Возлюби ближнего своего

      Сегодня Людвигер был весь день в канцелярии, хотя никаких особых собраний или важных дел не намечалось. Где-то за стенами шелестел остатками листьев Хофгартен, а в кабинете было жарко и душно. Подумать только, сколько лет Одетта уже работает здесь, в правительстве. Немного жаль, что она лишилась должности статс-секретаря, однако, как представитель земельного ведомства, хотя бы сохранила за собой место в бундесрате. Поездки в Берлин стали хорошей традицией, к тому же на Klingelhöferstraße находилась и штаб-квартира союза. В эту пятницу она снова должна была ехать в столицу. А пока — еще три дня за монотонной работой: подготовкой постановлений правительства…       Допивая горький черный кофе, чтобы взбодриться, Одетта отправляла очередное письмо замминистру внутренних дел с требованиями премьера. Утром Людвигер заказал ей такси, на котором она доехала прямо до канцелярии, так что у себя в квартире после этой ночи Одетта еще не была. Значит, вечером предстоит объяснение с Александром Филипповичем… Она знала, что он не будет сильно злиться, да и сама была не намерена ему лгать, но все-таки в душе висел неприятный осадок. Ее вызвали к Людвигеру. Искренне надеясь, что это не станет очередным разговором по поводу ее перевода в представительство Баварии в Брюсселе, которое Людвигер отчаянно хотел устроить, объясняя это способностью Одетты как-либо улучшить положение федеральной земли в Евросоюзе, знанием нидерландского и французского, отсутствии проблем с интеграцией в местное общество, она направилась к Ministerpräsident… Одетта, конечно, думала, что это было нужно просто для того, чтобы успеть за время своего «правления» отослать подальше главную соперницу. Обсуждения данного вопроса продолжались уже год, но никакого результата не имели. Не то чтобы Одетта так не хотела пожить в бельгийской столице, представляя интересы Германии, ведь своеобразная дипломатическая карьера когда-то в отрочестве представлялась ей довольно заманчивой (но, увы, в мюнхенском университете не было факультета международных отношений, а поступать она хотела именно туда), но тщеславные надежды все-таки получить должность премьер-министра было сильнее. Уже около месяца Людвигер о перспективе этого назначения не заговаривал, загоревшись идеей поездки в Россию. Да и теперь, казалось, их отношения должны были бы принять более личный характер…       Одетта зашла в его просторный светлый кабинет. Осеннее солнце светило сквозь жалюзи, пронзая пространство медовыми полупрозрачными потоками, в которых клубилась пыль. Людвигер сидел за столом, его лицо было как обычно непроницаемо-спокойно. За последние четыре года он сильно постарел, однако все еще был полон энергии, которой искрились его глаза. — Доброго дня! Садитесь. Одетта села напротив. — Сегодня поступила новая информация от партии. Дипломатическая миссия переносится на декабрь. Где-то с пятнадцатого по двадцать второе число. Со Светлицким удалось согласовать только такие строки. На Рождество будем уже в Германии. Осталось два месяца, подготовка теперь пойдет полным ходом. Конечно, будут еще собрания и обсуждения всего в деталях, нужно будет связаться с посольством… Но с самыми значительными членами визита я хотел бы поговорить вначале лично. У вас ведь нет весомых причин не поехать? — Нет, — негромко ответила Одетта, но внутри все отчего-то сжалось, прошибая горячим потом. Стало тяжело дышать. Как она может поехать? Увидеть все вновь?.. — Значит, вы едете, — тон Людвигера был холоден и бесстрастен. — Вы сказали, что довольно хорошо знакомы с самой страной, с ее культурой… Короче, это может быть важно, особенное если вы будете говорить с самим президентом. Мы не должны терять лицо, уважение к их государству репутационно сыграет нам на