Гость в собственном доме

Одетта в изнеможении откинулась на спинку сидения. Она почти не спала уже вторые сутки, сознание мутными толчками пульсировало где-то в голове, обжигаясь от всего, что видели глаза. Она почти не почувствовала, как взлетает самолет воздушного флота Германии. Несколько часов на восток и она будет там… там… Последний раз в этом направлении она летела в Японию к Тойфлишу, стараясь не глядеть на проплывающие внизу просторы России. Впервые за много лет ей было по-настоящему страшно, намного страшнее чем в переулке после ссоры с Александром Филипповичем: то был животный минутный страх, который на следующее утро казался просто каким-то дурным сном, а это… Одетта не знала, что она чувствовала. Скучал ли она, досадовали ли на что-то? Поднималась ли сейчас в ее душе так немилосердно задавленная Heimweh?.. Пожалуй, что нет, вернее, не совсем. Скорее возникало чувство, будто бы все, что она так упорно теперь строила, стояло на поверхности почвы, без фундамента, и, чем выше становилось, тем ближе оказывалось к полному разрушению, и Одетта не знала, как это исправить, как укрепить шаткие опоры. Она точно не ехала вымещать свою злость или мстить. Да и кому? Все случившееся прежде казалось далеким и незначительным. Одетта не была графом Монте-Кристо, чувствам свойственно постепенно выветриваться, не оставляя в памяти ничего кроме тени улыбки. За иллюминатором оставался Мюнхен, Германия, которую уже освещали огни Weihnachtsmärkten, увивали еловые венки, наполняли сладким теплым ароматом бокалы глинтвейна… Шел снег, и многослойное белое небо сливалось с чуть видневшейся за дымкой тумана такой же белой землей. Стояло раннее утро пятнадцатого декабря и весь этот мир, оставшийся там, на земле, наполнялся непостижимой атмосферой причастности к чему-то светлому и великому: негласной, тихо мерцающей в Lichtenbogen на окнах, отражающейся в украшениях стоящих повсюду елей… Одетта особенно любила момент, когда все это перетекало в таинственное безмолвие рождественской ночи, — всегда неожиданный и прекрасный. «На Рождество будем уже в Германии», — сказал тогда Людвигер. Но что произойдёт перед тем, как наступит Сочельник? Одетта почувствовала, что плачет. В самолете все сидели по одному, поэтому она могла не бояться быть замеченной. Слезы застилали глаза, лились по лицу, по щекам, по губам, она ничего не могла видеть за их сплошным потоком… Ей показалось, что она не сможет покинуть борт, что она умрет, если выйдет отсюда, что она должна вернуться домой, в Германию, к Александру Филипповичу… Так странно, что он там, а она через несколько часов уже будет в России. Она не могла поверить в то, что это действительно произойдет. Такого не могло быть: самолет должен был или разбиться, или совершить экстренную посадку где-нибудь на середине пути, или не получить разрешение приземлиться и повернуть назад, или потерять направление и прилететь не туда!.. Только не Москва, нет, конечно, она не увидит ее больше!.. А слезы все текли и текли, не успевая высохнуть… Обессиленно Одетта наконец сдалась и закрыла глаза. Тело, почувствовав свободу от изнуренного сознания, наполнилось густым, текучим покоем и погрузилось в глубокий сон. Одетта проснулась сама, ощущая, как, противясь сильному встречному ветру, самолет, выпустив шасси, опускался на полосу. Следов от обильных слез на удивление почти не было, только кожа стала липкой и стянутой от соли. Быстро поправив полностью смытый макияж, Одетта расстегнула ремень безопасности. За окном шел все тот же крупный снег, казалось, ничего совершенно не изменилось, и сейчас они снова зайдут в знакомый аэропорт имени Франца-Йозефа Штрауса… Делегацию встретило русское сопровождение, переводчики да и вообще окружило множество разных людей. Выдали бейджи с надписями на немецком и на русском с обратной стороны. Внутри стало необыкновенно легко, сердце билось ровно. Расселись по автомобилям и направились в отель. Первые несколько минут слышать вокруг себя столько русской речи было странно, однако совсем скоро начало казаться, будто бы так всегда и было, будто и не прошло пятнадцать лет, за которые Одетта на родном языке разговаривала только с Александром Филипповичем. В машине она оказалась с довольно малознакомыми немецкими коллегами, так что к ее большому удовольствию все тридцать минут дороги прошли в тишине. Одетта неотрывно глядела