Брюссель

Небо, все сильнее покрывающееся синевой, наползающей с востока, постепенно сливалось с морем. Был абсолютный штиль, кромка воды казалось сделанной из чего-то прочного и гибкого. Одетта прислонилась одной стороной лба к окну. В наушнике должна была воспроизводится ее речь перед заместителем президента Европейской комиссии, но играла музыка. Негромкие вальсирующие звуки Штрауса свободно проходили через расслабленные вены. — Сколько нам еще ехать до Брюсселя? — Думаю, около двух часов. Одетта прикрыла глаза. Мир, утонувший в музыке и в густой воде, дрогнул и исчез, превратившись в розоватое пятно век. Бельгия. Она впервые здесь. Можно говорить по-нидерландски или по-французски. Она давно не выбиралась заграницу. Это, конечно, и сейчас ненадолго, так, на два дня, потом нужно вернуться в старую добрую бюргерскую Баварию. Эти два часа, которые она смогла заполучить для себя, прилетев не прямо в Брюссель, а в Остенде, были, безусловно, удачным решением. А может и хорошо, что не нужно часто уезжать, в Мюнхене и в Берлине все привычно, все знают ее, все ждут. Когда-то это было не так важно, когда-то хотелось начать все с чистого листа… Теперь уже не хочется. Одетта смирилась, хотя, конечно, не обошлось и без легкого придушения разросшегося в груди чувства голоса. Биргитта была в чем-то права, душа у Одетта все та же, мнящая себя исключительным героем в исключительных обстоятельствах. Но жизнь постепенно налаживалась: отступала бессонница, забывался Александр Филиппович. Время для воспоминаний еще не пришло. Лодки, дамбы, шпили дребезжащих мачт, размякшие мокрые пляжи, потом низменность, деревья, бурые домики с белыми подоконниками… Видеть все это столько раз на фотографиях — и никогда в живую… Забытое ощущение новизны и любопытства. Люди на велосипедах с их странным языком, где двойные гласные — короткие, а одинарные — длинные, где все как бы приглушается, где с сипением поворачивается до небытия выключатель звонкости, немецкий наоборот или, напротив, более глубокая его форма, северная смесь согласных, которые звучат и поют сами по себе, как далекие куплеты рыбаков и мастеровых, звучащие откуда-то из-за еле нарастающих холмов. Дорога вилась сквозь города, через каналы, по бережно закрытым покрывалами сумерек полям и разросшимся в полутьме силуэтам мельниц, чьи тени крыльев сливались с посиневшим небом, взбиваемым ими до слабой дымчатой пены. Все так, как она себе представляла, и одновременно с тем абсолютно иначе, все живо, все шумно дышит свежим вечерним воздухом, еще встречают компактные автомобили на встречной, еще не погас свет в прянично-кирпичных домиках. Сам Брюссель был, правда, уже совершенно другим — с какими-то немецкими масштабами. Гран-Плас или Гроте-маркт напоминала припорошенную барочным золотом Мариенсплатц: чуть более вычурную и чуть более холодную, будто высушенную ветром с моря. Впрочем, ночью это было почти не разглядеть. Утром осветило Брюссель привычным европейски-серым цветом. Невысокий — в три-четыре этажа ростом — он расползался в стороны сетью чуть надломленынх улиц, которые, переплетаясь, сменяли адреса, но не лица. Солнце слабо обозначалось за пуховым платком и почти не грело сквозь небольшие окна. Одетта раскинулась на постели, поддаваясь искушению не приезжать заранее и подождать еще не много. Но привычка взяла верх. С расслабленностью растрясенных в дороге мышц, Одетта подошла к стеклу и оперлась о его скрежещущую поверхность: та мгновенно покрылась облачностью конденсата. Неуложенные волосы прямо спадали на глаза и мешали мыслям, спросонья запутывавшимся в них и никак не выбирающимся в белесую дымку города. Одетта еще несколько мгновений простояла так неподвижно, не чувствуя скорость времени. Затем заскользили первые вырванные с плотью полосы голубого неба, французские rues с нидерландскими местечками, солнце, дорогие духи, затем была дорога и жизнь — привычная, шумная, быстрая, без передышек, без права на ошибку. Одетта вышла перед Europa building, черные матовые каблуки звучно цокнули о мостовую и заспешили к прозрачному, поблескивающему путаницей граней кубу, отнюдь не соответствующему ни первой, ни второй части своего названия: отказу от всего европейского и всего архитектурного. Одетту встретила немолодая