Брунгильда

— Таким образом, я полагаю, что продолжение подобной финансовой политики невозможно, — заключила Одетта. На мгновение в бундесрате восстановилась полная тишина. Потом встал гессенский статс-секретарь. — Фрау Шикзаль, позвольте заметить, что данная проблема касается не только Баварии. Мы, как Баден-Вюртемберг и Гамбург, тоже вынуждены отдавать значительные суммы остальным двенадцати федеральным землям, хотя наш доход значительно меньше. Неужели Баварии не хватает ее средств? Одетта холодно взглянула на него. — Мы могли бы употребить эти деньги значительно лучше, чем те земли, в которые они утекают. Я не вижу значительного улучшения уровня жизни в Берлине, куда направляется большая часть средств. И, позвольте заметить, что Гессен отчисляет в разы меньше Баварии. — Однако Берлин — столица. Второй по площади город Евросоюза, необходимость содержать все ведомства… — возразили из Бранденбурга. — Мы не можем самостоятельно выплатить долги, подобная система справедлива. — Для вас — возможно. Я не говорю о полной отмене отчислений, я говорю об их сокращении. — Значительном сокращении, — заметил кто-то. — Фрау Шикзаль, — премьер-министр Бранденбурга мягко улыбнулся тонкими серыми губами. — Думаю, мы все знаем, что за последние почти четыре года в Баварии уровень дохода довольно значительно поднялся, а большая часть денег уходит на развитие социальных государственных структур, медицины, благоустройства городов… Вы правы, в Баварии действительно заметны значительные улучшения, но отрыв и так огромный. Зарплаты и возможности выше, многие хотели бы туда переехать. — Но мы не можем продолжить развитие наших уже начатых проектов. Нужно еще около нескольких миллионов. Снова повисло молчании. — Мы согласны с фрау Шикзаль, — премьер министр Баден-Вюртемберга — тучный человек со спокойными глазами — невозмутимо посмотрел на берлинца. — И я давно уже об этом заявлял. — Но вы же понимаете, что бундестаг это не одобрит? — вскинулся тот. — Им самим нужны эти средства. — Значит, пусть думают, как улучшить экономическую ситуацию в Бранденбурге, а не ухудшить нашу, — покачал головой вюртембержец. — Я высказал свое мнение. Кто-то из правительства Гамбурга хотел что-то добавить, но не стал. Это были осторожные люди, не любившие что-либо высказывать за или против общего мнения. — Полагаю, необходимо отсрочить вступление в силу нового законопроекта по вопросам бюджета, — кивнула Одетта. — Тогда он будет повторно обсуждаться. — Но кто сказал, что ваши голоса учтут на второй раз? — поднял брови премьер Бранденбурга. — Крупнейшее на данный момент отделение ХДС, — в тон ему ответила Одетта. — Однако полгода назад ваши требования не были выполнены. — Полгода назад и ситуация, и вопрос были другие, герр Хагер. Одно дело — налоги, которые и так постоянно скачут, другое — такие дыры в бюджете. Заседание было закончено. Одетта быстро вышла на улицу, не желая ни с кем разговаривать. Бывали такие дни, когда нужно было высказаться и уйти как можно быстрее. Она чувствовала себя уставшей: прошло уже больше половины срока ее полномочий. Во всяком случае, до новых выборов. Одетта почти не спала, но даже если и ложилась в постель, то сознание не покидали мысли, планы, проекты. Она боялась и вместе с тем хотела отдалиться от Александра Филипповича — кого-то от прежней жизни, так неприспособленного для новой. Он порою был нужен ей больше, чем когда бы то ни было, но начинал толкьо раздражать. Одетта осознавала, что подобная тайная жизнь в четырех стенах не могла быть ему интересна, но и поделать с этим было нечего, любые ее встречи и переезды могли были быть замечены, а подобный риск — неправдан… Открыв дверь, она зашла в квартиру, бросив туфли, с трудом оперлась о спинку дивана. Перед глазами потемнело на несколько секунд. Александр Филиппович вышел из соседней комнате: на нем были очки и просторная футболка, скрывавшая под собой фигуру, терявшую прежнюю подтянутость. — Как все прошло, Одетта? — спросил он по привычке, кладя ей руку на плечо. — Мне нужно ехать в правительство, Саш, мне некогда. Они помолчали. Все темы для разговоров, кажется, давно иссякли. