вы молчите? — с жесткой насмешкой проговорил он. И Одетта знала это выражение лица, знала, но не могла поверить. — Тойфлиш? — наконец прошептала она одними губами. — Но почему?.. Как?.. Мужчина скривился. — Да, вы знали моего отца под таким именем, мое — Германн Вольский. — Русская фамилия. — Конечно. Не вижу смысла скрывать. — Но он не был русским. — Он не был немцем. Николаус Вольский. Или Николай. Не знаю, у меня никогда не было его документов. — Зачем вы пришли, Германн? — За наследством. — По завещанию все отошло мне. Причём еще довольно давно. Германн натянуто рассмеялся. — Но кем были ему вы? Любовницей? Сколько раз вы с ним переспали? Я его сын, и я хочу получить свои деньги. — Вы не получите ни цента. — Я получу все, что захочу. — Кто ваша мать? — Габриэлла Чаморро. Вам это ни о чем не скажет. — Благочестивое имя и цыганская фамилия… Испанская кровь? — В том числе. — Вы хотя бы знали вашего отца? — По рассказам матери. Фотографий у нас не было… Она была прекрасной женщиной. — Она умерла? — Да, несколько лет назад. После этого я решил найти Николая… Но узнал лишь о его смерти. И завещании, написанном на вас, фрау Шикзаль. — Я не желаю Вам верить. — Вы сами обозначили сходство. — В суде вам меня не выиграть. Я имею слишком большой вес в Баварии, а вы сын испанской цыганки, у которого нет никаких немецких документов. — Зато я могу вас заставить. Александр Филиппович подошел к Одетте и обнял ее за плечи. Взгляд его темных глаз был суров и непреклонен. Но и Вольский стоял спокойный и гордый прямо перед ними. — Я не отступлюсь, пока не получу денег. Хотя бы половину наследства. — Ни цента, — еще раз отрезала Одетта. — Вам стоит опасаться рисковать перед выборами. — Вы ничего в одиночку не сделаете. — У отца было много друзей. И они настроены против вас. Вы — причина его гибели. — Он скончался от онкологии. — Он не хотел жить. Из-за Вас. — Желаете быть софистом, но у Вас не получается, Германн, — к Одетте вполне вернулось самообладание. — Что было, то прошло. Фриц (или Николаус) давно испустил дух, не играйте на моих чувствах. Вольский стоял перед ней совсем уже бледный, вены на его лбу надулись еще сильнее. Он обдумывал новый выпад. — Друзья моего отца вам отомстят, — наконец сказал он. И, повернувшись на каблуках, пошел к двери. Его никто не остановил, он рванул дверь на себя и вышел, растворившись в темноте, как короткое страшное видение.

***

Одетта открыла дверь. На лицо падали мелкие прохладные капли и приятно холодили бледную кожу. Горничная юркнула куда-то в соседнюю комнату, коротко поздоровавшись. Луиза появилась на повороте парадной лестницы: в особняке не часто бывали гости. Ее приятное лицо изобразило улыбку, однако выглядело утомленным. — Вы знаете, зачем я здесь, — негромко сказала Одетта. — Он скучает по тебе, — ответила Луиза. Неожиданно слезы заблестели в уголках ее ясных глаз. — Я понимаю, вам очень больно. После Фридриха… От него так и нет вестей? Луиза отрицательно покачала головой. — Я бы… я бы сразу тебе сказала, — тихо и сипло заставила она себя ответить. Одетта поднялась по ступеням на площадку и обняла Луизу, ощущая, как слезы катятся на ее шею, замочив ворот рубашки. — Он занимается теперь с Биргиттой… С фрау Линдхольм. — Шведка? — Да. Мы не так давно наняли ее. — Зачем? Я предпочитала английских бонн. — Я не хочу воспитывать внука на американский манер. — Почему на американский? Британский. Или тогда уж наняли бы немку. — Ты же знаешь, с этим непросто. Я многим вынуждена была отказать. Фрау Линдхольм подходит, мне кажется, идеально. — Но поведение Генриха, судя по вашим вчерашним словам, неидеально. — Он ребенок. — Но потом он вырастет. Я могу зайти к нему? Луиза не возражала. Они поднялись до третьего этажа и, минув коридор, подошли к небольшой деревянной двери. Одетта постучала. Ручка дрогнула, и дверь медленно открылась. На пороге стояла женщина лет пятидесяти пяти. На ее строгом, гладком, чуть подернутом румянцем лице с проницательными голубыми глазами, обрамленным пышными пшеничными короткими волосами, отражались еще следы прежнего очарования. Тонкие черты всецело говорили о том, что в юности она, вероятно, была красива, во всяком случае весьма миловидна. Теперь же она сохраняла часть прежней своей приятности, однако возраст и некоторая полнота безусловно сказывались на ее внешности. — Es ist keine Zeit für 'nen Besuch, — сказала фрау Линдхольм почти без акцента, чуть только придавая согласным северной резкости. — Ihr sollt weg, Heinrich hat jetzt verdiente Pause. — Jag är Odette Schicksal, Henrys mor, — ответила Одетта по-шведски. — Vi måste prata. Detta är mycket viktigt för