Время

— Знаешь, я заметила, что в последнее время совсем перестала волноваться, — Одетта стояла обнаженная перед зеркалом, расчесывая волосы. — Вообще я как-то по-другому стала относится к жизни. Все-таки возраст — сорок лет! — Тебе тридцать пять. — Не мне, Оле Ланской. Одетте Шикзаль сорок. — Обычно все любят занижать эти цифры. — Я привыкла к тому, что из-за них меня не воспринимают всерьез. Одно дело — просто жизнь, другое — политика. — Кстати, как дела в партии? — Если в следующем апреле Людвигера переизберут, мы рассчитываем на коалицию с левыми. — Демократы и социалисты? — Ну, почему социалисты? Конечно, с национализацией отраслей экономики и убежищами для иммигрантов они перегибают, но у них есть и близость с зелеными, и хорошие идеи: повышение зарплат, разоружение… — В большинстве довольно нереализуемые, по-моему. Они не пробьются до больших постов, ты же понимаешь. Подобные идеи противоречат вашему правоцентризму. — Но с социал-демократами уживались же как-то… — Они потеряли теперь прошлое значение. Правительство за вами, христиан-демократами, зачем сомнительные союзники? Прошлые коалиции обычно разваливались не при радужных обстоятельствах… — Политика это по моей части. Мы пытаемся наладить отношения с Востоком, а там консервативных католиков с либеральным уклоном не жалуют. За последние пару лет дела наших дипломатов в России пошли в гору. Возможно, я мы даже соберемся нанести визит Светлицкому, он же приезжал к Штихену. — Только результатов этого приезда особенно не было. — Для кого как… Мы там встретились… — Так ты собираешься в этом году участвовать в кампании? — Конечно. Думаю, что союз теперь будет продвигать меня более активно. И левые чуть успокоятся. — Но Людвигер хороший премьер-министр. — Безусловно. Однако дело не всегда в этом. И часть населения все-таки недовольна его решениями насчет инвестиций в промышленность: говорит, что за экологию, а сам строит фабрики… ну и попустительствами касательно беженцев… У нас закрываются спортзалы, закрываются рестораны, чтобы им было где спать. А что остается нам, немцам? — Сказала она по-русски… — У меня только одно гражданство. Тем более за почти пять лет жизни здесь ты все еще толком не выучил немецкий! — Ладно-ладно, не горячись. Говоришь, что не волнуешься, а все-таки возбуждена, — Александр Филиппович подошел сзади и обнял ее, целуя в волосы. — Хватит, я сегодня еду к Луизе: приедет Ян, он написал в письме. Надо будет успеть проводить его до встречи с Людвигером. — Ты не говорила, что у вас будет конференция. В воскресенье. — Это скорее частное. Вассерманн хочет, чтобы мы обсудили сложившуюся ситуацию. — Четыре года назад ты бы не поверила, что так спокойно будешь говорит о своем опаснейшем сопернике на ближайшее время: до новых выборов. — Не преувеличивай! Если он опять выиграет, то я, правда, отстану от этой должности и еще глубже займусь делами партии. А дальше — видно будет. Может, получу что-нибудь в масштабах всей Bundesrepublik. — А если выиграешь?.. — Мы бросим мороку с левыми, у союза будут канцлер плюс премьер-министр Баварии в кармане… Станем продвигать свои идеи здесь, поотменяем какие-нибудь реформы… Смеясь, Одетта поцеловала Александра Филипповича. За окном стояла осень, ветер играл листьями, лавируя между черепичных крыш, попадающих в тон с алой листвой. Одевшись, Одетта вышла на улицу. Машина должна была подъехать к Одеонсплатц… Одетта любила октябрьское время: в Мюнхене было довольно дождливо, но еще не холодно, улицы были усыпаны золотистыми листьями, чей пряный запах прекрасно сочетался с ароматом свежей выпечки и кофе из кондитерских. Конечно, это было и время Октоберфеста, отмечавшегося здесь с особыми яркостью и размахом. Мимо проносились велосипедисты, Одетта так и не смогла искренне полюбить этот способ передвижения за все годы пребывания в Германии, но наличие специальных дорожек спасало ситуацию. Вот уже показался значок ближайшей станции