Филантропия

— Ян, я по поводу, Генриха… Вы сами все знаете о нем. Обстановка домашнего обучения в особняке у моей свекрови не идет ему на пользу. Сейчас он занимается со шведской учительницей… Фрау Линдхольм, — Одетта взглянула на Яна. Ей показалось, что нечто странное мелькнуло в его глазах, но он не стал задавать вопросов. — Впрочем, вам это вряд ли о чем-то говорит. Я хочу, чтобы вы посмотрели на него и дали какие-нибудь советы, как человек опытный. Вы учились и в Германии, и во Франции, и позже в США, профессор с мировым именем, автор многих трудов… Kurz gesagt, образование — ваша стихия. Генрих по крови, вероятно, француз. Может быть вообще славянин. Мы не знаем. Но он вероятнее всего не немец. Может быть, ему стоит уехать из Германии и учиться за границей? Посмотреть мир, других людей, чей менталитет ему может оказаться ближе? Вы понимаете, у меня совершенно нет времени, наступают выборы… Но я хочу забрать его у Луизы. Она очень слаба и не способна следить за воспитанием мальчика, которого так любит и так балует. Герр Шикзаль, совершенно отошедший от дел в последнее время, мальчиком не занимает, а женское общество ребенку не на пользу… Ян положил руку на плечо Одетты. — Не волнуйтесь, мадам, — прервал он ее речь. — Я помню ваше письмо из Парижа… Вы были намного более резкие, смею сказать, почти жесткие и горячились, теперь это прошло. Я очень рад тому, что вы повзрослели. И ваши слова не пустые тщеславные желания. Я желаю того, чтобы ландтаг избрал вас, уверен, такой лидер Баварии необходим. А ошибки в прошлом есть у всех, Одетта, у всех. Но перейдем к нынешнему делу… Итак, вы хотите забрать Генриха, но не думаете, что сами справитесь с его воспитанием? — Одетта кивнула. — И хотите чтобы я познакомился с мальчиком, который стараниями знакомых моего темного прошлого в бедных французских кварталах теперь живет и здравствует в предместье Мюнхена? Что ж, я могу приехать. Я работаю уже несколько лет исключительно над книгами, что никак не ограничивает мои возможности покинуть Ахен. Мы можем сейчас же отправиться в Баварию вместе, если пожелаете. Мне нужно вначале познакомится с мальчиком, с маленьким «франциском», чтобы рассуждать о возможном его будущем. — Да, конечно, я это и подразумевала… — Тогда allons? — Да, завтра воскресенье… Но в понедельник мне нужно быть в правительстве, поэтому получится только на один день, не больше, хотя… Вы, конечно, может остаться с четой Шикзалей и без меня, они не откажут. Как пожелаете. — Думаю, в этом не будет необходимости. Они оставили чашечки на маленьком столике, стоявшем перед ними и спустились вниз. Машина ждала их у выхода. — Мы едем обратно? — спросил водитель, кажется, уже задремавший во время отсутствия Одетты и выглядевший довольно заспанным. — Да, но вам стоит взбодриться. Выпейте воды, — Одетта протянула ему полную бутылку из своей сумочки. Машина подалась назад и тронулась. Одетта сама не заметила как заснула. Она долго смотрела, как за окном мелькают смутные очертания холмов, поросших деревьями на фоне туманно-сизого ночного неба. Лишь изредка едкий свет фар выхватывал их полутьмы ее склоненное лицо. На нем была та недостижимая в обычной жизни печать спокойного сна, которая невольно преображает и сглаживает усталые напряженные черты. Одетта не была красива в эту минуту, но что-то давно забытое, нежное скользнуло в ее существе… Пальто упало с плеч Одетты на пол. Ян снял своё и по-отцовски бережно укрыл им молодую женщину. Они внушали друг другу тот род симпатии, которого обыкновенно остается необъяснимым, но надолго западает в память. То же самое накануне Одетта почувствовала к Биргитте. Герр Рудцински разбудил ее, когда машина плавно затормозила перед воротами особняка Шикзалей. Короткая мощная дорожка вела к изысканному и в то же время с полным отсутствием всякого излишества на фасаде дому. Одетта с трудом пыталась нащупать ускользающую после нескольких часов дремоты реальность. Она включила свет в просторном холле под лестницей. Можно было позвать Луизу или герра Шикзаля, но ей не хотелось нарочно будить хозяев. Ян молча стоял рядом, оглядывая помещение. Неожиданно загорелся свет за лестницей, и из дальних комнат в главный коридор выскользнула невысокая фигурка фрау Линдхольм, которая, по-видимому, сегодня не стала уезжать домой. На ее приятном лице ее не проявился прежний свежий румянец и потому создавалось ощущение, что ему чего-то решительно не хватает. Облитая неестественно ярким светом, противоречащим расцветающему за окном тусклому утру, мягко