Светлицкий

Светлицкий сидел напротив с тенью улыбки на немолодом лице. Он был президентом уже около двадцати лет, официальные статистики утверждали, что население весьма довольно его правлением. Насколько это было правдой - сложно сказать. От своего предшественника он унаследовал холодную войну с доброй половиной мира и, кажется, не особенно пытался как-либо разрешить эту проблему. В новостных колонках время от времени появлялась информация о каких-то звонках иностранным правителям, однако не было похоже, что это чем-нибудь  меняет обстановку. Визиты в Россию иногда наносили власти государств, занимающих нейтральную позицию, из европейский стран и США никто не приезжал с самого начала конфликта, разве что сам Светлицкий один раз приехал в Германию и Францию, что бундесканцлер и президент Штихен восприняли не самым доброжелательным образом, как, впрочем, и их французские собратья. Так что прибытие премьер-министра Баварии и Одетты Шикзаль стало в Москве большим событием.  Сам Светлицкий пришел к власти еще сравнительно молодым сорокалетним мужчиной из высокообеспеченной московской фамилии, закончившим МГИМО или МГУ, патриотом своей страны, достаточно умным, выдвинутым своей партией не без помощи «друзей семьи». Он был строен и красив: пшеничные, отливающие золотом, вьющиеся волосы, светло-серые, глубоко посаженные глаза, высокий рост... Время и власть, конечно, сказались на его облике. По сравнению со Светлицким Людвигер выглядел еще довольно молодо.  Многие считали, что Светлицкий засиделся на своем посту и пора бы избрать кого-то более перспективного и идейного, впрочем, итоги последних выборов эту позицию не отражали. Раньше в шутку поговаривали, что Светлицкого выбрали в президенты за его внешность: якобы, настоящий русский добрый молодец, мечта всех девушек и отрада глаз стариков. Теперь он, изрядно располневший и облысевший, устало облокотился на подлокотники кресла под пристальными взглядами двух баварцев...  - А вы что скажете, госпожа Шикзаль? Мне кажется, предложение господина Людвигера довольно выгодное для обеих сторон.  - В целом, я согласна с герром Людвигером, Юрий Максимович, - ответила Одетта по-русски. - Однако хочу заметить, что общая политическая ситуация не может измениться в одно мгновение даже при нашем на то желании. Мы должны считаться с позицией Евросоюза и Белого дома.  - Но вы все же приехали сюда.  - Да, с разрешения герра Штихена.  - То есть, вы считаете подобные «контракты» преждевременными?  - У нас есть другие партнеры и импортеры, отношения с которыми мы сейчас в пользу России разрывать не намерены. В то же время, как вы выразились, наше предложение взаимовыгодно, и мы готовы открыть небольшие поставки русского газа в Баварию. Возможно, в дальнейшем мы их увеличим.  - Значит, вы поддерживаете общую позицию и не намерены менять сторону в сложившейся... ситуации?  - Думаю, об этом не может быть и речи. Мы лишены подобных полномочий. Германия хотела бы занять нейтралитет. Во всяком случае, наша федеральная земля против каких-либо военных действий, что подкреплено позицией герра президента и герра бундесканцлера.  - Однако, если все же война начнется?  - Мы будем готовы предоставить убежища части пострадавших и, возможно, оказать какую-либо финансовую и гуманитарную помощь. Было известно, что Светлицкий неоднократно делал довольно двусмысленные заявления относительно планов открытой войны с Соединенными Штатами. Все замолчали.  - Что ж, я предполагаю, что поставки возможны, тем более, что вы готовы снять некоторые санкции, - перевел тему обратно Светлицкий. - Подобные условия могли бы быть для нас интересны, как и дальнейшее развитие взаимоотношений с Германией и, в частности, Баварией. Относительно политической поддержки и взаимодействия партий, я допускаю протекцию... христианско-демократическому союзу.  - Und warum.... Was mit der Linkspartei?  - К сожалению, это противоречит идеологии моей собственной консервативной партии.  - Unterstützen sie unser Programm nicht?  - Программа достойная, господин Людвигер, однако я вынужден отказать... Мне кажется, на этом требования, которые я готов выполнить, и условия нашего договора кончаются. Одетта и Людвигер кивнули.  - В таком случае предлагаю завершить данную встречу.  Светлицкий тяжело поднялся с кресла и пожал руки Петеру и Одетте. Все трое вышли из обитого красным бархатом зала, вокруг операторы начинали убирать камеры... Одетта, одетая в довольно легкое черное платье и накинувшая сверху поданное ей тканевое пальто, невольно сжалась от холода.  Людвигер без настроения закурил. Светлицкий не спеша подошел к Одетте.  - Госпожа Шикзаль, не составите мне компанию до моей зимней резиденции? - негромко спросил он так, чтобы премьер-министр не слышал.   Одетта внимательно взглянула в его прозрачные глаза.  - С удовольствием, Юрий Максимович, - коротко и холодно улыбнулась она.  Они спустились к стоящим внизу автомобилям. Одетта расположилась на заднем сидении рядом с президентом. Кортеж легко скользил по заснеженным улицам, на стекла машин безостановочно сыпали белые хлопья снега.  - Вы планируете пробыть в Российской федерации еще четыре дня? - прервал Светлицкий повисшее между ними молчание.  - Полагаю, что меньше, несмотря на то, что мы планировали организовать встречу во второй день, а не в третий. Теперь осталось только посетить наше посольство. Одетта вновь отвернулась к окну. Русскую зиму она не любила - слишком много снега, через который не поберешься, слишком морозно, слишком неудобная толстая одежда... Но теперь можно было на это не досадовать, теперь это было всего на несколько дней...  Вечно скрываться, вечно чувствовать себя не то шпионом, не то нелегальным эмигрантом, вечно лгать: по привычке, уже неосознанно, даже без слов, лгать своим именем, местом рождения, прошлым... "Man braucht ein starkes Herz, um ohne Wurzel zu leben"... Нет, не сердце, сердце здесь не причем, man braucht ein Ehrgeiz, ein Traum (oder ein Wahn - как вам больше нравится это называть), man braucht eine Dummheit... Голова начинала болеть от старых мыслей, зарытых где-то в кладбищах памяти тогда, в мюнхенском университете. Тревога, боль, отчаяние, страх, разочарование, которые надо было себе душить: медленно, упорно, надо было изматывать их, а потом похоронить заживо. Это началось еще лет в четырнадцать, она создавала себя сама, она хотела быть такой... Раньше она писала стихи, прозу, она была другой, живой, с трепещущей вольной душой, как ветер, как шелест первых листьев весной... Но от этого ничего не осталось. Сборник сонетов небольшим тиражом за деньги старшего Шикзалей и все. Может быть, она должна была быть поэтом: свободолюбивым, вечно немного не в ладах с властью, но в то же время русским, пишущим своим родным языком, живущим на своей родине, время от времени вырывающимся куда-то прочь, в мечтанную даль, получающий прилив вдохновение и возвращающимся сюда, в привычное серое безмолвие и покой, потому что у всех мест есть свои недостатки, а здесь твой дом... Да, наверное, она была бы неплохим поэтом и, возможно, даже довольно счастливым.  Мать хотела видеть ее в российской политике, а она полюбила Германию... Это было убежищем, это было надеждой, это было шансом на другую судьбу, на другой мир... И она его выиграла, она смогла: получила визу, переехала... Вряд ли хоть один эмигрант, изначально не имеющий практически никакого отношения к Германии, добивался там того, чем уже обладала и к чему стремилась Одетта. Да, бедняки прорывались порою к власти: кому везло, кто шел через фаворитизм, кто через подлинные заслуги. Но удел девочек-из-ниоткуда в чужой стране был стать официантками, горничными, репетиторами, медсестрами, у более удачливых - экономистами, юристами, докторами, профессорами. Но не политиками, не претендентами в премьер-министры. Это грело самолюбие. Но не сердце.  