в окно и с восторгом и удивлением узнавала прежние места. Это была другая часть города, не та, где она жила раньше, но многие из мест, оставляемых ими позади, были ею видены в детстве. По сути, все было прежним: та же непролазная слякоть на дорогах, те же названия супермаркетов, те же красные «М» над станциями метро, даже те же дворники в оранжевых жилетах… А потом начался центр города. Еще более хорошо знакомый и еще более неизменный: фасады девятнадцатого века, золотистые таблички на стенах и церкви… Сколько их было по пути! Православные церкви с шлемовидными и луковичными главками, стройные и приземистые, богато украшенные и совсем непримечательные, современные и старинные. Одетта никогда особенно не любила их внешний облик, она верила в Бога, но не в церковь, а готические и неоготические фасады католических и протестантских храмов вызывали в ней больше эстетического удовольствия. Но теперь все эти церкви казались ей добрыми полузабытыми друзьями, постаревшим, потерявшими нить времени, благодушными и всегда готовыми принять и простить. Воитель специально сделал вираж рядом с Кремлем, очевидно, желая показать зарубежным гостям главный символ страны. Знакомые кирпичные стены на фоне белого снежного моря, зелёные крыши башен, разноцветные витые купола собора Василия Блаженного, а позади устеленная льдом Москва-река… Немецких гостей разместили в роскошном отеле. Странно было, конечно, ощущать себя иностранцем в родном городе, странно было жить в дорогом номере в центре, зная, что где-то ближе к его окраинам находится твоя квартира… Где тебя, правда, никто не ждет. Из окон комнаты Кремль был тоже виден. Одетта распахнула их и вдохнула морозный воздух, больно колющий лицо. Ничем особенным не пахло, но Одетте показалось, что она узнает некий особый аромат… Так она и простояла около пятнадцати минут, не разбирая чемодан и никуда не отходя. Внизу скользили машины, увязая колесами в грязно-белесой жиже, шагали пешеходы, слышался чей-то говор. Жизнь была повсюду и всегда одинакова. Потом настало время обеда или позднего завтрака. Первый день должен был быть посвящен знакомству с городом и отдыху после дороги, все важные мероприятия начинались только завтра. Ничего не понимающих по-русски немцев собрали в холле, объяснили распределение по экскурсионным автобусам и отпустили еще на полтора часа наверх разбирать вещи и приходить в себя. Все это было несколько забавно и напоминало подготовку к какой-то школьной поездке. Русские переводчики говорили с заметным славянским акцентом, который им ничем не удавалось скрыть. Впрочем, когда Одетта только приехала в Мюнхен, наверное, у нее тоже были ошибки в произношении. Тем более эти молодые люди вряд ли когда-то бывали в Германии, так что стоит быть к ним снисходительными. Одетта понимала, что скорее всего это ее единственный полностью свободный день. На экскурсию по родным местам она ехать не собиралась. Она написала одному из коллег, что мучается после перелета головными болями и останется в отеле, взяла наличные деньги, оделась потеплее и незаметно выскользнула на улицу, пока все еще оставались в своих номерах. К счастью, приложение с картами здесь работало и найти филиал банка для обмена валюты не представляло затруднения. Рядом находился и спуск в метро. Знакомый соленый прогорклый запах ударил в ноздри. Одетта подошла к окошку, за котором сидела весьма стереотипная женщина: довольно немолодая, ярко накрашенная, с завитыми бордовыми волосами. Одетта замерла, не решаясь ничего сказать. — Вам чего? — недовольно спросила тетка. Одетта молчала. Слова застряли в горле. Женщина с неудовольствие откинула взглядом Одетту. — Не русская шо ль? Одетта сначала удивилась проницательности кассирши, потом посмотрела на себя: на груди висел забытый бейдж с надписью по-немецки. — Я ваших иностранных не знаю, так что нечего задерживать очередь, — рявкнула тетка. Одетта оглянулась и действительно увидела позади пару недовольных лиц. — Да не, нет, русская я, русская, а это так… — она просунула купюру под стекло. — А, слава Богу, — кассирша что-то стала медленно тыкать на компьютере. — Вам на сколько поездок? — На одну. — Потеряла свою карту? — Можно и так сказать. — А я уж думала, понаехали тут всякие… Одетта забрала свой билет, приложила его к валидатору, успела запрыгнуть в поезд после фразы «Осторожно, двери закрываются». Поезд