Увядшие цветы

Телефон зазвонил как-то чрезмерно громко, безжалостно разорвав мерный гул пространства на сотни клочков. «Luise»... Они никогда не созванивались в последнее время. «Может быть, ошиблась?» - пронеслось в сознании, но Одетта все-таки взяла трубку, в то время как автомобиль плавно скользил по дороге от аэропорта к центру Мюнхена.  «Hallo?» На другом конце трубки слабый голос издал невнятных всхлип или даже скорее скрип, дернувшись, как разорванная струна. Пару мгновений Одетта слышала только еле уловимый шорох шин. Наконец со стоном, на одной надломленной интонации, отяжеленный дыханием, тот же слабый голос произнес «Heinrich hat sich getötet».  Одетта поначалу не осознала смысла фразы... «Heinrich»... «Getötet»... «Tod»... Что все это значило? Слова не могли, не желали сложиться в единый смысл.   - Was meinen Sie damit? - произнесла Одетта негромко.  Послышались хрипловатые звуки плача.  - Er ist tot, dein Sohn ist gestorben, Odette...   - Was?.. Warum? Wodurch?..  - Он выпил две пачки снотворного...  - Какого, черт побери, снотворного?  - Моего...  - Когда это случилось?  - Не знаю... Может быть, час назад... Луизе было тяжело говорить.  - Я приеду, сейчас, - голос Одетты дрогнул. Она положила трубку и попросила ехать к Шикзалям.  Дом выглядел привычно, будто ничего ужасного и не произошло в его недрах. Луиза и герр Шикзаль встретили Одетту на крыльце, прижимая морщинистые руки к посиневшим губам. «Я не могу зайти в дом, я не могу там находиться...», - еле слышно прошептала Луиза, и ее покрасневшие глаза вновь заполнились целым потоком слез, заструившихся по впалым щекам.  Одетта взбежала вверх по лестнице в комнату Фридриха. Серовато-синий свет отмирающего дня проникал сквозь треугольник между тяжелыми бархатными портьерами, преломляясь сквозь тонкую дымку занавески. На постели под прозрачно-белым пологом лежал кто-то, раскинув в стороны руки и разметав по простыням пепельно-русые кудри. Одетта подошла ближе. Прекрасный фарфоровый юноша с холодной бледной кожей, стройный, одетый в праздничный костюм, будто на мгновение заснувший перед светским выходом, лежал перед ней, обнажая профиль прекрасного молодого лица. Он был невероятно красив, словно даже красивее, чем при жизни, был даже почти жив, но только... почти...  Одетта не бросилась к телу. Она стояла, прислонившись к стене у густо-синих портьер и глядела на того, чья юная грудь более не вздымалась, чьи побелевшие губы не шевелись, а нежные руки с длинными пальцами ничего уже не сдерживвли. Смерть наложила на него отпечаток высшей, неземной правильности черт, почти ангельских, и уже не человеческих. Хотя он был все еще невероятно похож на Фридриха, особенно когда тонкие синеватые веки были прикрыты и из-под густых коричневых ресниц не проступала острая зелень глаз. Одетта не могла оторвать взгляда. Она почувствовала, как сползает по стене на пол: она так и осталась сидеть на коленях, прислонившись к холодному бархату.  На изящном столике, специально приготовленный, лежал маленький лист плотной молочного цвета бумаги, на котором аккуратным каллиграфическим почерком были выведены две поэтические строки: «Das war mein letzter Kuss mit Leben,  Der Traum wurde zu dem Preis». Одетта заставила себя встать, не отрывая взгляда от Генриха, подойти к столику и взять лист. Она прислонила его к губам: чёрные чернила уже давно потеряли свой запах - и прикрыла глаза, еще сухие, будто не готовые к первым слезам. Генрих откинулся в своем темно-сером кресле, вжавшись в глубокие подлокотники. Его изумрудный взгляд нездорово пылал. Тонкие белые пыльцы почти прорывали мягкую материю.  - Но я не буду этим заниматься, это было твое желание, не мое, - проговорил он отрывисто,чуть понизив голос. - Ты хотела стать политиком, но я никогда не хотел.  - Чего ты собираешься добиться этими конфликтами? Я прошу только поступить на достойный факультет...  - И какой же? Экономический? Юридический? Исторический?..   - Мы это сотни раз обсуждали. Закончи университет, а там видно будет, кем ты станешь. Я поддержу тебя на первых порах, если смогу, это в любом случае будет блестящий старт, я обещаю.  - Так поддержи меня в том, что хочу я.  - Ты сам знаешь ответ.  - Какое право ты имеешь судить, какие факультеты достойные, а какие нет?  - Не тебе меня порицать. Еще раз повторяю: у тебя нет будущего, как у поэта. Ты, конечно, можешь печататься, я ведь не запрещаю, но тебе нужно получить надлежащее образование. Я не могу отпустить тебя просто так на поиски «твоего вдохновения». Все эти глупости пройдут, а жизнь останется.  - Откуда ты знаешь про то, что у меня нет будущего? Кто тебе это сказал? Мои учителя восхищаются мной!  - Твои учителя - простые бездарные люди, давно утратившие широту мышления и привыкшие к однообразной работе с теми, кто и одного складного четверостишья не сочинит.  - У нас хорошие учителя и хорошая гимназия.  - Ты не поедешь один «скитаться по миру» вместо учебы. У тебя нет таланта...  - Ты так говоришь, будто бы у тебя он есть.  Генрих рывком встал и отошел к дальней стене.  - Ты сама никогда не писала кроме одних единственных «Сонетов», которые звучат также неестественно, как если бы я писал на каком-нибудь испанском или итальянском! Какое право ты имеешь меня оценивать?  Одетта вздрогнула. «Будто бы у тебя есть талант»... Но ведь он действительно был?.. Сотни стихотворений на русском языке, так и не опубликованные, страстные, вдохновенные, изысканные, сплетенные из лучшего кружева слов стиснули ее сердце, она хотела уже было сказать о них, прочесть вслух незабвенные строки, всплывающие в памяти, но только Генрих не знал и не должен был знать, кем она была...  - Ты хочешь для меня счастливого будущего, хорошей карьеры? Но зачем она мне так нужна? Я не настолько честолюбив, как ты. Тщеславие во мне присутствует, да, но оно касается лишь литературного творчества. Лучше я останусь в истории как самый жалкий поэт, чем как самый удачливый политик. Ты думаешь еще, что это материально обеспечит меня и я буду жить благодаря такой деятельности также хорошо, как ты всегда жила. Но ведь ты просто не видела другой жизни, ты всегда ни в чем не нуждалась: ни в детстве в Саксонии, ни здесь, в Баварии. Ты припеваючи провела свою юность в полном достатке, поступила в лучший университет Германии, вышла замуж по расчету за моего отца и подняла таким образом еще выше свой социальный статус. Но ведь не все живут так, как ты. Ведь большая часть обходятся без всего того, что есть у тебя: роскошных квартир, машин, телохранителей, одежды лучших мировых брендов, украшений за сотни тысяч евро... Почему же я не обойдусь? Почему же я должен жить в такой же золотой клетке, как ты? Я хочу быть с моими братьями и петь нашу жизнь: может быть, бедную, может быть, конечную, но до сумасшествия восхитительную.  - Ты идеалист, Генрих, как и многие молодые люди твоего возраста. Ты был воспитан на классической литературе и философии, и я понимаю твои стремления. Но ты слишком горяч и слишком самоуверен, ты сам не осознаешь еще, насколько плохо ты знаешь эту жизнь, мальчик. В свою поэзию ты влюблен как Вертер в Лотту: бессмысленно и самозабвенно. Однако эта жизнь, увы, или, скорее, к счастью, - не роман Гете.  - Может быть, но лучше красивый роман, чем твое пошлое удобное существование. Я думаю иногда, как я хотел бы лечь где-то на Рейне или на Эльбе на отмели так, чтобы волны чуть касались самых пальцев ног и чтобы небо было весенне-голубое и ни в коем случае не синее, а ровно такой же яркости, как первая листва на березах, еще не запыленная долгим летом. И я бы лежал так, и сквозь волосы мои прорастали бы цветы, и вместе с ними, с их трепетными лепестками - поэзия; и жизнь текла бы передо мной такая невыразимая, такая далекая, и в то же время совсем осязаемая, пахнущая клейкой смолистостью почек, влажной от вчерашнего дождя древесной корой, рассыпчатыми пригоршнями земли... Так я и хотел бы умереть: под липами на Рейне... Но зачем я говорю тебе все это... Ты хоть раз чувствовала экстатическое чувство зарождающейся одновременно в груди и в сознании песни? Ты хоть раз поступала так, как тебе хотелось, а не как это бы оправдало бы свой риск, свою цену и принесло бы тебе выгоду? Знаешь, порою мне кажется, что у меня есть только один отец и нет матери, и я плоть и кровь лишь его, но не тебя.  - Твой отец не был счастливым человеком. Возвышенные страдания красивы лишь на бумаге, на самом деле они приносят с собой или разочарование, или смерть.  - Но разве ты счастлива? - Генрих зашелся нервным смехом, и его худое тело неестественно выгнулось. - Разве ты кого-то любила? Ты ненавидишь меня, ты ненавидела моего отца!  