Поэзия

Одетта следила из-под скрещенных на коленях локтей за тем, как белая пыль медленно оседает на пахнущий какой-то серой пластмассовой массой пол. Казалось, тысячи крошечных солнц разбиваются сейчас о поверхность гигантской бугристой планеты. — Биргитта, что мне делать? — еще раз негромко произнесла она, не поднимая глаз. — Ты говоришь, что тебя никто не видел. Значит, ничего не должно случиться. Тем более прошла уже почти неделя, и ничего не всплыло в СМИ. — Дело не в этом. Я повела себя тогда глупо, но оставим… Дело во мне. И в Александре Филипповиче… После поездки в Россию я ведь все это отпустила, я ведь стала собой новой, собой настоящей. И сильной. И у меня не было больше ничего за плечами кроме надежд и веры. Теперь я снова сомневаюсь. Сколько же это может продолжаться? Отчего я мучу сама себя? Я ведь любила Сашу, я ведь столько лет мечтала, еще как-то подсознательно, глубоко, нерешительно мечтала о нашей встрече, о такой жизни! Он всегда поддерживал меня и слушал, а я теперь так несчастлива… — За один раз человека не переменишь. Главное, ты теперь все-таки не допускаешь мысли о том, что выбор, который когда-то сделала, приехав сюда, неправильный. Но разве бывает вечное счастье? — О, я не идеалист! — Одетта вскинула голову и глаза ее устремились в потолок. — Такие счастливцы никогда ничего не достигают. Но в любви… Неужели же я не успокоюсь? Тридцать восемь лет я живу на свете и все тридцать восемь лет не могу с этим покончить!.. Тусклый свет ноябрьского солнца лился на тонкую, чуть желтоватую кожу Биргитты и пронизывал ее до самых фиолетовых венозных скоплений. В крепко сжатых тонких губах чувствовалось первородное молчание. — Биргитта, помнишь, ты тогда говорила, что завидуешь мне. И что ты так больше в жизни и не полюбила никого кроме Яна. Ты думаешь, ты была несчастна? — Нет, отчего же, — Биргитта быстро взглянула на Одетту. — Я думаю, я вполне себе счастлива. Теперь. Когда стареешь, представления о счастье меняются. Девочка с неоконченным техническим образованием в маленьком городке в Швеции была бы никем. Да, там хороший уровень, жизни, инфраструктура, но все это просто слова… Чтобы выбиться в люди нужно иметь хотя бы какие-то предпосылки. Наша семья была весьма среднего достатка. Мое здоровье и силы всегда были слабы — не лучшие данные для какого-нибудь инженера или механика. В Германии я была носителем своей собственной культуры, мне было, что предложить людям. Вначале, как ты знаешь, все шло плохо, но потом — наладилось. Я ведь работала поначалу нянькой. Потом закончила курсы, получила заочное, у меня уже был муж, были дети, я давала частные уроки шведского, могла и преподавать в языковых школах, и работать гувернанткой, так сказать. Словом, твердо уже стояла на ногах. Эмиль мне в этом очень помог, и я осталась благодарна. Мои сыновья выросли и ни в чем не нуждаются, я имею достаточные средства и могу еще десяток лет поработать для души. Разве этого мне не довольно для счастья? Одетта не отвечала. — Знаю, что для тебя этого было бы не довольно, — продолжила после короткой паузы фрау Линдхольм. — Я всегда была обывателем, даже тогда, когда была еще красива, свободна и брошена на произвол судьбы. Если нас что-то и объединяет с тобой, так это упорство. Я не вернулась к отцу, не разочаровала ни его, ни себя, я терпела и ждала. Да, я уверена, мы после сотни раз усомнились в этом моем решении, но это уже другое… Однако ты никогда не умеешь довольствоваться тем, что имеешь. Ни в карьере, ни в любви. Ты хочешь быть на вершине славы, на вершине любовного блаженства, всегда первая, всегда удачливая. Я никогда не стремилась к этому. Помнишь, ты спрашивала, отчего я не стала бередить прошлое и встречаться с Яном? Я не вижу несчастья в том, что я вышла за Эмиля, я не жалею об этом и не страдаю. Я сделала выбор и не считаю его неправильным. Что нас могло бы ждать с Яном? Нищета и безысходность? За этим ли я приехала сюда? Может быть, кто-то и скажет, что я через это опустилась, опошлилась и так далее. Но мне не видится в этом ничего плохого. Ты бы так не смогла. Всегда испить до дна — вот твой девиз. — Значит, думаешь, я не смогу помириться