U-Bahn'a. Найдя глазами нужную машину, Одетта открыла дверцу, и по длинным аллеями со склоненными над дорогой багряными ветвями они заскользили в пригород. Все здесь напоминало старую добрую сказку из детства, не хватало только пледа, какао и стука вечернего дождя за окном. И так каждый год… Подумать только! Наверное, сейчас она может назвать себя счастливой… В конце ряда особняков за высокими каменными заборами показался родной дом Шикзалей. Одетта достала ключи и зашла через маленькую калитку, которая обычно использовалась прислугой: горничными, кухаркой фрау Майстер и Биргиттой. Она вела на небольшую посыпанную гравием дорожку, ведущую не к парадному крыльцу, а в сад, где располагался вход в «служебные» помещения. Одетта прошла в самую глубь аллей: до сюда редко добирался садовник и лоск аккуратно подстриженных деревьев и кустарников не проникал в эти места: они здесь росли свободно и буйно. Высохшие розы все еще меланхолически выделялись на фоне сухих бурых веток и шипов. Вдоль стены вился плющ и несколько толстых лоз с плотной корой. Одетта прислонилась к ограде и почувствовала, как к ее лицу прикасается холодный, чуть прелый воздух. Щемяще-синее небо с несколькими облаками, загородившими солнце, дохнуло ей в лицо… Она не помнила, сколько простояла так… Вдалеке послышались чьи-то шаги. Присмотревшись, за оскудевшей листвой Одетта увидела хрупкий силуэт Луизы в костюме, чем-то напоминающем одежду наездников первой половины двадцатого века. Кажется, осень придавала ей силы. Через пару лет ей должно было исполниться семьдесят. Одетта надеялась, что, не смотря на слабое здоровье свекрови, это произойдет. — Luise, grüß Gott! — быстрыми шагами Одетта подошла к пожилой женщине. — Прекрасно выглядите сегодня! Хорошая октябрьская погода вам на пользу. Луиза тепло улыбнулась. — Ты знаешь, этот год в принципе отличный. Генрих начал свой третий класс со сплошных единиц! Я так рада видеть, как твой сын растет… — Вы хотите еще погулять, или пойдем в дом? — Я в саду уже около часа, думаю, нужно выпить что-нибудь теплое, желательно с лимоном или имбирем, я только что оправилась от очередного кашля. — А как ваше сердце? — Герр Ленцбаум говорит, что все стабильно, без обострений, опасаться нечего. — Я очень рада. Вы отправили Конрада за Яном на вокзал? — Да, конечно, они должны приехать в ближайшее время. Женщины поднялись наверх. В гостиной у окна сидел Генрих, читая Робинзона Крузо на английском. Его нежное печальное лицо за последние пару лет стало действительно красивым. — Mom, — он подошел к Одетте, обнимая ее. — I've missed you so much… Why didn't you come last week? — I had too many things to do, but you called me, that should be enough, dear. Луиза послала за чаем. — Ты доволен учебой? — Она легкая. Я не понимаю, почему мы начали английский с нуля. — Не все знают его с детства, Schatz. — Мне сказали, что в гимназии будет латынь или древнегреческий. Я хочу начать учить их сейчас. — Думаю, лучше заняться итальянским или китайским, это полезнее. — Но я не хочу учить китайский. — Обсудим это, когда закончишь заниматься шведским с Биргиттой. Луиза, она же уходит в конце этого учебного года, да? — Да, она сказал, что будет работать со шведско-немецкими переводчиками. Генрих уже слишком взрослый. Принесли чаю и свежего тыквенного пирога. Приехал Ян. Одетта попросила прийти фрау Линдхольм, чтобы забрать Генриха, потом передумала. Так они и остались сидеть впятером: Одетта, Луиза, Ян, Биргитта и Генрих. Герр Шикзаль отдыхал в своей комнате, было слышно, как там играют старые патефонные пластинки. — Я не думал, что вы все так соберитесь, господа, — прервал молчании Ян, отхлебнув немного горячего чаю. — Может, это и хорошо. За эти четыре с половиной года мы все стали хорошими друзьями. Мне даже не хочется говорить то, что я собирался сказать. Сегодня я приехал не чтобы позаниматься историей или философией с Генрихом, я приехал попрощаться. Я, правда, больше