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Не хуже, чем обычно, — ощущая невыносимую тяжесть в голове и боль где-то в глубине затылка бросила Одетта. Ноги ныли, и в глубине бедер пульсировала слабая навязчивая боль. — Думаю, хорошо все-таки было бы переехать в большой дом. Там тебе было бы проще развеяться. — Ты твердишь это слишком давно, мне некогда развеиваться, знаешь ли?! — Ты плохо выглядишь. — Ты тоже. — Понимаешь, нам нужно больше пространства… Мы слишком долго живем так тесно… — Я всегда так жила, Саша, всю свою жизнь, за исключением пары лет с Фридрихом. Но это нам не помогло. — Одетта, такие споры ничего не стоят, они постоянны… — Меня ждут люди, я должна быть на месте, нет времени, — она села на подлокотник. — Тогда поговорим вечером. — Да, они вечно чего-то от меня ждут, — продолжила она, будто не замечая его слов. — От меня им всегда чего-то не хватает… Дай им землю — они будут требовать деньги, дай им деньги — они их украдут, укажи им на строгость законов — они будут недовольны. А сверху все трясясь прижимают свои капиталы к груди, боясь обронить хоть копейку. И остаются только бумаги, подписи, почта, бюрократия, гражданства, жалобы, встречи, которые ничего не решают. И все время в добавок в чем-то обвиняют. Обходится парой секретарей и не имеет своего штата личных стилистов, визажистов, жестка горничных и так далее — скупердяйка, не замужем — шлюха, без детей — не заботится о демографии, не попустительствует меньшинствам — не толерантна, выслала нелегалов — расистка… Она быстро переоделась, чуть не пролив парфюм на брюки. Александр Филиппович молча глядел на нее и чувствовал, как какой-то тонкий пульсирующий горячий сосуд, соединявший их, теперь холоден и безжизнен, он пуст, и кровь не течет по нему, не соединяет их сердца, что он лежит невидимыми ошметками плоти, и она даже не опускает глаз на него. Одетта через силу вышла из машины и поднялась в свой кабинет. Попросила принести ей воды с лимоном, обеда, конечно, уже не предполагалось. Нужно было выверить два новых законопроекта ландтага. Одетта подозвала секретаря: бесцветного среднего возраста мужчину — что-то поручила ему, почти не задумываясь. Когда-то, когда она могла еще подолгу задерживаться в Берлине у нее была фрау Лили. Она уволила ее пару лет назад — не годилась для нового статуса. А раньше вполне устраивала… Жизнь, жизнь, утекающая сквозь пальцы, такая сладкая, манящая, губительная, ядовитая жизнь, проедающая до самого костного мозга, куда она стремится, куда несется под натянутыми парусами? — Желая изменений, всегда глядеть назад и мучаться невинностью прошлого, мучаться его простотой и свободой… Германия… Разве она делает что-нибудь для нее? Она бьется о бетонную стену, она расшибает и без того стертые ладони, и весь лоб уже в крови, но стена не движется, порою, кажется, будто она поддается и шатается, но ведь затем, скоро, совсем скоро, может быть завтра или уже сегодня, придут к этой стене другие и укрепят ее, водворив в прежнее положение. Разве Мюнхен может быть сердцем Германии, он ее миф, ее мечта, ее последний бред, городок полный бюргерства и спокойствия, что-то получившее срединное положение между прежними сказками и нынешней реальностью. Жизнь была в Берлине: безумном, грязном, говорящим на всех языках мира, проигравшимся во что-то только можно, искалеченном, преступном, хромом Берлином, где нищий Фридрихсхайн-Кройцберг сочетается с престижным Шарлоттенбург-Вильмерсдорф, где позеленевшая квадрига уплывает в небо, соперничая с поблескивающей металлом телебашней, где ее прошлому суждено встретиться с будущим… Там должна возродиться Германия, новая Германия Одетты, она должна переболеть всем этим сором, измениться, но не изменить себе и никогда ничего не забыть… Одетта попросила довести ее до Мариенсплатц, как всегда укрытой толпой туристов, из гущи которой вырастала золотистая колонна. Пробившись сквозь их неровные ряды, из которых то и дело поднимались в разгоряченных руках то фотоаппарат, то камера телефона, то купленные поблизости сувениры, Одетта зашла под знакомые своды Фрауэнкирхе. Несмотря на наплыв туристов, золотистые