Обряд

— Поздравляю вас с должностью председателя баварского отделения Христианско-демократического союза, фрау Шикзаль, — Людвигер остановился рядом, от его тлеющей сигареты под высокий потолок зала вилась тонкая белесая струйка. — Благодарю, — Одетта чуть наклонила голову. — Вы в последнее время много курите — не стоит портить легкие. — Привычка. — И все же не коптите дымом небо, а то там ангелы задохнуться, не стоит грешить. — Вам не идет фамильярность. — А вам зависть. — За три года, поверьте, она прошла. И вообще, желаю вам сохранить ваш пост. — Вам того же. Одетта отошла взять второй бокал апероля. Довольно закрытый прием проходил в доме Шикзалей, впрочем, насколько его можно было назвать закрытым — большой вопрос, ибо сюда были приглашены все значительные люди федеральной земли, даже если сама Одетта не очень бы хотела их видеть. — Я вам не помешаю, фрау Шикзаль? — Одетта обернулась и встретилась глазами с невысокого роста человеком с черно-серыми зализанными назад волосами и пронзительными пепельными глазами за стеклами небольших очков. Это был герр Шульте, министр юстиции Баварии, когда-то сменивший на этом посту Тойфлиша. Одетта мало доверяла ему, однако пока не решалась убрать с поста. — Прекрасная возможность для поддержки партии в нашей федеральной земле, — он растекся в улыбке. — И я так рад, что пост министра финансов наконец занимает достойный человек, а не этот герр Бергер. Вы приняли правильное решение. — Нам на постах не нужны взяточники, герр Шульте, это стоит истреблять на корню. — Конечно, полностью с вами согласен, — он снова улыбнулся. — Если бы другие люди были как вы… Неужели вы действительно отдаете почти все свои доходы с долей в предприятиях на благотворительность, оставляя себе всего пару десятков евро? И даже продали почти все имущество? — Оно было для меня бесполезным, ведь я все рано живу только в Мюнхене и иногда, бывает, в Берлине. Думаю, кому-то эти средства были нужнее. — Справедливо, весьма справедливо. Полагаю, что за это вас и любят баварцы. — Народная любовь обманчива, герр Шульте, ей не стоит верить слепо. — Однако она многое значит, фрау Шикзаль. Помните падение Блюмена, падение моего предшественника… — Герра Тойфлиша? — Да-да, Фрица Тойфлиша. Его ненавидели всем министерством. — Отчего же? — Одетта никогда ни с кем посторонним, кроме Германна, не говорила о Тойфлише, за эти годы он стал казаться призрачной тенью, будто никогда и не существовавшей. Об общем прошлом напоминал только перстень и визиты к масонам, в последние годы после удачных выборов заметно участившиеся. — О, он был талантливый человек, я бы сказал, весьма выдающийся. Но никто из нас не жалел о его смерти. Я был одним из его заместителей… Слишком одиозный хотя, по-своему, наверное, почти великий… Он отталкивал своих же соратников, хотел всегда вершить все в одиночку… Герр Блюмен никогда ни в чем не перечил ему, мы не любили и герра Блюмена, но знали его слабости, его грешки и ошибки, а Тойфлиш… Не то чтобы он был очень жесток и зол, но всегда холоден. Его харизма большинство скорее пугала… — Я его почти не знала, хорошо, что сейчас дела обстоят иначе, — прервала тяжкую паузу Одетта. — Но разве можно говорить о его «падении»? Ведь он умер, если я не ошибаюсь. — Да, но перед этим он рассорился со всеми, он отказался от поста, не столько потому, что был болен, сколько потому, что не мог никого выносить, как и его самого никто больше не терпел. Мы знали, что это приведет его к краху, хотя, когда он только возвысился (никто ведь толком не знал ничего о его прошлом), кто-то даже возлагал надежды на обладателя такой «железной руки»… Вероятно, он и умер-то потом так скоро оттого, что лишился власти, хотя и поговаривали, что из-за некоей несчастной любви. Одетта кивнула. — У всех своя судьба и своя смерть, герр Шульте. Остается только молиться, чтобы, умирая, мы ни о чем в своей жизни не жалели. — Amen. Прием подходил к концу, нанятые официанты постепенно убирали со столов остатки фуршета. Гости начинали расходиться. Одетта ждала завершения вечера с нетерпением и страхом. Наскоро распрощавшись с отдыхавшей в своих комнатах Луизой и маленьким Генрихом, она села в свой автомобиль и потребовала ехать в Берлин. Было влажно и душно, над дорогой в неподвижно-густом августовском воздухе висел тонкий теплый туман. Оставив машину в одном из соседних кварталов, Одетта пешком добралась до места, где располагалась ложа. Приезды сюда наполняли душу одновременно облегчением и трепетом, близким к страху. Одетта набрала код на двери, миновала охрану. Внутри как всегда висела неуловимая полутьма. Надев белый фартук с перчатками и проскользнув мимо «братьев», что-то обсуждавших в коридорах, Одетта подошла к кабинету досточтимого мастера ложи. Она приоткрыла дверь, никто не удерживал ее. Мастер сидел в глубоком кресле за большим, совершенно гладким столом, стоящим на двух широких опорах, который чем-то напоминал жертвенник. — Сестра, я так рад, что ты пришла. — Одетта чувствовала, как в полутьме сверкают и улыбаются его глаза. — Сегодня братство примет нового своего члена. Я прошу тебя принять участие в обряде. — Это большая честь для меня, досточтимый мастер. — Я рад, что люди нашего братства имеют возможности