с Сашей? — Ты так и осталась поэтом, Одетта, как была в юношестве. Ты романтик и перфекционист. Но мир уже не таков. Твои страсти ему теперь не по росту. Я отнюдь не уверена, что ты вполне это примешь… Лучше разойдитесь, от вашего союза обоим теперь будут одни страдания. Этот бокал пуст и ты больше его не наполнишь, разочаровавшись, ты никогда не найдешь в этом счастья. Александр Филиппович — прекрасный человек, и другая, может быть, была бы с ним всю жизнь счастлива, но не ты. Это можно было легко предвидеть. Ты увлекла его силой своих чувств, порывами своей души, но он не мог ответить тебе тем же. — Но ведь я бы не ужилась и с сильным, с таким же, как я сама. Мы бы разодрали друг другу глотки. Значит, я ни с кем не могу быть счастлива весь остаток жизни, значит все это временно? — Трудно сказать. С годами люди меняются. Но пока подожди, не рискуй и не заставляй рисковать других. Не увлекайся никем, это будет ошибкой. Первые годы на таком посту дались тебе нелегко. Ты ведь хочешь пробраться еще выше, я знаю, премьер-министр Баварии не предел твоих амбиций. Хотя бы здесь приди в себя, освойся немного, наберись сил для следующего рывка, если он так для тебя важен… — Говорят, надо прожить жизнь так, чтобы ничего после не хотеть в ней изменить. Не стану ли я потом жалеть о том, что рассталась с Сашей? Ведь ты сама говоришь, что люди меняются и, возможно, когда-то я пойму, что он нужен мне. — Это странная мысль. Я уже не так молода и могу с уверенностью рассуждать на эту тему. Я ни о чем не жалею в своей жизни, ни об одном дне. Но если бы мне дали вдруг вторую жизнь, я бы прожила ее все-таки иначе. Не оттого, что эта плоха, а оттого, что мы не всегда стоим перед однозначным выбором: черное и белое, плохое и хорошее. Порою приходится выбирать между двух зол или наоборот. Такие выборы я бы попробовала изменить. Но тебе, конечно, самой решать. Я бы пожелала тебе остепениться, но не буду. Ты говоришь, что ведешь себя порою неуместно и несерьезно, но так ты остаешься человеком. Твой внутренний пыл, твои амбиции прокладывают твой путь к желаемому. Ты слишком сложный человек, чтобы о тебе легко было судить. Только не зарывайся совсем, Одетта, и умей ждать, это бывает самое ценное, что у нас есть. На задумчивом лице Одетты скользнула улыбка. Она обняла Бригитту. Теплые мягкие руки фрау Линдхольм чуть неловко застыли у нее на спине. — Спасибо, я давно ни с кем так свободно не говорила, почти забыла, как это. — Приходи в любой момент, если будет нужно, kära, мой кабинет для тебя всегда открыт. Хотя не уверена, что чем-то помогу тебе. Я слишком мало могу, слишком незначителен масштаб моей личности. — Разве это от подобного зависит? Мне кажется, меня все водит по кругу и никак не отпускает. В детстве, если становилось не по себе, я всегда крестилась. Вот и теперь каждый вечер… Только больше не помогает. А с тобой как будто спокойно. Знаешь, я даже думаю иногда, может все это блеф, и на самом деле я хотела бы быть как ты… — Дворянство не может хотеть жить так, как мещане, — усмехнулась Биргитта. — Просто… Да какое из меня дворянство? Я из того же сорта людей, что и ты. Возможно ли таким сделать действительно что-то великое? — Почему нет? — Меня не готовили ни к чему подобному с детства, я не была ни наследницей трона, ни даже какого-то состояния и титула. А потом не поздно ли прыгать выше своей головы? Принесет ли этот что-то хорошее? — Ты знаешь людей, знаешь, как они живут… Ты ближе к ним. Да и вообще неестественно в наше время все еще задаваться вопросом о необходимости социального лифта. И что хорошего в наследных особах? Они могут быть хорошо образованы, красивы, вежливы, но для них непонятны проблемы общества. Они посещают больницы, детские дома, дают глубокомысленные интервью, но никогда ведь не чувствовали ничего даже отдаленно похожего на себе. Из таких выходят либо тираны, либо Märchenkönig'и вроде Людвига II. На противоположной стене кабинета висело зеркало. Одетта, чуть прищурившись, вгляделась в него. Из небольшого изображения сложно было что-то понять, расстояние искажало его, превращая в какую-то пикассовскую изломанную фигуру женщины. Она расправила