женщина, выкрашенная в жгучий черный цвет. Ее маленькие небесно-льдистые глаза с нависшим веком на бледном лице смотрели прямо и без промедления, словно резали по коже маленьким скальпелем или даже простой портновской иглой. — Willkommen, Frau Schicksal, — сказала она с заметным баварским акцентом без тени улыбки на бледно-лимонном лице. — I heiß Frau Kürbis, Anna Kürbis, und werd Sie begleiten. Одетта кивнула. Anna Kürbis… Фамилия показалась ей чем-то знакомой. Но где она могла ее слышать? Не в материалах по Европейской комиссии, нет, когда-то раньше, когда-то очень давно… В правительстве Баварии? Но лицо женщины было ей незнакомо, а она довольно хорошо запоминала лица. Конечно, это с большой вероятностью был кто-то другой, но кто?.. — Des is a echte Ironie vom Leben, dass ma uns endlich g'sehen hab'n. Do in Belgien, — на полпути к кабинету, не поворачивая заостренной к подбородку головы сказала фрау Кюрбис. — Всегда хотела познакомится с вами — не сочтите это за некорректность. Все-таки, видимо, герр Квелле и Блюмен не ошиблись, раз вы приехали сюда теперь уже как премьер-министр. — Вы были как-то связаны с правительством Баварии, фрау Кюрбис? — Я была министром внутренних дел. И заседала в бундесрате. Потом меня предпочли уволить и все это забыть. Вы пришли тогда на мое место, не так ли? — В бундесрате? — Одетта напрягла память. — Да, кажется, герр Квелле именно так мне и говорил. — Он был обо мне отрицательного мнения. — Не беспокойтесь, таких подробностей я не помню. Но каково вам было перебраться в Брюссель? — Здесь учился мой сын. Я всегда видела для него политическую карьеру и хотела. Я как раз устроила его тогда во французскую школу здесь, в Брюсселе. Теперь ему уже двадцать пять. — И он работает здесь? — Да. Секретарь фрау Миккельсен. На этой реплике они подошли к кабинету. Одетта зашла в просторное светлое помещение, отделанное белым и серебряным. Типичное сочетание, холодное и привычное, слишком много раз виденное, чтобы восхищать. Фрау Миккельсен была такая же, как на фотографиях и видеофрагментах: немолодая, чуть старше Биргитты, но совсем другая: высокая, худая, с лицом менее красивым, но более светлым, с благородно-белыми волосами. Только губы такие же тонкие и короткие. Она улыбалась быстро и бесстрастно, в ней было что-то январское, что-то лунное и ничего из того, что можно было бы любить. Они с Одеттой пожали друг другу руки и стали говорить по-английски. Рассудок оставался спокойным, чистым, в память ясно звучало все, что должно было там оставаться: слова, выражения, с фотографической четкостью отпечатавшиеся накануне как-то сами собой, незаметно, ненасильственно. Казалось, фрау Миккельсен была довольна. Впрочем, по таким людям это сложно сказать. Одетта ей не симпатизировала, но и не была неприятна. Они обе умели держать лицо. Неожиданно дверь приоткрылась и из нее пахнуло молодостью и чем-то золотым, солнцеподобным. Одетта обернулась. На пороге стоял молодой человек с зачесанными назад золотисто-рыжими волосами и небольшими светлыми глазами, которые как бы подстраивались в своем цвете под оттенок неба за окнами. Он не был действительно красив, высокий, но довольно рыхлый, еще отнюдь не полный, однако склонный к тому, чтобы лет через десять раздаться в ширину и потерять всякий оттенок своего слишком хрупкого обаяния. Одетта едва заметно улыбнулась: самыми уголками губ, без глаз. Дыхание не перехватило. «Милый», — успела подумать она и отвернулась к фрау Миккельсен. — Герр Кюрбис, подождите за дверью, — попросила та несколько низким голосом. Одетта не задавала вопросов. Молодой человек кивнул и скрылся. Его чуть загорелое, сплеснутое румянцем лицо улыбнулось, не обнажая зубов. Довольно скучный разговор по предполагаемому сценарию быстро завершился. — Итак, ждем вас на собрании, фрау Шикзаль. Всего хорошего. До завтра. Одетта вышла. Герра Кюрбиса не было в коридоре. Но его молодое светло-бронзовое лицо, лазоревые глаза, его уложенный набок мягкий локон — все это осталось, какое-то смутное, непонятное… Одетта не могла отделаться от его образа, то и дело приходящего на ум, и постепенно, с каждой минутой все более и более теряющим свою определенность. В номере отеля она тяжело опустилась на край постели перед зеркалом, прикрепленным