не смогу прийти. Мне семьдесят пять и… в последний год мне очень тяжело выходить или выезжать куда-то… И это, к сожалению, подтверждено словами врачей… Верю, что мы еще встретимся, но, увы, не в этом гостеприимном доме. Я всегда буду рад вам у себя, в Ахене. Одетта знает адрес. Он тяжело вздохнул и умолк, заглядывая в лица собеседников. — Жаль, Ян, очень жаль… Наш тесный круг, сложившийся за последние годы постепенно разрывается: сначала вы, потом фрау Линдхольм, — покачала головой Одетта. — Вы должны остаться на обед. Продлим эту встречу хоть ненадолго. Биргитта все-таки увела Генриха. Лицо ее было полно глубокой и тяжелой печали. Пошел мелкий холодный дождь. За обедом разговаривали не много, Одетте нужно было скоро уходить, чтобы успеть переодеться до встречи с Людвигером. Ян поцеловал ее руку и сел в машину. В дверях стояла Луиза, прижимая к себе Генриха, и махала вслед, как в каком-нибудь черно-белом фильме. Одетта поднялась обратно в гостиную, чтобы забрать сумочку. Там у большого окна, выходящего на дорогу, стояла фрау Линдхольм. В глазах ее стояли слезы, которые отчего-то не вытекали, а просто замерли над ресницами и замутняли обыкновенно ясный взгляд. — Ты его знала прежде, Биргитта? — впервые за все эти годы все-таки спросила Одетта. Биргитта молча кивнула. — Вы работали вместе? — Помнишь ту фотокарточку, которая выпала из альбома? — Это был он? — Да. — Вы говорили об этом? Он ведь узнал тебя. Вы так любили друг друга… — Потому что бывает, когда уже слишком поздно. — Нет, неправда, ты должна приехать к нему, написать письмо, я не знаю… Я понимаю, ты замужем, но хотя бы просто остаться с ним друзьями и ни о чем более не жалеть… — Я ничего не должна, Одетта. Ни встречаться с ним, ни приезжать в Швецию. Это одно и то же. Прошлое остается в прошлом. För sent. И она вышла из комнаты, но Одетта видела, как слезы катятся по ее побледневшим щекам. För sent. Varför finns dessa ord? Вечер нагнал Одетту в весьма смешанных чувствах. На встрече, назначенной в VIP-зале дорогого ресторана, она мало разговаривала, много слушала Людвигера, маленькими глотками пила горьковатый Martini… Премьер-министр, казалось, напротив был в хорошем расположении духа, рассказывал о планах левых, о визите в Москву, запланированном на январь: — Пишут, что зимой в России очень холодно и много снега, больше чем у нас. — Ты никогда не был в России? — некоторое время назад они перешли на «ты». — Нет. Und du? — Несколько раз. — Тебе понравилось? — В Германии красивее. И я не очень люблю саму Москву, провинциальные русские города приятнее. — Мы вряд ли поедем в провинциальные города. — И в Санкт-Петербург не съездим? Там хорошая архитектура. — Думаю, что нет. Но все зависит от Светлицкого. Серьезная беседа дальше не клеилась. Одетта заказала себе второй коктейль. Они все время переходили на какие-то смежные темы, иногда смеялись, иногда спорили… — Это хороший вечер, Одетта. Я думал, будет более формальная обстановка. — Я тоже… Уже за полночь… Мне кажется, я чуть-чуть пьяна. Так не хочется ехать домой… — Поехали ко мне. — Нет, это несерьезно. — Почему? — Ты женат. — Мы не живем вместе. В последние время это просто прикрытие для публики. Одетта ничего не ответила. — Автомобиль ждет у входа. Поедем? Она посмотрела в его глаза: холодные, прозрачные, спокойные. Одетта не знала, зачем она это делает, зачем садиться к нему в машину, зачем едет в его дом, раздевается перед ним, ложится в его постель. В комнате пахло осенью. Было приятно, хотя и не должно было быть. Третьей сквозь окно вошла ночь и легла рядом, на согретое их телами одеяло. Страсти было немного, но достаточно для того, чтобы этим удовлетвориться. Одетта долго не могла заснуть. Она смотрела на незнакомое ей окно, с незнакомыми шторами, на капли дождя, повисшие на раме, на черный силуэт люстры на потолке. Мерно тикали далекие настенные часы. Людвигер спал. Дождь прекратился. А время все шло и шло.