Одетта поставила себе окончательные цели на третьем курсе, впрочем, со стороны на ее характере это не повлияло, ибо он был уже десять лет тщательно к этому приготовляем. Она знала, что возвращение может все разрушить, что она будет чувствовать себя предателем, преступником, безнадежным грешником, сломается, не выдержит... Она снова оставила свою старую мать одну (да, она дала ей денег, которых бы хватило здесь на целый особняк, но это было не то); она не может зайти в храмы своей религии, потому что она ее отвергла, а старый крестик ничего не решает, так как на деле она все-таки католичка; она не может встретиться со старыми друзьями; она не может выйти замуж за любимого человека, которому сама же изменила...  - Вы о чем-то задумались, госпожа Шикзаль? - спросил Светлицкий.  - Нет, просто любуюсь видами центра Москвы.  - Мы уже давно выехали из центра. За окном действительно мелькали знакомые спальные районы города с прямолинейными многоэтажками, супермаркетами и однотипными мрачноватыми дурно покрашенными зданиями школ.  - У вас есть еще какие-то предложения, которые вы хотели бы озвучить... конфиденциально? - осведомился Светлицкий, глядя на невеселое лицо Одетты.  - Нет, пожалуй что нет...  - Хотел сказать, что вы прекрасно говорите по-русски.  - Благодарю.  - Раз мы в такой спокойной атмосфере, то позволю себе спросить, где вы этому выучились. Вообще, как с подобным обстоят дела в Германии?  - Не знаю, я учила русский еще в детстве, тогда было проще. Мы не можем контролировать языки, которыми занимаются наши граждане, в школах есть английский, как и здесь. В гимназиях испанский, французский, латынь, древнегреческий. Русский не так популярен, но эмигрантов отсюда много, есть даже русские магазины и русские кварталы. И, конечно, отдельные любители, оппозиционеры и ценители всегда найдутся. Я знаю много иностранных языков, русский просто один из них.  - То есть в вас нет славянской крови? Но вы говорите совсем свободно: мимика, интонация, отсутствие акцента, правильные грамматика, лексика. Я бы сказал, что вы русская... По крайне мере, украинка или белоруска...  - Я саксонка, Юрий Максимович. Я родилась в Лейпциге, и мои родители коренные немцы. Меня уже о подобном спрашивали, - Одетта вспомнила давний разговор с Яном. - Давайте закроем эту тему, ибо я не хочу сомневаться в вашем доверии. Нам не стоит обсуждать столь личные темы, моя биография есть в интернете, по-моему, даже довольно точная, и она не достойна сейчас абсолютно никакого внимания. Вы пригласили меня сопроводить вас, поэтому, полагаю, что у вас самих есть какие-то темы для серьезного обсуждения.  - Вы показались мне весьма приятным человеком, госпожа Шикзаль. Я знаю о вас и, как вы сказали, вашей биографии, вашей позиции. Поэтому я повторяю, что готов был бы поддержать вас в предвыборной компании.  - Уточните, в каком смысле?  - О… ну... финансово. И политически.   - Не уверена, что последнее положительно скажется на моей репутации в Германии.  - Что ж.... Это, конечно, небезосновательно. Если бы вы могли обещать продолжить вашу политику, постепенно смягчить свои взгляды относительно России... Я бы мог найти способ...  Он положил свою большую ладонь на ее руку. Одетта вздрогнула.  - Не думаю, что это уместно, Herr Swetlizkij...  - Не переживайте, водитель глух, он ничего не слышит. Кортеж скоро оставит нас, и мы доберёмся до резиденции одни...  - Вы не доверяете даже личной охране?  - Никому нельзя доверять здесь, вокруг предатели родины...  - Мне кажется, ваши люди лучше, чем вы о них думаете.  - Однако лучше перестраховаться. По-моему, такая позиция выглядит весьма по-немецки...  - Возможно... Один единственный автомобиль остановился у высокого беспросветного забора. Спустя какое-то время почти невидимые в ограде ворота открылись, и машина заехала на огромный двор. Большое заснеженное пространство с голыми остовам деревьев и припорошенными фасадами особняка и прилегающих построек выглядело неприятно пустынным. Две человеческие фигурки поднялись по широкой парадной лестнице. После многоразовой аутентификации толстые стеклянные двери дома, которые, однако, не были прозрачными, отворились. Одетта уверенно загнула внутрь, с облегчением чувствуя, что ледяной ветер остался позади, а в лицо ударило резкое тепло.