пользу. Вы знаете, наша основная цель — налаживание торговли. Несмотря на то, что это организует именно наша партия, миссия будет от лица Баварии. Мы должны представить все в довольно радужных красках, возможно, пообещать что-то из области распространения немецкого языка и культуры: имею в виду какие-нибудь новые проекты для изучающих немецкий язык и тому подобное. Гете-институт уже совсем не тот, а мы проявим какую-то инициативу по отношению к будущим поколениям. Но это все не так важно и конкретно вас не касается. В общем, в первую очередь нужен газ. Нефть. Может быть, сырье. Мы не приходим с распростертыми объятиями, держимся по-деловому, но дружелюбно. Думаю, для начала из самого общего это все. У вас есть какие-то вопросы ко мне? — Нет.       Одетта встала и попыталась перехватить его взгляд. Снова обращения на «вы», снова привычная отстраненность… Как будто ничего вчерашнего и не было. Одетта к такому не привыкла. Тойфлиш тоже мог надевать каменную маску, но она всегда чувствовала его страсть, кипящую в жилах кровь… Людвигер не носил масок. Он всегда был таким, соответствующим своему имени — Peter. Отчего-то она подумала, что, может быть, и хорошо, что Тойфлиш умер, что он он не дожил даже до шестидесяти и остался в памяти навсегда таким, какой он был: диким, безумным, искушающим, одиноким… Он мог бы стать таким, как Людвигер: неплохой человек с мелкими грешками и слабостями, умеющий себя правильно показать перед публикой, довольно умный, степенный и бесконечно скучный. Уже у самой двери Одетта обернулась. — Да и… — начала она. Людвигер внимательно посмотрел ей в лицо. — Если вы по поводу вчерашнего, то это ничего нет значит. — Конечно. — Вы не должны ни на что рассчитывать. — Да. — Между нами официально ничего не может быть. Понимаете? Общественное мнение и все такое. Мне нужна просто верная хозяйка, достойная спутница, не конкурентка. Одетта кивнула. — Вы знаете, я атеист, я не верю в Бога, как и мой отец. Но моя мать была католичкой. Наверное, во мне есть что-то от ее влияния. Я за свободу, равенство и все такое, но у себя в доме я хочу быть главным. Поэтому если вы думали о чем-то серьёзном, это вряд ли возможно. — Я и не думала. Я просто хотела спросить, что насчет Брюсселя… — А, Брюсселя… — было заметно, как Людвигер выдохнул. — Мне кажется, мы можем закрыть эту тему, если вы так хотите остаться. — Благодарю. До свидания.       Одетта вернулась за свой стол с чувством какого-то странного облегчения. Однако к вечеру это состояние стало покидать ее. Тянуть с возвращением домой ей, правда, не хотелось. Лучше пусть все разрешится скорее и будет как раньше. Вместо того чтобы пешком шататься по городу, она села в уже ожидавший ее автомобиль. Вечер выдался довольно теплый, несмотря на вчерашний дождь, безоблачное небо медленно и беззвучно тлело над городом, отливая медью. Одетта быстро, как в лихорадке, несколько раз нажала на кнопку лифта, повернула ключ, выронила его из рук, снова повернула, открыла наконец дверь. В коридоре никого не было. Оставив одежду в прихожей, она прошла в гостиную. На диване за планшетом сидел Александр Филиппович. — Здравствуй, — негромко обратилась к нему Одетта. Вначале она подумала, что на нем надеты наушники, поэтому он не слышал, как она зашла. — Привет. — Ты занят? — Нет. — Ты обижен? — Я не обижаюсь ни на кого.       