сбившиеся набок волосы, однако это мало что-либо поменяло: напротив разные стороны головы стало выглядеть еще менее симметричными. Биргитта тоже заглянула в гладь, напоминающую мягко волнующуюся теплую морскую воду в августовский день, бархатистым лоном обволакивающую тело. - Du bist ja schon, daran besteht kein Zweifel. Dieses hohe Privileg hast du durchaus. - Ich hoffte, dass meine Züge mit zunehmendem Alter mehr Adel bekommen würden. - Ich hielt mich auch für nicht schön genug, aber jetzt, da ich viel älter und korpulenter geworden bin, denke ich natürlich, das Gegenteil ist der Fall. - Du hast wenigstens ein anmutiges Gesicht. Фрау Линдхольм не ответила.  — Ладно, прощай. Еще непременно увидимся, - Одетта поднялась с пола, отряхиваясь. Запах пластмассы все еще стоял в ноздрях. Она вышла на улицу, покрытую сизой пеленой дня. К счастью, время от времени удавалось незамеченной пройтись по городу без кортежа, двух телохранителей и удивленных взглядов. Это напоминало какую-то игру, словно надеваешь чужое лицо и пытаешься попасть в тот мир, которому больше не принадлежишь, в котором боишься быть узнанным. Впрочем, и это лицо, которое ты так усердно прячешь — маска, еще более лживая и опасная, беспременно теребящая совесть: «Но если в ней единое пятно…» И так маска за маской, и все дальше истинное лицо словно и нет его, словно оно совершенно раздавлено в грязную слякоть под этой тяжестью папье-маше, позолоты, глины… Побагровевшие деревья вяло помахивали, как мокрыми тряпками, остатками былой листвы. Небо слой за слоем накрывали тучи, будто оно тоже вступало во всеобщий маскарад, пряча свою исконную тихую синеву. Одетта на мгновение замерла, и ей почудилось, будто что-то горячее и терпкое прошибло все ее существо: взгляд, слова, чувства… Забытое наваждение, настолько давнее, что она не сразу узнала его лукавое красивое лицо. В нем отпечатывалось глубокое вожделение, страстное, упоительное, многолетнее ожидание и еще что-то такое бессознательное, такое необъяснимое… Что было бы, стань она поэтом? Как давно, она не задумывалась о таком. Обыкновенно, для таких мыслей нет времени, разве только один раз, у Светлицкого, но они были о Москве, о прошлом… А о настоящем? Сколько лет ее не посещало вдохновение, сколько лет она не чувствовала этой пьянящей тяги к строкам, в одно мгновение рождающимся под беглыми пальцами? Певец свободы, странствий, любви… Разве все это больше не дорого ей? Как случилось так, что не один поэтический образ не рождается больше в ее душе? Одетта попыталась уловить исчезнувшую минутную горячку. Будто что-то на мгновение вернулось к ней или, напротив, безвозвратно покинуло, грубо обдав напоследок своим не выплеснутым жаром. Если бы сейчас вдруг наперекор сесть и начать писать… Если бы попробовать, задержать, чтобы ощутить вполне этот сладкий морок, это ликование и тоску, глодающую, рыскающую, неотступную. Хотя бы без рифмы, чтобы не бояться скатиться до банальности, хотя бы обычным белым стихом без твердой формы с переливчатым ямбом. Но только не в прозе — это уже совсем другое. Пары строчек, всегда так быстро складывавшейся в сознании, вспархивавшей с полуприкрытых губ, — и ее было бы теперь достаточно. На миг Одетте захотелось открыть свои собственные сонеты: они всегда хранились у нее где-то в телефоне. Перечитать и вспомнить… Будто это что-то разрешит, чем-то поможет… Но на каком языке писать? Опять на немецком? Но какой в этом толк, куда отдать эти стихи, разве этим должен заниматься премьер-министр Баварии? Да и никогда больше это чувство, этот порыв скорее всего не вернется к ней, он забудется, времени не будет хватать, а начатое дело станет муторно, долго еще напоминать о себе, пока она сама не разорвет все эти листы. Про что ей писать и зачем? Если и на русском, то тем более только в стол… Словом, бессмысленная идея. Отчего она пришла ей теперь в голову? Молчать и идти вперед, для песен в легких уже не хватит воздуха, кифара выброшена в море, а новая не заменит прежнюю: ни старых гибких струн, ни гладкости грифа. Одетта даже прикрыла рот ладонью, словно боясь, что непокорный голос сам собой вырвется из натянувшихся уже связок.