прикасающимся теплыми губами своими к недавно распустившимся в саду первым розам, она стояла перед ними в одной блузе и брюках, взгляд ее, более собранный и внимательный чем у Одетты, скользнул по покорно застывшему у дверей Яну. Лицо ее побледнело, казалось, еще сильнее, так что губы не отличались по цвету от кожи или же были даже синее ее. — Комнату? — спросила она негромко. Ян стоял молча, ничего не отвечая. — Вы хотите отдохнуть после дороги? — несколько смущенная в странной тишине, повисшей над ними, обратилась к нему сама Одетта. Голос ее был холоден, а от невинного блаженства на лице не осталось и следа. — Я бы выпил café, madames, — сказал после небольшой паузы Ян. — И все же я проводила бы вас на третий этаж. Биргитта, вы сможете сварить кофе, у вас есть ключ от кухни? А то фрау Майстер придет только к восьми. — Я… знаю, да, фрау Шикзаль, — Бригитта быстро пошла прочь. — Пойдемте в комнату для гостей, Ян, — Одетта стала подниматься по лестнице, не оглядываясь. Ян последовал за ней. Они некоторое время сидели на двух роскошных узорчатых креслах, стоящих по бокам от дивана. — Вы, правда, не устали? — спросила Одетта еще раз. — О нет, со мной такого не бывает. Я уже слишком стар, чтобы уставать. — Однако вы размышляете странно… Вы знакомы с Биргиттой? — Oui, peut-être. Одетта обратила свой взгляд на огромное окно с элементами витых готических рам, выходящее в сад. Пели птицы, и было необыкновенно, прекрасно тихо. — Я думаю, скоро фрау Линдхольм разбудит Генриха, и вы сможете познакомиться, — сказала она, не отрывая взгляда от розовеющих в робких лучах солнца цветущих деревьев. — Мне нужно будет уехать, да, раз уж сегодня выходной… Александр Филиппович давно напоминал… Kurz gesagt, я поеду в Бамберг. Тем более, отсюда, надеюсь, меня не будут выслеживать paparazzi. — Конечно. Вечером все обсудим. — Да-да, madame Luise будет Вам рада. И она тоже очень любит французский. Ян по-доброму усмехнулся. Биргитта принесла две чашки крепкого, свежесваренного кофе. — Для вас, meine Frau, и для вас, mein Herr. Герр Рудцински взял блюдечко. Рука его дрогнула, чуть коснувшись пальцев фрау Линдхольм. Она поспешно ушла прочь. Одетта предпочла ни о чем личном не расспрашивать. Наконец небо окончательно обрело будничную синюю окраску, в комнату вошла сама Луиза с маленьким Генрихом, одетым по моде, напоминающей начало двадцатого века. Ян поцеловал руку хозяйки. Увядшее великолепие ее невыразимо подходило к общей атмосфере дома, утра, этой встречи… — Почему не вышла Биргитта, думаю, Ян хотел бы с ней поговорить лично? — спросила Одетта, и в выражении ее скользнуло какое-то патрицианское высокомерие. — Она говорит, что ей нездоровится. Не сможет выйти из своей комнаты до обеда, — спокойно пояснила Луиза. — Но это ее работа. Вы совершенный ребенок, Frau Schicksal, не верьте… — Одетта хотела сказать слугам, но не сказала. В конце-концов Биргитта была скорее гувернанткой. Луиза не возражала. Ее покрытое сетью тонких морщин благородное лицо, окруженное густыми собранными сзади седыми волосами, осенила легкая улыбка, или, вероятно, тень улыбки. Генрих неподвижно застыл рядом. — Вы историк, monsieur? Я читала о ваших трудах, — любезно начала разговор Луиза. — C'est comme ça, madame. Меня пригласила Одетта, полагаю, вам известно зачем… Одетта не вслушивалась в неспешно развивающуюся беседу. — Господа, мне кажется, я здесь не столь нужна и могу уйти. Мне необходимо съездить сегодня в Бамберг, — заметила она после очередной вежливой реплики Луизы. — Да, конечно, Одетта, не волнуйся. Ты будешь к обеду или к ужину? — Скорее к ужину. Она встала, попрощалась, погладила по голове Генриха. Он поднял на нее свои зелёные глаза и вновь молча опустил их. Одетта быстро сбежала по лестнице и села в ожидавшую ее машину. Через пару часов они уже были на месте. Небогатый квартал города: в Германии теперь много таких — здесь исчезают исторические постройки центра, не слышно шума Регница, не видно романских шпилей собора тринадцатого века со знаменитым всадником. На первых этажах светятся неоновые вывески заведений стрит-фуда, то и дело на дорогой автомобиль косятся эмигранты с Ближнего Востока: легко одетые дети, покрытые женщины, смуглые парни, за спиной, правда, ехал кто-то еще: Одетта слышала шорох асфальта под колесами. Вот и нужный адрес: плохо окрашенный незакрытый подъезд, лестница на второй этаж. Интересно, когда этот дом был построен, может быть еще до войны, ведь Бамберг почти не пострадал, да и после не вошел в восточную Германию под