Генрих

Несколько мгновений они стояли так в молчании. Вдруг фрау Линдхольм остановила мелодию, прервала ее на высокой ноте, которая еще продолжила дрожать в воздухе, и взглянула на Одетту. Ее прикрытые глаза распахнулись и странно блеснули. Казалось, что музыка была лишь сном, иллюзией и только кораблеподобный массив никельхарпы, теперь такой немой и мертвый, в руках Биргитты свидетельствовал о нежной и страстной мелодии, растворившейся в весеннем воздухе. — Зачем вы пришли сюда? — спросила фрау Линдхольм строго, голос ее глухим движением вырезал тишину. — Вы не заперли дверь. — Свежий воздух нужен моему здоровью, — влажный кашель сотряс ее грудную клетку. — Вы нездоровы? — Хроническое. С первого года, когда я приехала сюда, в Германию. Я оказалась тогда очень больна. Одетта указала на гриф никельхарпы: — Национальный инструмент? — Память, — тихо ответила Биргитта, и взгляд ее потемнел. — О чем вы играли? — Это вас, однако, не касается. — Я зашла, потому что музыка была слишком прекрасна. Как будто играли на струнах чьей-то души. — В эту мелодию моя душа умещается вполне. — Тоска по Швеции? — Для тоски всегда много поводов. — Вы хотите вернуться? — Куда?.. — фрау Линдхольм горько усмехнулась. — Мне некуда возвращаться. Всего, что у меня было, давно не существует. — И давно вы живете здесь? — Тридцать пять лет. Я приехала сюда сразу после университета. Они молчали некоторое время. — Вы так любите Швецию? — Любила. Теперь это мираж. Даже если у меня будет достаточно сил, чтобы вернуться… Это будет не то. Может быть, я обманываю себя и на самом деле не хочу обратно? Странно любить что-то тридцать лет подряд, и так это никогда не увидеть. Такая любовь обычно приводит к разочарованию. Одетта еще раз посмотрела в лицо фрау Линдхольм. Оно было также холодно, но что-то печальное, что-то живое виднелось в уголках ее глаз. — Я вам завидую, — неожиданно сказала она. Биргитта не выявила удивления, только спросила почему. — Я завидую вашей любви к родине. Завидую потому, что я никогда этого не испытаю. Я везде чужая, я вечный пилигрим. И с этим уже ничего не поделать. — Вы не любите Германию? Одетта смутилась, она понимала что сказала слишком много, но внутренняя симпатия к фрау Линдхольм, вдруг заполнившая сознание, не позволяла лгать. К тому же, в этом доме она ничего не скрывала. Если бы не герр Шикзаль, у нее до сих пор в документах значилось бы «Ольга Ланская»… — Люблю. Это единственное, кажется, что я люблю в моей жизни. И я бы очень хотела, чтобы эта любовь была таким же патриотизмом… — Фрау Шикзаль, я не могу понять вас. Позволите задать еще вопрос? — Да. — Вы не немка? — Нет. Не немка. — Я знала много немцев из разных земель, многих учила. Баварский акцент не ваш родной, это очевидно. Но и сам немецкий вам неродной… Это трудно, но можно заметить. Вы приехали сюда из-за границы, иммигрировали? — Да. Биргитта не задавала больше вопросов. — Из России, — добавила Одетта сама. Она не знала, для чего именно, просто ей очень хотелось кому-то это сказать… Над ними снова повисло молчание. — Что ж, могу сказать, что я понимаю вас. Но вы счастливее меня, если не скучаете так по родине. Завидовать должна я. Лицо Биргитты потеплело, и оно показалась Одетте неожиданно уставшим и постаревшим. — Здесь, в Германии, сгорело все, что у меня было: красота, молодость, любовь. Я потеряла их навсегда. Хотя это, конечно, вина не Германии, а