к стене. Она не любила зеркал, но как-то невольно тянулась к ним, невольно сверяла отражение со своим сознанием. Из синеватого, как будто мягкого стекла вырисовывалась фигура женщины. Одетта вгляделась в ее черты, встала, подошла ближе, почти приблизив лишенное уже следов близорукости или и вовсе никогда их не имевшее лицо. Привычные черты приблизились и утратили свои очертания. На мгновение ей показалось, что она видит перед собой фрау лицо Линдхольм: еще почти что красивое, немолодое и оплывшее, с незабудковыми глазами. Одетта дернулась и отступила на шаг. Но от впечатления было уже не оторваться. Красота и отвращение смешивались в ее чертах, что-то горячее пульсирующими толчками появлялось из-под ребер и обжигало внутренности. Бессилие, страх… Жар постепенно сменялся ощущением холодного пота на лбу и надсадным стуком крови в ушах. Нет, она не такая, она не похожа, она молодая, но почему молодая, и почему это все плохо, и почему она, но нет, нет, она другая, совсем не такая как в зеркале… Одетта обессиленно опустилась на пол. Ощущение холодной древесины и крупиц пыли на ладонях приводило в чувства. Она наклонилась к зеркалу еще ближе, прислонилась щекой, затем губами. Розоватый отпечаток сотнями собранных в одном месте складок сморщил безответную гладь. Одетта сжала волосы руками и натянула их. Голова звенела. Вечер дохнул в волосы запахом земли и недокуренных сигарет. Одетта откинулась на спину, позвоночник согнулся, предчувствуя глухой удар костей о паркет. Она закрыла глаза, жадная сглатывая новый пучок воздуха, случайно занесенный в комнату. Время протекало сквозь, вдоль, оно трепетало на кончиках ног, мышцы сжимались и потрескивали. На подоконник сел воркующий серый голубь. Одетта приподняла желтовато-белую руку. Голубь наклонил голову, вспорхнул и растворился синим пятном в ослепительных бликах неба. Одетта оперлась локтями, так что красноватая кожа на суставах натянулась до боли. На мгновение ей показалось, что она не сможет встать, что новое усилие прервется отягченным вздохом в середине груди. Но она встала. Вечер медленно закрывал глаза, опушенные длинными сиреневыми ресницами. Что-то тихо пело внутри, слова повторялись, но не путались, язык оставался непонятен. Одетта запахнула белый халат, прикрывая обнажившуюся грудь. Плечи передернуло. «Герр Кюрбис… — она прижала расслабленные пальцы к губам. — Как его зовут? Запомнил ли он ее? Или даже не опустил глаз на гостью? Приятное лицо… Такое хочется увидеть снова. Интересно, как выглядят сыновья Бригитты, наверное, совсем по-другому… Хорошо, что он совсем не похож на фрау Кюрбис, так и не скажешь…». Одетта попыталась прервать поток мыслей, распороть его и запустить во внутрь какую-нибудь новую идею. Ей это, впрочем, не удалось. Она наскоро оделась и вышла в тонущий в сумерках город. К общему влажному запаху улиц примешивался травянисто-сладкий аромат живых цветов. Одетта не любила цветы, к ним всегда добавлялся хруст целлофана или газеты, жирных блеск прозрачных упаковок, вянущие, коричневые с краев лепестки, тронутые первой степенью сухости. Но теперь ей почему-то очень захотелось этих самых цветов. В Брюсселе ее почти не знали, так что можно было быть раскованнее, чем в Мюнхене. Одетта купила желтые хризантемы. Пальцы ощутили приятную гладь еще пронизанных соком лепестков. Прижала букет к губам. Фиолетовая занавесь полутьмы невероятно шла к их ровному, похожему на весну звучанию. Мотив немой песни постепенно сменился. Никто из прохожих не глядел на желтые хризантемы, сжатые тонкой холодной кистью руки, не смотрел на слегка приоткрытые губы, в которые врывались ночь, Брюссель, солнечная желтизна цветов, почти касающихся головами спешащих прочь из-под ног мостовой… Все куда-то шло, двигалось, то ли против течения, то ли в соответствии с ним, подчиненное единому движению звезд, тускло, как лампы сквозь полупрозрачную шелковую ткань, проглядывающих откуда-то свысока. И Одетте порою казалось, что она стоит на неподвижно и, как сторонний наблюдатель, выброшенный из общего беснующегося вихря, безучастно глядит на проносящихся мимо него, бессмысленно запоминая их лица, беспричинно подмечая их жесты, повторяя, не сдвинувшись со своего места, их шаги и для чего-то сжимая букет желтых хризантем.