зашелестел по рельсам, замелькали черные стенки глотки туннеля, пронизанные венами-проводами. Стараясь ни о чем не думать, она вышла на нужной станции, где выходила всегда, все годы, проведенные в России. Там тоже все было по-старому: ни нового ремонта, ни эскалатора, грязная серая плитка, замызганные стертые ступени. Ветер ударил в лицо. Было светло и ничего не предвещало метель, снег стал мелким и острым. Вокруг смеялись дети, укутанные в шарфы и шапки, проходили молодые пары влюбленных, в киосках тетки продавали мороженое, цветастые газеты, газировку и безвкусные календари с символами грядущего года. Время не стояло на месте, в моду вошли новые фасоны курток и обуви, подростки шли, не отрываясь от современных моделей телефонов… Впрочем, так было везде, и в Германии тоже. Но Одетте на мгновение показалось, что никаких пятнадцати с половиной лет не прошло, что ей двадцать, что она одна из них, гуляющих, целующихся под фонарями, переписывающихся по ночам, что она каждый день ездит в университет, а дома ждут мама и бабушка… Про себя она давно уже звала их «мать» и «бабка», а сейчас… Ей стало вдруг жаль, жаль упущенного времени, жаль этих людей, которые состарились практически в одиночестве, не имея никого кроме друг друга. Главное, чтобы с матерью было все хорошо, чтобы она была там, там, в их квартире, чтобы она не выгнала свою «заблудшую овечку», чтобы они помирились… Одетта подумала, что, наверное, мать может быть сейчас и в другой квартире — той, что ближе к работе, где она жила, пока дочь не уехала в Мюнхен. Но почему-то она все же пришла сюда, к тому дому, где прошло ее детство, ее отрочество… Вот подъезд. Но у нее нет ключей, она не взяла их, когда уезжала. Никаких отмычек от замков прошлого. Августовское утро. Мать стоит на крыльце в домашнем платье, укутавшись в теплый палантин. Оля садится в машину, чемодан уже в багажнике. Машет на прощание. Все деревья давно отцвели и только однообразно зеленеют вокруг, устало наклоняя ветви, подчиняясь ветру. Утреннее солнце светит сквозь прохладное стекло воздуха, прорезая его розоватыми лучами и расплавляя своим горячим дыханием. Мать делает вид, что улыбается. Оля захлопывает за собой дверцу, чтобы больше никогда не возвращаться… И вот она снова здесь. Больно, как будто кто-то со всего размаху резанул ножом по сердцу. Одетта даже согнулась, преодолевая мучение. Она не хотела звонить через домофон, она хотела как можно дольше оттягивать мгновение разговора встречи… Нужно было подождать, пока кто-то из жильцов зайдет. Ее, конечно, здесь уже никто не помнит. Да если бы и помнил, не узнал. Несмотря на холод, руки оставались горячими. Раньше они всегда замерзали первыми. Прошло все-таки слишком много лет… Наконец подошла молодая полная женщина с коляской, недоуменно взглянувшая на неподвижно стоящую у двери Одетту. — Забыла ключ, — пояснила та, пытаясь смущенно улыбнуться. Женщина ничего не спрашивала, видимо, ей, по сути, было абсолютно все равно, приложила ключ, Одетта придержала дверь… Они зашли в прихожую. Там лежал какой-то новый, незнакомый Одетте ковер. Остальное не поменялось. Вызвали лифт. — Вам какой? — спросила женщина. — Семнадцатый. Женщина вышла раньше. Семнадцатый был четвертый с конца. Одетта оказалась в узком коридоре, где доживал свой век какой-то сухой кактус и еще пара обреченных растений. Она почувствовала, что не может дышать. Однако все же подошла к звонку. Подняла палец. Замерла. Нажала на кнопку. Ничего не произошло: небо не упало на землю, пол не провалился, ангелы не затрубили… Одетта жадно вслушивалась в щемящую тишину, ожидая поворота ключа, скрипа двери, знакомых шагов. Однако ничего их этого не прорезало затхлое безмолвие, повисшее на площадке у лифта. Одетта подождала минуту. Две. Пять. Потом, с трудом вздохнув, нажала еще раз. И еще. И еще… Что-то смутное послышалось за дверью. На пару секунд все затихло. Потом послышался звук открываемой входной двери. Одетта стояла, почти не осознавая происходящего. — Оля?.. — наконец еде слышно произнесла пожилая семидесятилетняя женщина, стоявшая в дверях. Одетта бросилась ей на шею, ощущая как жилистые руки судорожно сжимают ее плечи. — Да, да, мама, я… Я приехала… Не ослабляя объятий, они прошли в квартиру. Все будто бы онемело в Одетте, она не могла шелохнуться, как после новости о том, что Людвигер победил на выборах, с трудом села