моя. Я не должна была уезжать, но мне нужны были деньги, а здесь предлагали хорошую должность… Но расплачиваться всю жизнь оказалось дороже. Одетта подошла ближе, Биргитта жестом указала ей на место рядом с собой. — Я приехала потому, что любила Германию. И еще потому, что оставаться в России было невыносимо для меня, я должна была уехать… Теперь я сомневаюсь. Говорят, пыл стынет с годами, может и взгляды на жизнь меняются. — Я вначале думала, что привыкну. Но, как видно, не привыкла. Ютилась с мигрантами из Ближнего Востока (их тогда, конечно, было значительно меньше) в съемном жилье, на сквозняках, экономя на всем: на хорошей еде, теплой одежде. Это не стоило терпеть, к тому же тогда у меня еще были живы родители… и брат… Теперь никого. — Вы не замужем? — Отчего же? Замужем. Трое сыновей. Уже взрослые, конечно, все разъехались. С немецкими именами и немецкой фамилией своего отца. Я рано вышла замуж за Эмиля, почти сразу после… Но я любила одного человека. Мы должны были пожениться с ним. Но потом… Не знаю, у нас даже не было денег на свадьбу… Это была какая-то ошибка, он уехал в другой город для работы, я ревновала, отказала в предложении… Это был глупо. Да, безусловно глупо. — И вы больше никого не полюбили? Фрау Линдхольм усмехнулась: — Эмиль — хороший человек. — И все же?.. — Вы и сами знаете… Разве это возможно? А когда чувства к нему превратились в шрам, в затянувшуюся, но никогда не изглаживающуюся отметину на сердце, я уже была верной женой другого. У вас, я так понимаю, с этим сложилось иначе. — Да, но мы разведены с Фридрихом… — И вы сейчас одна? — Нет, не совсем, но мы не можем пожениться. Для этого есть много причин. — Но вы все же молоды. Сколько вам? Тридцать? Тридцать пять? — Да, тридцать… один. Фрау Линдхольм пошарила руками на столе, наконец вынула маленькую толстую книжечку. В ней лежали фотографии. Одна, пожелтевшая и с чуть запятыми краями вылетела, кружась, на стол. На ней была изображена красивая, стройная почти до истощения девушка с длинной шеей, тонкими чертами лица и завитыми золотистыми волосами, густыми и длинными, впрочем, по черно-белой картинке их цвет можно было только угадать. Взгляд двух ясных, вероятно, голубых глаз, пронзал фотокарточку. Если бы не они, Биргитту было бы сложно узнать по ней. — Простите, — смущенно улыбнулась фрау Линдхольм и убрала фотографию. — Я просто хотела открыть его… — она не договорила и, отвернувшись боком распахнула один из разворотов. — Я всегда смотрю на него, когда вспоминаю о нас, — пояснила она. Одетта сочла проявлять любопытство некорректным и не стала смотреть на «его» портрет. — Вы действительно были прекрасны… С такой внешностью можно было пойти в актрисы, в модели… — Когда это было снято, мне было шестнадцать. Еще в Швеции. Шестидесятые. Одетта улыбнулась. Биргитта несколько раз быстро моргнула, на ее голубых глазах стали заметны толстые линзы. — Поедете сейчас в Мюнхен? — Да, чтобы собрать вещи. Потом на один день в Ахен, отменю, все что можно и уеду… Мне нужно найти там одного человека. Вы живете теперь здесь? — Нет, но иногда остаюсь, если слишком поздно добираться до нашего дома в Мюнхене. После некоторой паузы фрау Линдхольм все-таки спросила: — Так что тогда с Генрихом? — Я не знаю… Вначале мне нужно поехать в Ахен… Adjö! — Adjö. Одетта быстро вышла из комнаты, миновала сад: машина ждала у ворот. — В мюнхенскую квартиру. И поскорее.