Одетта села рядом, не переодеваясь, и положила голову ему на плечо. Но Александр Филиппович отстранился. — Зачем все это нужно? — спросил он спокойно. — Ты же даже не спросил, почему вчера вечером я не пришла домой. — Я и так знаю. Не хочу слышать это от тебя. Только, пожалуйста, не оправдывайся и не лги. Ты осталась после встречи с Людвигером у него, других причин здесь быть не может. Одетта ничего не ответила. — Извини, — тихо проговорила она. — Так получилось. — Ты любишь его? — Нет. — Он любит тебя? — Нет. — Тогда почему? — Что это за допрос? — Одетта почувствовала, как бессильная злость подкатывает к горлу. Она знала, что злиться на себя, но ничего не могла поделать. — Кто ты такой, чтобы забрасывать меня такими вопросами? Я что, на скамье подсудимых? Ты ведь мне совершенно никто, мы не расписаны, не венчаны, мы просто живем вместе, потому что нам так захотелось, вообще-то, ты живешь у меня! Я могу выгнать тебя, и ты уедешь в свою чертову Россию! Разве я чем-то тебе обязана? Я в чем-то клялась тебе? — Не обязана. И не клялась. Просто я тебя люблю. И мне больно. — Больно? — Поплачь! Мне противно тебя слушать!       Одетта быстрыми шагами вышла из комнаты, снова надела пальто, закрыла за собой дверь. Сердце дико билось, разрывая грудную клетку на части. Она прислонилась к холодной пористой стене, ожидая лифта. Одетта не могла вытерпеть этого разговора, было бы легче, если бы Александр Филиппович бушевал и проклинал ее, если бы он обозвал ее шлюхой и зарекался бы никогда больше не связываться с нею, потому что… потому что потом они бы действительно поплакали друг у друга на груди, помирились бы и больше не вспоминали об этом. Мать Одетты, вернее, еще Оли Ланской после ссор обычно просто молчала. Это было самым тяжким. Потом наступал момент долгих нравоучений, слез и восстановления дружбы. Последнего, правда, однажды не произошло. А именно в тот момент, когда Ольга сказала, что она уедет в Германию и готовится сдавать экзамены в Мюнхенский университет. Эту мечту она озвучивала еще давно, но мать никогда не верила в то, что это когда-нибудь исполнится. Особенно после того, как Одетта закончила первый курс в МГИМО на все пятерки. Больше они почти ее разговаривали. На каникулы Одетта не приезжала, она предпочитала ездить по Европе на те деньги которые оставались от наследства или которые удавалось скопить, подрабатывая официанткой. Если бы она смогла увидеть мать теперь, когда будет в Москве… Это было бы странно. Рискованно. Невозможно. Невообразимо. Захочет ли та видеть ее? Жива ли она?       Одетта не знала, сколько прошла так по Мюнхену в неизвестном направлении. Знакомые центральные улицы и площади заменили спальные отдаленные районы. Было уже совершенно темно и пустынно. Одетта не чувствовала страха, только все то же сумасшедшее биение сердца и легкую дрожь по всему телу. Где-то здесь неподалеку, наверное, находится тот бар с грошовой певицей, который она видела перед неожиданным визитом Германа Вольского… Прежде такие бесцельные прогулки успокаивали…       Вдруг она почувствовала, что что-то отбросило ее назад. Затем пришло осознание что чьи-то пальцы держат ее за руку и за воротник пальто. Она попыталась вырваться или ударить стоявшего сзади, но ей это не удалось. На мгновение показалось, что она даже услышала шелест открывающегося лезвия ножа. Дыхание замерло в легких, руки мгновенно заледенели. Неразборчивый горячечный поток мыслей пролился в сознание. Обычно говорят, что в такие минуты вся жизнь проносится перед глазами. Но Одетта не успела осмотреть все, что с ней когда либо происхожило, даже уловить какого-то определенного момента из прошлого. Она судорожно пыталась ухватится за какое-то воспоминание, за какую-то важную мысль, с которой не стыдно и умереть. Она знала, что подобные случаи со смертельным исходом в Германии имели места быть, особенно в Берлине. Значит, теперь и в Мюнхене. «Нужно было нанимать телохранителя», — прозвучало в голове с какой-то неуместной досадой. Потом послышались еще чьи-то шаги. Схвативший ее что-то невнятно пробормотал, потом раздался глухой удар, и крепкая знакомая рука очутилась на ее локте. — Бежим, Одетта, — с одышкой прошептал голос Александра Филипповича.