на стул… — Боже мой… Я не знаю, что сказать, — проговорила мать. Она мало изменилась: разве что стала еще худее и морщинистее. — Я… Я тоже. Ком в горле мешал говорить. Одетта не могла больше сдерживать вторых за этот день рыданий, и они вырвались вместе со стонами из ее груди. Мать тоже плакала. — Как ты оказалась в Москве, Оля? — спросила она надорванным голосом, наконец приходя в себя. — Ты живешь в Германии? — Да. В Мюнхене. Я в составе делегации. — Чем… Чем ты занимаешься? Историей? — Нет, это… Это скорее дипломатического характера миссия. Я занимаюсь политикой. — Русская в Германии политикой? — У меня больше нет русского гражданства. — И… Какая у тебя должность? — Это будет сложно объяснить. Есть моя работа в Канцелярии, а есть место в партии — в христианско-демократическом союзе. И еще в бундесрате. И в следующем году я надеюсь стать премьер-министром Баварии… — Я читала… да, я читала, что к нам приехали какие-то Петер Лювер и Одетта Шикзаль что ли. — Да, только его зовут Людвигер. Он сейчас наш премьер. Одетта Шикзаль это я. — Ты?.. Но… почему Одетта? — Ме нравится это имя. Просто захотелось. Да и «Ольга» стало мне там каким-то чужим. Я не княгиня из Пскова, не первая русская христианка, не мщу за убитого мужа, не сжигаю Искоростень. Нужно было что-то привычное, германского происхождения. «Одетта» значит «богатство». Или «счастье». Второе мне нравится больше. — А «Шикзаль»?.. Ты замужем? На тебе нет кольца… — Разведена. Уже много лет как. — А дети?.. Мать окинула Одетту пристальным взглядом, как бы прикидывая, если признаки того, что та тоже теперь мать. — Есть?.. — спросила она еще раз, словно надеясь этим увеличить вероятности положительного ответа. — Нет. — Но ты… Ты хочешь? — Не хочу и… это невозможно. Мне жаль, но кровных внуков у тебя не будет. — Ты ни с кем не встречаешься? — Я живу с одним человеком… Мать вскинула брови. Она всегда считала такое блудом. — Я бы с радостью вышла за него замуж… Но это невозможно, потому что… он русский. Помнишь нашего преподавателя в университете, Александра Филипповича? Так вот. Это он… Согласна, очень иронично получилось… — Ты же всегда хотела выйти за немца?.. — Мой первый муж был немцем. Фридрих Шикзаль. Очень хороший человек. Он ушел в монастырь. Я потом покажу тебе его фотографии… Я все тебе расскажу. И у меня есть приемный сын… Мать погладила ее по волосам, как бы пытаясь осознать происходящее. — Да, знаю, я изменилась. Очень изменилась, — Одетта вздохнула. — Все мы меняемся. После тридцати моложе уже не становишься. Я была когда-то красивее. Помнишь фото после второго курса в Мюнхене? Последнее фото, которое я тебе присылала… Ты тогда ничего не ответила… — Да, помню… Я после много тебе звонила, писала. Но ты сменила все номера. — Так было нужно. — Ты была там совсем худой, но действительно очень красивой. Мне оставалось только надеяться, что у тебя все хорошо… — Да. Я была бедной. Ничего почти не ела и копила на путешествия. Счастливое было время. Потом я получила все… Сейчас дела обстоят совсем не так, и есть деньги… много денег… Иногда я думаю, что они не на пользу человеку, и без них живется легче… — И ты довольна тем, что сделала такой… выбор? — Отреклась от всего, что мне было хоть немного дорого? Уехала в никуда? Вышла замуж по расчету? Предала свою веру? Лишилась неродившегося сына? Пройдя сквозь смертные грехи, наконец стала подбираться к исполнению своих целей? На самом деле, да. Звучит ужасно, я понимаю. Но жизнь жестока. Политика, правда, — грязное дело, однако она — единственное, для чего мне стоит жить. Они помолчали. — Знаешь, — вдруг задумчиво проговорила Одетта. — На Руси было такое имя, оно даже встречалось в берестяных грамотах, — Домагость. Забавное такое. Говорят, им называли ребенка, если, когда он рождался, дома действительно был гость. Я запомнила это еще со школьных лет. Но мне почему-то всегда казалось, что просто его родители были немного романтиками и мечтали о том, что их сын увидит больше, чем видели в своей жизни они, что он станет купцом, путешественником, послом… Я всегда так думала, правда… И в какой-то степени я, пожалуй, тоже не Ольга, не Одетта, а Домагость… Это странное чувство. Но в нем есть что-то приятное. Через неделю я вернусь в Германию и, возможно, больше никогда сюда не приеду. Но я счастлива. В это мгновение я счастлива. И, честно, ни о чем ее жалею.