***

Одетта попыталась вспомнить, что на ней было надето в тот день, когда они встретились с Яном. Атласное платье, зеленый жакет… Вечер в Магдебурге, в дорогом отеле с подарочных открыток. Все прошло. Ничего больше не осталось, кроме пары унылых кусков ткани, которые она достала из шкафа. Это уже никому не нужно, ни-ко-му. И все же Одетта надела их. Было немного узко в талии, но, в целом, весьма неплохо. Она не доставала это платье с той самой поездки… Водитель ждал внизу. Одетта взялась было за изумрудное колье и серьги, но оставила их: это было бы лишним. Ах да, Ян говорил еще написать ему от руки… Может быть, сочинить письмо? Но доехать, конечно, быстрее… Одетта в нерешительности взяла ручку и бумагу, затем отложила, спустилась к ожидавшему ее водителю с легкой сумочкой в руках. Машина выехала на автобан и заскользила по широкой гладкой поверхности магистрали. Одетта смотрела в окно: было отчего-то грустно и спокойно. И еще очень одиноко. В сознании еще звучал разговор с Биргиттой. Восемь часов езды через Штутгарт, Мангейм и Кобленц обещали быть неизмеримо долгими… Одетта задремала, но, пожалуй, не потому, что действительно хотела спать, а потому, что есть в дороге некая негласная традиция занимать пустующее время сном. В детстве так всегда бывало в поездах. Сколько она уже не ездила в плацкарте? Постепенно запустевающему и погружающемуся в пелену бессознательности разуму было невозможно считать. Все это было давно. Очень давно. Немецкие пейзажи давно стали более знакомыми и близкими, чем русские. Облака, заволакивавшие небо, рассеялись и янтарный свет закатного солнца лился на бледное, покрытое той невинностью мечты, которая всегда возникает при невольно дремоте, резко очерченное лицо Одетты… Кое-где еще виднелись лоскутные обрывки темно-серого занавеса туч, казавшиеся почти черными, словно сгоревшими в вечернем огненном зареве, они осыпались, как пепел, будто бы падали на глухое дно сердца Одетты, и стон, словно от боли, еле слышно вырвался из самого нутра его, но некому было внять этому стону. Они приехали в Ахен около одиннадцати или двенадцати — Одетта не посмотрела на часы. — Какой адрес? — спросил водитель. — Я напишу вам после. Оставьте меня у собора, — ответила Одетта. — Если вам будут нужны деньги для заправки автомобиля или комнаты на следующие несколько часов, я переведу. И она выскользнула из машины, облаченная в черное пальто, совершенно слитое с такой же матовой складчатой чернотой неба, на котором проступили, как роса или слезы, несколько бледных звезд. Дорогу найти было несложно, через некоторое время ноги будто бы сами вспомнили, куда им идти, да здесь было и недалеко… Маленький домик стоял на прежнем своем месте, в одном их окон горел густой темно-желтый плотный цвет, рассеявшийся по контурам отороченных кружевом старых штор. Только теперь Одетта заметила, как его архитектура напоминает польскую. Интересно, было ли это сделано намеренно? Вряд ли. Может быть, Ян даже никогда не бывал в Польше. Наверное, есть в каждом человеке некое стремление к его родине, духовной родине, которое не зависит от того, там ли он совершил первый свой вздох и вообще бывал ли там, и стремление это непреодолимо, его не убьют ни расстояния, ни предрассудки, оно настолько тесто переплетено с самой оболочкой души, что умрет разве что со смертью последней… Одетта быстро пересекла маленький садик и постучала в дверь с помощью тяжелого золоченого потертого кольца, на ней висевшего. Это напоминало какую-то историю из сказки, но Одетта никак не могла вспомнить какую. Послышались негромкие шаги, они не были шаркающими, и нельзя было с уверенностью сказать, человеку какого возраста они принадлежали. Дверь медленно отворилась, на пороге стоял Ян. Он был таким же, даже морщины, которые выхватывал теплый свет небольшого тонко декорированного фонарика, висящего над дверью, казалось, располагались в точно такой же последовательности. Его сухую невысокую фигуру прикрывали бордовый жилет и рубашка, видимо, он всегда ходил так дома, а спать пока даже не собирался ложиться. — Ah, madame Chiczal, entrez, s'il vous plaît, — сказал он своим сыпучим приятным голосом и открыл дверь шире, пропуская Одетту. На его благородном лице ни отразились ни удивление, ни недовольство столь поздним визитом, только спокойная умиротворяющая улыбка приглушенно блеснула в уголках губ… Они сели в гостиной. Ян быстро, как-то незаметно заварил душистый чай и разлил его в две старые фарфоровые чашки с золотыми ручками и темно-синими райскими птицами. Вся небольшая уютная комната, в которой находился старый диван, на котором они сидели, кресло и комод с небольшим зеркалом в витой оправе, освещалась лишь несколькими слабыми светильниками под колпаками, прикрепленными к стенам. — Не желаете зажечь la cheminée? — спросил Ян. — Мне кажется, нынче ночью довольно зябко. Одетта огляделась в поисках камина и тут только поняла, что то, что она приняла за резной комод, на самом деле было очагом. Ян аккуратно разжег его, от огня тут же повеяло приятным теплом, алые и оранжевые блики заплясали на лице Одетты, подставившей успевшие замерзнуть руки потоку горячего воздуха. — Je vous attendais, madame, — негромко прервал возникшее молчание герр Рудцински. — J'étais sûr que vous viendriez. Dites-moi ce qui vous émeut.