контролем Советского союза… Наверное, постройка довольно старая, но не слишком: памятником архитектуры не назовешь. Много дверей… Вот нужная квартира. Внизу послышались еще чьи-то шаги. Одетте не хотелось встречаться одной в коридоре с соседями, и она поспешила нажать на звонок. Открыл Томас. На его лице проскользнула натянутая улыбка, но он не смог ее удержать надолго. Одетта помрачнела и, притворив дверь, прошла в комнату. На кровати лежала Наташа: бледная, почти такая же как тогда, на Рюгене, только на лице уже следы не недавней ломки, а чего-то другого: слабости, бессилия, причины чего нельзя было точно установить: большое количество лекарство, необратимые изменения сердца, легких, печени, пережитый период депрессии… Она села, вцепившись в смятые простыни, взглянула на Одетту, как будто вначале не узнав. Потом глаза ее слабо сверкнули улыбкой. — Ну что, как вы, Наташа? Давно не навещала вас, извините, слишком много дел перед выборами. — Да-да, точно еще же выборы, — прошептала Наташа. — Конечно, да, я понимаю, вам и сейчас не стоило, после лечения мне, правда, совсем хорошо. — Но это, увы, так не выглядит… У вас не было… никаких проблем после курса? — Хотите сказать, не употребляла ли я снова? — напряглась Наташа. — Я больная, но не сумасшедшая, я не хочу умирать! Одетта кивнула. Она, впрочем, и не возлагала чрезмерных надежд на лечение в Мюнхене, хотя оно и было довольно дорогостоящим. Здесь вряд ли что-то еще можно было сделать… — Я могу дать вам денег, на лекарства, аренду, хорошее питание. Взяла с собой наличные. Не в долг, по-дружески. Вам это сейчас нужно. Наташа стала отказываться, потом обессиленно упала на подушки. Томас сел на край постели и стал гладить ее по волосам. В дверь постучали. Потом еще раз и еще. — Я открою, — сказала Одетта и направилась к выходу. Там стояло несколько человек с микрофонами. Она едва сдержала себя, чтобы не закатить глаза. — Что вам нужно, geehrte Damen und Herren? — раздраженно спросила она. — Na's ist klar! Könnten Sie bitte erzählen über ihre… — Ist's Wohltätigkeit? — Philanthropie? — Aus welchen Gründen? — Sind sie bekannt mit?.. Журналистов было не очень много, меньше, чем бывает обычно, однако вопросы сыпались градом. Наташа застонала. В коридор выбежал Томас. — Что здесь происходит? Ей нельзя волноваться, Одетта! Откуда эти люди? Пресса? Зачем? Одетта успела только пожать плечами. Гомон нарастал, папарацци переступили порог. — Это частная собственность! — взвился Томас. Завязалась перепалка с вошедшими. Крики и вопросы сбивали с толку, Одетта отошла к стене, пытаясь насколько это возможно вежливо выпроводить странную компанию… Откуда они могли узнать? И почему ведут себя настолько нагло? Вдруг, словно призрак, укутанная в простыни, в дверях комнаты появилась Наташа. Она была еще бледнее прежнего и было видно, что эти несколько шагов наполнили все ее существо непреодолимой болью. Ее лицо было страшно. Она истерически застонала, захлебываясь сиплыми звуками, выходящими из ее горла. Кажется, реальность медленно ускользала от нее. Она бросилась к Одетте, но остановилось в полуметре, тяжело дыша. — Так вот зачем ты приехала!.. — прошипела она странным, почти чужим голосом. — Помогаешь обездоленным, да? И потом пишешь в газетенках, какая ты хорошая! А мне плохо, а я умираю, мне прописали покой, слышишь! Как ты могла? Она зашлась диким кашлем до потери сознания, как тогда, когда Рихард отвозил их в Баварию. — Ты не в себе, Наташа! — Одетта подхватила ее под руки, во взгляде больной не оставалось рассудка, только дикая мука и отчаянье. — Отойди! — Томас ловко и бережно перехватил девушку, оттолкнув Одетту. — Уходи, ей очень плохо, разве не видишь? Все уходите! Он зашел в комнату и мягко положил Наташу обратно на кровать. Журналисты на минуту затихли. Воцарилась мертвая тишина, сквозь которую было слышно только хрипы в груди больной. Затем снова начался гул, вопросы, теперь уже более острые, с нападками. Одетта попыталась проскользнуть в комнату, но встретилась глазами с Томасом. Он склонился над лежавшей в обмороке Наташей, его крупные белки налились кровью. — Я. Сказал. Уходи. И не возвращайся. К. Нам. Больше. Нам такая дружба не нужна. И деньги твои не нужны. Нам не нужно ваше правительство, ваша Германии, мы просто хотим жить! Одетта попятилась, потом бросилась сквозь столпившихся журналистов, не помня себя сбежала по лестнице, слыша наверху многочисленные шаги и крики. У подъезда ждал водитель. — Быстрее, — скомандовала она, и машина повернула на соседнюю улицу.