barnet. Фрау Линдхольм не опустила, однако, своих голубых глаз. — Du har en stark någon form av italiensk accent. Jag tycker att vi ska byta till tyska. «Если бы итальянский!» — подумала про себя Одетта и ничего не ответила. Она зашла в довольно просторное светлое помещение, богато обставленное, как впрочем, и все в доме. Генрих сидел у окна, одетый в традиционные шорты на подтяжках и рубашку с короткими рукавами. В последнее время такое можно было увидеть разве что в старых или открытках. Он не повернул голову при входе Одетты, задумчивый и острый взгляд его был направлен в прохладную небесную синеву, солнца не было видно, ибо оно еще скрывалось за другим скатом крыши, только белый след самолета сиял быстрой дерзкой чертой высоко-высоко, в самом верху окна, как будто прочерченный жестким крошащимся мелом. Одетта положила бледную тонкую руку на плечо мальчика. Он не шелохнулся, только чуть сжался. — Louise dit que je t'ai manqué, — негромко сказала Одетта. Мальчик вскинул голову, вьющиеся пепельные волосы рассыпались на его широком лбу. Зеленые глаза его блестели. — C'est vrai, maman. Одетта сжала в руки его локоны, что-то заныло в груди. Она чувствует себя виноватой, но почему?.. Фрау Линдхольм молча стояла в проеме двери. — Hab' noch nicht verstanden, warum Sie hier sind, — наконец сухо заметила она. — Я хочу забрать Генриха. — Зачем? Чему вы его научите? Кто будет им заниматься? — медленно, но резко проговорила Биргитта. — Я не хочу, чтобы она оставался здесь. Это не пойдет ему на пользу. Потом только в монастырь или… Одетта запнулась. Она не знала на самом деле, зачем сюда приехала, просто было в душе что-то не так, что-то не на месте. — Кроме вас больше нет преподавателей? — Меня не достаточно? — Я не хочу, чтобы он оставался здесь, — повторила Одетта. Фрау Линдхольм пристально посмотрела прямо в ее глаза. Затем отвела взор. — Делайте что хотите, — она чуть подняла короткие белые руки, как бы всплеснув ими, и сделала шаг по направлению к выходу. — Вы больше не хотите ничего сказать? — Вас все равно невозможно будет переубедить, — пожала она плечами. Одетта слышала, как фрау Линдхольм спускается по лестнице. В голове было пусто и дурно от этой пустоты. Она наклонилась к Генриху и поцеловала его в волосы. — Ты хочешь уехать? — спросила она, в горле пересохло. — Nej, — ответил Генрих по-шведски. Одетта не обратила на это внимание. Она почувствовала, что перед глазами все расплывается, мир сузился до одной светлой точки: зеленых глаз Генриха — и снов расширился. Одетта пару мгновений стояла, прислонившись к стене, сжимая в пальцах маленькую ручку Генриха. Пыль, Ахен, вечернее солнце… Фридрих… Что там было? Почему они там оказались? Фридрих, как она хотела увидеть его снова… Какие-то работы, труды, документы… Библиотека… Голубые глаза — вишневые глаза. Чьи глаза? Ян Рудцински… Странные разговор: история, Бог, мир… Не в смысле Frieden, скорее Welt. А может и то и другое. Ибо в чем суть Frieden тоже никто не знает. Кант говорил, мир не должен служить войне. Но если бы не было войн, существовало бы вообще понятие мира? Зачем оно было бы нужно? Да, Одетте обязательно нужно поговорить об этом с Яном… Только как? Адреса она не помнит. Разве что фасад дома. Глаза Яна чем-то напоминали глаза фрау Линдхольм, только теплее. Вообще, все в мире строилось на каких-то странных связях, какой-то символической правильности и уравновешенности, которую, однако, невозможно было никак разгадать… Ebenfalls надо было ехать в Ахен. Оставаться здесь не было сил. Одетта вышла через заднюю галерею в сад. Пространство было неощутимо-легким, прозрачным и будто бы перевернутым. Во всяком случае, ориентироваться в нем Одетта уже не могла. Какое-то безумие… Или экстаз? Или вдохновение? Она закрыла горячее лицо холодными, как лед, ладонями. И услышала музыку… Легкие движения смычка прокатывались по струнам и создавали из отдельный звуковых сочетаний нежную насвистывающую мелодию… Вначале, Одетте почудилось, что все это происходит только у нее в голове. Затем медленно, прямо по траве, минуя дорожки, она пошла на звуки музыки, вернувшись к дому… Дверь небольшой комнаты, выходящей в сад, была открыта, и из нее лились свежие, непривычные звуки. Одетта, почти теряя ускользающую реальность, приблизилась и остановилась, прислонившись к косяку. Фрау Линдхольм, чуть покачиваясь в такт мелодии, зажимала маленькими мягкими пальцами левой руки клавиши никельхарпы, водя правой смычок по струнам, светлое лицо ее было озарено каким-то необычайным сияние и чувством, необъяснимым, незнакомым Одетте, и в то же время невыразимо прекрасным, несказанно искрящемся…