Одетта быстрыми широкими шагами подошла к нему и хлестко ударила ладонью по скуластой щеке. Генрих не опустил голову:  - Ты думаешь, что твоя жизнь чего-нибудь стоит, что люди запомнят тебя, но ты презираешь людей и потому ненужна им. Ты приезжаешь ко мне раз в месяц, говоришь на отстраненные темы, обсуждаешь за моей спиной мое же будущее с Луизой и уезжаешь, довольная тем, что исполнила свой материнский долг. И ты думаешь, что все люди такие: холодные, расчетливые и, по сути своей, до мерзости мелочные. В этом твое самое страшное заблуждение. Наверное, таким, как ты, хорошо живется, но лишь со стороны тех, кто не знаком с ними лично. Ты понятия не имеешь чем я живу, от чего мучаюсь, кого люблю... Я и тебя-то люблю, но только это уже не имеет смысла.  Одетта отвела глаза.  - Ты влюблен в кого-то? В девушку?  - Это тебя уже не касается. В противном случае я бы задал, наверное, ответный вопрос. Но ты кажется, и не способна больше никого любить... Одетта опустилась на колени сбоку от постели. Запустила словно до самых костей промерзшие руки в расчесанные густые кудри. Она действительно не любила его, и это резало по сердцу отчего-то особенно остро. Одетта вспомнила о сегодняшней ночи с Маттиасом... Может быть, Генрих был слишком прав. Наверное, тот, кто еще умеет любить, всегда прав.  Одетта поцеловала его высокий ровный лоб, не тронутый еще ни одной морщиной, и не омраченный более ни одним чувством. Воистину ли это хотел для себя Генрих? Умереть молодым, полным сил, прекрасным, еще не пожившим, еще не растоптанным... Беспросветный и сладостный самообман! Он хотел проповедовать простоту и страдания, но золотая клетка была заперта, а маховые перья обрезаны, собственно, золотая клетка и была всем его миром. Может быть, Генрих был чрезмерно француз, и недостаточно немец, впрочем, как и Луиза. Он слишком рано сломался, чтобы стать хорошим человеком, и слишком тонко и хрупко был душевно сложен, чтобы стать дурным. Наверное, он и впрямь безумно походил на Фридрих: злая игра старухи-судьбы. Обвиняя Одетту, он выносил приговор своей будущности, завершая последний свой поцелуй с этой жизнью: тленной и прекрасной, которая была, однако, предназначена уже не для него. Слишком бессильна перед ее безудержным потоком была его натура, переломленная от первых волн.  Он совершил самоубийство потому, что, вероятно, счел это изящным жестом. Глупо совершать самоубийства в качестве изящного жеста. Он был бесполезен для своей Германии, которую, как он сам полгал, любил, она не нуждалась больше в болезненных поэтах со страстными глазами и печальными душами, Германии нужна была Ольга Ланская...  Одетта вышла из комнаты, по-прежнему бледная, с тонкими красными пятнами на щеках. Слезы проступали блеклой пленкой во внутренних уголках глаз. Луиза с безмолвно замершим у перил парадной лестницы супругом стояли уже перед дверями комнаты. Приехали полицейские. Луиза с тяжелым хрипящим вздохом оперлась о косяк двери, и всякая жизнь кажется, покинула ее тусклый, затуманенный взор...  Ничто не говорило против версии о  самоубийстве. Кто-то говорил, будто Генрих был безумно влюблен в некую Марию или, по другому предположению, Ангелу, впрочем, никогда не уточнял в какую именно. Но истинна причина, как понимала Одетта, заключалась отнюдь не в Мариях и не в Ангелах. Жаль было только того, что умер он не на Рейне и не под липами и даже похоронен будет в родовой усыпальнице в отсыревшей церкви с узкими окнами, сквозь которые никак не увидеть весенне-голубое небо.  Новостные страницы в соцсетях запестрели шокирующими заголовками: суицид сына премьер-министра Баварии был, безусловно, делом громким. Замять все это у Одетты не было ни желания, ни возможности. На похоронах она почти не говорила, только долго потом еще стояла у бездыханного тела с Луизой и Биргиттой. Неподвижно взирали они на то, что так возвышенно было принесено на алтарь смерти, отнюдь не достойный подношений. Состояние здоровья Луизы заметно ухудшилось. Сильно постаревшая Биргитта то и дело заходилась обострившимся хроническим кашлем. Сама смерть, казалось, стояла между ними и взирала четвертой на своего прекрасного паладина.  - Лучшие цветы срывают слишком скоро,  - негромко проговорила Биргитта, кутаясь в свой длинный черный кардиган.  - Всем будет свой черед... Может быть, и лучше умереть от жажды, чем увянуть в пыли, - вздохнула Одетта и отвернулась.