ребра крестчатых сводов, уходящие куда-то вперед и уводящие за собой взгляд, навевали всегда некое упорядоченное спокойствие на растрепанное сознание. Одетта невольно взглянула на Teufelsspur. Казалось, искусственный отпечаток пришелся бы ей в самый раз, она даже приставила рядом ногу, как бы примериваясь, затем резко отдернула ее. Странный липкий страх пронзил все ее тело, будто кто-то стоящий позади прикоснулся к ней, взял за плечи, наклонился к самому уху. Одетта отступила, люди стояли вокруг нее, не замечая, будто кто-то скрывал ее от глаз их. Заместо привычного умиротворения невыносимая тяжесть подкашивала ноги. Двое уже немолодых священников с сухими, довольно приятными лицами, отдающими чем-то южным, стояли поблизости, негромко переговариваясь. Одетта подошла к ним: герра Костнера она хорошо знала, из этих двоих он был выше ростом и старше, с белыми висками и широкой рясой, еще более подчеркивающей плоскую худобу его фигуры. — Преподобный, — хрипловато произнесла она, так что голос еле-еле вырвался из горла. Священник, не спеша, повернул голову и устремил свои черные глаза на Одетту. Его лицо чуть дрогнуло в улыбке, которая однако не отражалась во взгляде. — Фрау Шикзаль, — он кивнул и показал собеседнику знаком, чтобы тот ушел. — Вы не предупреждали о визите. — Это не официальное событие. — Не думаю, что вам будет удобно здесь в такой час, одно дело праздничные службы… — Мне нужно поговорить… С вами, герр Костнер. Или с кем-нибудь другим, неважно, со священником… Она опустилась на колени, обоняние вспомнило душный медово-ладанный запах епитрахили. Герр Костнер легко дотронулся до ее плеча, побуждая подняться. — Я хочу исповедаться, я хочу каяться… — проговорила она негромко, как бы с трудом, и в ее дрогнувшем голосе проступали слезы. — Однако не так, дочь моя, не здесь, пройдемте, фрау Шикзаль… Одетта подняла глаза: сквозь стекла витражей в наос лился расколотый свет, едва пересекавший массивные белостенные боковые нефы. Его пыльные розоватые лучи, будто молоко, подмоченное кровью, были пусты, словно ждали кого-то, кто войдет в их недвижную благодать. Позднеготический собор пятнадцатого века казался единственным, последним пристанищем, наполненным неземным сиянием, призывающим к себе и незаметным для толпившихся под столпами людей, также остававшихся незаметными для него самого и для безмолвного Пастыря. Двумя мавританскими куполами, как маяками, собор упирался в небо и звал страждущих, но никто не приходил на зов, и алчущие не утолялись. Почему Он был не виден им, почему он оставался безгласен, не сходил сюда, сквозь полупрозрачность витражей, не протягивал теплых рук и не говорил в усыпляемом верой сознании: «Вот Я, берите Меня, кровь и плоть Мою, и Я всегда с вами, и отдан вам, и люблю вас». Где его печальные детские губы, его красивое лицо, окруженное скорбью, которая не требует себе утешения? Его нет среди этих случайных людей, нет и вовсе под этими сводами, нет в глазах герра Костнера: она исчез, ушел, сдался. Остался только след черта — неизгладимый, всем в пору, всегда к месту. — Прошу прошения, герр Костнер, вы правы, не стоит, — Одетта пыталась сохранить лицо неподвижным, не давая отчаянью перекосить его. — Вас что-то сильно тревожит? — Не время, не сейчас, извините меня. Поговорим об этом после. Одетта быстро резкими широкими шагами вышла из собора. Нужно было сдерживать себя, порою в ней проступало слишком много муки, слишком много романтичной трагичности, доходящей до театральности, оставшейся с детства. Она ведь научилась это ненавидеть еще двадцать лет назад, почему же теперь так хочется не сдерживать слез, она ведь может, может их сдержать, она была еще утром такой сильной, но что-то подрезало ей связки, что-то валило ее на землю… Старые боги, вы ли поможете своей дочери? Валькирии, спуститесь с кровоточащих небес, заберите с собою воинствующую Брунгильду свою, залечите ей раны, утешьте боль. Или разве вы умерли и пали ваши чертоги? Или не принимает старый Доннер под свое благословение детей Перуна, и вечно неприкаянные должны скитаться они в его владениях, пока не найдут в себе дороги домой?