нести в мир наши законы благодаря твоей помощи, это превосходно. Я доверяю тебе. Одетта низко склонила голову — давно непривычный ей жест, уместный только здесь, где она хотя и была кем-то вроде высшего члена, но только «одного из»… Социальное положении играло роль, однако чем выше оно было — тем выше становились требования, не привилегии. Вопреки обещаниям Тойфлиша, Одетта не смогла подняться высоко, оставаясь во второй степени «Товарищество», будучи не учеником, но и не мастером. На этом сказалась, конечно, и тогдашняя смена «досточтимого мастера» и затем возможные связи с ложей ее если не врагов, то недоброжелателей, вроде Германна и Светлицкого, а также довольно долгий период редких и неохотных встреч с братьями. Она еще никогда не участвовала в обрядах. В этой ложе они были поистине жестокими, по сравнению с прочими, где они давно приобрели другую форму, насколько знала Одетта — единственная «сестра», принятию которой когда-то не смели перечить из-за влияния Тойфлиша, а теперь из-за ее собственного положения. Кровавая тенденция, поддерживаемая прежде Фрицем, хотя и приобрела сейчас оттенок формальности, сохранялась и при нынешнем досточтимом мастере. Одетте стало не по себе, когда она вспомнила удушливый запах крови, тени и ощущение холода циркуля на груди… Однако соискатель уже находился в «комнате размышлений» и скоро один их братьев должен был вывести его к «храму». Медлить было нельзя. Одетта вышла в просторное помещение, которое вдруг со всей силой давнего полузабытого кошмара сдавило ей ребра так, что стало тяжко дышать. На мгновение, ей показалось, что она теряет сознание и не ничего не видит, однако силой воли заставила себя вернуться к реальности. В храм ввели достаточно молодого человека с копной черных волос. Одетта не могла рассмотреть его лицо, ибо оно было опущено вниз и скрыто за волосами. Далее были поставили свечи и стали произносить каноны масонского ремесла, которые читала и сама Одетта… Голос глухо вырывался откуда-то снизу, из недр замерзшего, пропитанного дрожью и волнением тела. «Ученик» не поднимал покорно склоненной головы. Наконец он приблизился к «алтарю» и кто-то сзади шепнул Одетте, приказывая подойти к нему. Больше рядом никого не было. Одетта быстро оглянулась вокруг, но никто не приближался к ним. Она замешкалась. Новый брат вскинул голову и пристально посмотрел на Одетту. Она отшатнулась, как тогда, тем вечером… Эти глаза… Оказывается, они были светлыми, почти слепящими, как у отца. — Германн Вольский… — в изумлении прошептала она. Циркуль, уже поднятый, дрогнул в ее руке. Она прислонила его к обнаженной левой груди соискателя, но, вопреки удивлению и гневу, не смела пронзить его кожу и пролить чужую кровь. — Шлюха, я не желаю быть твоим братом, — еле слышно прошипел Германн, причем лицо его оставалось абсолютно спокойным, почти блаженным, так что никто не мог ничего заподозрить. — Предательница родины, жидовское отродье! — Твои угрозы и оскорбления все равно тщетны, мальчишка, я выиграла эти выборы. — Однако прошлые были менее удачны для тебя, не так ли? Одетта в ярости уставилась на его довольное лицо, по-прежнему прижимая холодный наконечник к беззащитной груди. — Это ничего не значит, я просто была тогда не готова. — А как же журналисты в Бамберге, разве они оказались там по этой причине? — Ах ты!.. — Одетта говорила тихо, однако лицо ее исказилось, захлебнувшись словами. Германн усмехнулся. — Ну же, вонзи это острие мне в сердце если ты готова убить сына Тойфлиша! Они замерли: Одетта в гневе с циркулем в слабеющих пальцах и Германн с безумной полуулыбой на мертвенно-бледном лице. О, как он был похож в этот миг на своего отца! — Дьявольские твари, — прохрипела Одетта и, процарапав на груди Германна тонкую линию кончиком циркуля, встала во весь рост. Все начинало расплываться перед глазами, она взглянула на треугольник из свечей, стоящий посередине зала. Ровно в то место из потолка лился еде видный лунный свет, смешанный с мерцанием уличных фонарей. Одетте почудилось, будто там, между свечей, лежит бледное неподвижное тело со стигматами. Спокойный лик Христа с неземным выражением спокойствия, сочетающего в себе мирское страдание и божественную радость, было обрамлено вьющими темными волосами. Тело Иисуса было почти полностью обнажено за исключением легкой набедренной повязки, как его всегда изображают на распятиях. Одетта, объятая ужасом, попыталась приглядеться и обнаружила, что на ранах были следы от циркулей, и из них не течет кровь, а то, что казалось темно-алыми струями, было на самом деле черными змеями, вьющимися клубками вокруг ран и все увеличивающимися в числе, выползающими из тьмы, скрывающей под собой братьев. Грозное видение исчезло. — Вы… вы все… вы сами… Слуги дьявола! Одетта попятилась, натолкнувшись на кого-то из братьев. Она сорвала фартук и бросила перчатки к ногам Германна. — Я никогда, никогда больше не вернусь, я выхожу, я отрекаюсь! Вы мне не братья, нет, — задыхаясь от ярости, страха и беспомощности, выговорила Одетта и бросилась бежать прочь. Никто не догонял ее. В «храме» стояла полная тишина. — Если она не вернется, — медленно проговорил мастер, нарушая величие молчания. — Значит, что об этом пожалеет только она сама.