Выборы

Они сидели в маленьком кафе на окраине Баден-Бадена. Вечерний воздух северного Шварцвальда просачивался сквозь окно и приятно охлаждал лицо. Над городом высился шпиль Коллегиальной церкви. Было тихо, слышно было, как ветер пел в деревьях, чьи ветви касались окон. Это были отцветшие в начале мая яблони. — Я думаю, что все провалиться. Большинство голосов у этих ста девяноста пяти из своих избирательных кругов и административных регионов мне не набрать, это безумие. Тем более тот случай раструбили по всем газетам, по всем новостным сайтам! И кто только позаботился об этом?! — Не думаю, чтобы все настолько верили прессе. К тому же у тебя есть поддержка в их кругах. — Проклятые выборы, проклятые журналисты! — Ты ведешь себя несерьезно. — Я знаю, но я в отчаянье! Эти люди, эти делегаты… Они же совсем не знают меня: в большинстве только то, что обо мне пишут и говорят. А пишут и говорят теперь, что я пошла против обещаний, данных во время кампании! Я говорила о депортации нелегальных эмигрантов и о выдаче гражданства оставшимся, обещала поднять эти вопросы на бундесрате! А в итоге ничего не сделано, на последний федеральный совет я вообще не приехала, потому что была совершена разбита, да и еще и эта история: неудачная попытка навязанной помощи каким-то наркоманам… — Никто не знал, что все так обернется, Одетта. И про то, что, хотя Блюмен не отошел официально от дел, передавая власть президенту ландтага, но стал совсем плох и свалил все на вас и на министров — тоже. Хорошо хоть что-то остается незыблемым: срок полномочий, система пятидесяти девяти месяцев ландтага… А впрочем, некоторые перемены и на пользу. Если бы не изменили закон о том, что можно избираться только сорока лет, на то, что можно и с тридцати пяти, ты бы вообще осталась сейчас в стороне. — Ты оптимист. — Иначе бывает слишком тяжело жить. — Если бы выборы проводились в марте, как раньше, всей этой истории бы не случилось. — Я не буду спорить, Одетта. Тебе надо расслабиться. Все равно уже ничего не изменить. Через пару дней мы узнаем официальные результаты. — А предварительные уже завтра… Мне кажется, я умру, когда их получу. Мне не хочется в Мюнхен… Ян Рудцински остался у нас уже на неделю, я не имею ничего против, но нужно что-то решать… Мне оказалось некогда с ним поговорить, а Луиза ведет себя просто безответственно! И у них еще какая-то непонятная история с Биргиттой, которую все быстро замяли и совершенно не объясняют! — Одетта, успокойся. Мы и так приехали сюда всего лишь на несколько часов. Сходим на источники? — А если нас узнают? — Не думаю, что туристы в Баден-Вюртемберге так интересуются кандидатом в премьеры Баварии, тем более и их сейчас там уже мало. — Я не люблю подобные заведения. — И все-таки это курорт, давай хотя бы погуляем, — Александр Филиппович поцеловал ее в волосы и попросил счет. Они вышли, и свежий воздух, уже пахнущий летом, заполнил легкие. Закат пламенно догорал где-то за Хоэнбаденом, чьи мощные полуразрушенные стены, правда, отсюда не были видны. — Точно не хочешь на часок снять люкс в Фридрихсбадене? — уточнил еще раз Александр Филиппович. — Потом тогда уже поедем домой. — Мне кажется, Каракалла Термы были бы получше. — Ты же не любишь новоделы? Одетта посмотрела на перетекающий в ночь теплый вечер, на неспешно шагающих по другой стороне улицы прохожих, на огромного рыжего кота, растянувшегося у чьего-то порога и то сжимающего, то разжимающего кипенно-белые лапы, на горшки с геранью, свесившиеся с маленького чугунного балкона… Во всем было умиротворение и особый, неторопливый покой. Бавария, Мюнхен, ландтаг, выборы, волнения, казались, потерянными в какой-то другой жизни, на противоположном конце земли, может быть, вообще оставленным в далеком старом сне, вовсе не связанными с Одеттой, каким-то чужими и мелочными., ничего не стоящими. — Да, но я хочу развеяться. Пойдем, я читала, там неплохие сауны. Они спустились по Зойфцералее до входа в термы. На ресепшене их встретила приятная молодая немка с гладко зачесанными назад волосами. — Мы можем снять на час небольшой бассейн и сауну с зоной для отдыха? — без обиняков осведомилась Одетта. — Да, конечно, вам повезло, у нас сейчас почти нет посетителей и все свободно, — девушка улыбнулась. — На кого заказ? — Фрау Шикзаль, Одетта Шикзаль. — Шикзаль? Вы случайно не родственница той… которая баллотируется на премьера Баварии? — Нет, просто так забавно вышло, что мы полные тезки. — Ясно, извините. Вот ключи. Проходите налево. — Благодарю.

***

— Ты здесь уже три часа, Одетта, а разговариваем мы об одном и том же. Не уверен, что вам вообще следует здесь сейчас находиться. — Вчера мне удалось на время успокоиться. Но одно дело в Бадене, а другое дело здесь. Я проснулась, кажется, уже в холодном поту… Так что, вы все-таки уезжаете и оставляете Генриха у нас? — Конечно. Думаю, вы и сами не рассчитывали, что я его куда-то заберу, он совсем мал. Но лучше, чтобы он пошел в школу со сверстниками, как и требуют законы. Что-то можно предпринимать только после окончания начальных классов, пока это бесполезно. Вы говорили мне о Франции — не уверен, что это хорошая идея с точки зрения уровня образования. Престижные заведения есть и там, но я бы советовал Великобританию — и язык, и перспективы. Высшее, возможно, в Кембридже, Оксфорде или что-нибудь в США… Но об этом слишком, слишком рано говорить, просто смешно! У Генриха будут свои склонности, свои желания и способности. Пока пусть учиться с другими детьми, пусть привыкает к обществу, к ровесникам в родной стране. Тем более и у нас весьма достойное обучение: одна из лучших систем в мире. — Да-да, конечно, я все понимаю, вы абсолютно правы, Ян. — Я брал билет до Ахена на завтра. Тогда могу обменять его и поехать сегодняшним вечерним поездом. Я и так вас слишком утруждаю. — Нет, что вы… — Но, полагаю, мы все обсудили, madame. — Нет, не стоит, правда, езжайте завтра… Вы же будете нас еще навещать? — Да, полагаю что да. Может быть, несколько раз в год, как скажете. Думаю, это будет полезно… Ну, adieu! Прощание и так слишком затянулось, а мы, я надеюсь, скоро увидимся! Ян коротко наклонил голову и вышел. Одетта осталась одна в гостиной, время тянулось невыносимо медленно. Зашел герр Шикзаль с газетой. — О, Одетта, простите, не буду вас беспокоить. — Нет, что вы, садитесь. — Вы хорошо себя чувствуете? — Да, просто нервы… — После того, как ушел Фридрих, тут у всех одни сплошные нервы: у Луизы, у Генриха… Думал — отойду от дел, заживу спокойно… — А я думала, получу это поддельное гражданство и стану, скажем, канцлером. А в итоге пытаюсь уверить себя в том, что смогу когда-нибудь стать премьер-министром… — Самой большой федеральной земли Германии, — закончил за нее свекр. — Одетта, вы до абсурда не умеете ценить свою фортуну. То, что нам вообще удалось когда-то провернуть эту аферу, — уже чудо. После нее я сам чувствовал себя каким-то джентльменом удачи! Может, игра и не стоила свеч, не знаю… Но я был моложе и почему-то согласился на такое безумство по просьбе влюбленного сына… У всего есть своя цель, свой смысл. Мне не о чем жалеть в своей жизни, надеюсь, что вам тоже. В любом случае, даже если вы проиграете на выборах, у вас все впереди: сколько возможностей! В свои тридцать я только женился, начал входить в курс дел своего отца и даже не знал вкус жизни. Вы уже через многое прошли и через многое еще пройдете. — Ваши слова успокаивают. — Я рад. — Тогда… Я поеду. Приду завтра, чтобы попрощаться с герром Рудцински. С Бригиттой все в порядке, она ведь была больна? — Да, она сейчас внизу, у себя. — Отлично. — Удачи, Одетта. Мы с нетерпением ждем новостей и верим в вас. Она спустилась в сад. Биргитта играла на никельхарпе. — Вам что-то нужно, фрау Шикзаль? — подняла фрау Линдхольм свои голубые глаза. Одетта хотела спросить про Яна, но промолчала. — Нет, просто снова заслушалась вашей игрой. — Присаживайтесь, если хотите. — Нет-нет, не сегодня, меня уже ждет машина. — Хорошо. Lycka till! Солнце на минуту со всей силой ударило ей в лицо и скрылось за тонированными стеклами. Одетта попросила высадить ее у Максимилиансанлаген на берегу Изара. Быстрыми шагами пересекая парк, она дошла до Ангела мира, возносящего распахнутые бронзовые крылья над городом. Раньше, когда она еще молилась, Бог всегда исполнял ее желания. Или просто она просила о том, что не могло не сбыться. Поднявшись на трассу, она приблизилась к колонне, но в горле не было слов. Над городом стали сгущаться облака, заполняя небо длинными складками серой пелены. Как одежды огромных призраки, тучи шествовали над далекой золотистой фигурой… Одетта достала телефон. Звук был отключён, но на экране высвечивались пропущенные звонки. Она увидела еще один: от Хюгеля, чувствуя, как темнеет перед глазами. Он не мог звонить просто так. Одетта взяла трубку. — Что-то случилось, фрау Шикзаль, вы не отвечали? Вы уже все знаете? — Нет. — Сто три голоса за Людвигера. Одетта бросила трубку. Стала тяжело дышать. На мгновение, она подумала, что сейчас умрет. Она тысячу раз продумывала этот исход и все же не могла в него поверить. Она всегда выигрывала с первого раза. Это был крах растраченной удачи, крах всего. Одетта не чувствовала тела, она прошла несколько шагов, пошатнулась, потом еще несколько… — Kommen Sie zurecht? — спросил кто-то из прохожих. Одетта не повернула головы. Она спустилась обратно в парк и пошла к реке, медленно, потом быстро, ощущая, как дыхание не умещается в груди и не имея возможности ничего с этим делать. Слезы, которые она не могла проглотить, текли по ее бледному лицу: в горле стоял огромный комок. Пройдя через короткий мост, она вышла к Изару. На берегу стояла небольшая скамья с видом на густую темно-серую воду. Одетта бессильно опустилась на нее, чувствуя, как подкашиваются ноги. Тоска, отчаяние, беспомощность больно ударили в грудь, она содрогнулась, ощущая дикие оглушительные удары сердца в груди. Дрожь начала колотить все тело… Одетта отпустила мысли, отпустила чувства, и они стали течь не сквозь, а как-то поверх нее: неосязаемые, бесцветные, безвкусные. Постепенно озноб прошел, все стало спокойно. Мерное тепло залило неподвижные конечности. Слезы высохли, стягивая кожу. В щелке полузакрытых глаз осталась только полоса реки и пульсация опустевшей оболочки сознания…