Часть 4

На следующую ночь ты проснулась без сновидений. Ты не хотела спать, повернувшись к нему спиной, и Кенигу даже не пришлось заключать тебя в свои объятия. Ты пошла туда сама, совершенно добровольно. Ты была разочарована, когда он даже не попытался ничего сделать; он просто уснул, как младенец после похмелья, оставившего его слабым. Твоя рука лежит на его груди, прямо над сердцем, и ты слушаешь его тихий храп. Как будто весь мир сжался в этой кровати, как будто вся твоя жизнь вдруг стала состоять из него. Ты не слышишь ни птиц, ни порывов ветра, ни сандалий, которые ходят в туалет по ночам. Единственное, что ты слышишь, видишь или чувствуешь — это он. Его сердце под твоей ладонью. Его грудь на твоей щеке. Его медленный, устойчивый подъем и спад, толчки и приливы, как прилив. Его нога, перекинутая через твое бедро, обхватывающая тебя тяжелым телом, которое прижимается к тебе так, будто никогда не захочет тебя отпускать. И… Нет. Это слишком глупо. Любовь — это то, о чем поют барды. В реальном мире на это нет времени, похоть сводит людей вместе, и они размножаются, как птицы и звери. Они просто собираются вместе ради тепла, еды и выживания. Любовь — это достояние снов и песен, то, что было на заре времен, но теперь встречается только в сказках и пьесах. Конечно, горный великан ничего не знает о любви… Он просто хочет засунуть в тебя свой член и облегчить жжение в своих чреслах. Но его слова все еще звучат. — Я влюбился в тебя. Ты повторяешь их в голове снова и снова, прижимаясь к нему еще ближе, и твое сердце разгорается в маленький костер, когда он прижимает тебя к себе сквозь сон. Тепло растекается по груди, пальцы на ногах покалывает, а по голове, словно эль, поднимаются слезы. Почему он должен быть таким…? Снаружи внезапно раздается раскат грома, и ты вздрагиваешь и крепче прижимаешь его к себе. Вскоре за ним следует ливень, который, словно одеяло, стелется по земле. Капли бьют по палатке с таким шумом, что ты боишься, что вся обитель рухнет от их силы. Очередной треск заставляет тебя в страхе вцепиться в него; яростный разрыв молнии заставляет тебя уткнуться головой в его шею. Кениг чаще всего просыпается не от раскатов грома и града, а от твоего страха: он тихонько урчит, прижимаясь к твоей макушке и притягивая тебя к себе. Ты всегда боялась грома, потому что ничто не может сравниться с яростью Отца Неба. Ты хнычешь, когда очередной раскат сотрясает кровать, саму землю под тобой, а дождь начинает вовсю колотить по палатке. — Не бойся, малышка, — бормочет Кениг, не испытывая страха и явно собираясь снова заснуть, — только небесный отец занимается любовью со своей женщиной… Его объяснение ужасного проявления силы бога неба на мгновение выбивает тебя из колеи. Он использует то же имя бога, что и ты, но его взгляд совершенно чужой. Неужели для него это звук любовных утех? — Здесь безопасно, — он прижимает тебя к себе так, что становится трудно дышать. Сердце все еще бьется в груди, когда Кениг засыпает, а руки, обнимающие тебя, расслабляются настолько, что ты снова можешь дышать. Утром ты пытаешься исправить его странные мысли о Небесном Отце. Ты говоришь ему, что, по мнению твоего народа, он сражается с врагами, когда гремит гром, а не… занимается любовью с кем-то. — Сражается или трахается, — лишь пожимает он плечами, — тот же шум. Ты открываешь рот, чтобы объяснить разницу между траханьем и любовью, но решаешь, что это бесполезно. Погода теплая, а земля пышная после обильных дождей. Кёниг подводит тебя к небольшому ручью, и ты рискуешь окунуться, радуясь возможности быстро помыться. Когда ты угрожаешь выпотрошить его, если он подсмотрит, Кёниг только смеется. Наверное, думает, что это захватывающая угроза. Затем он садится на берегу и работает над небольшим куском дерева, пока ты принимаешь холодную ванну. Он вырезает его уже несколько дней и отказывается показывать его тебе, как бы ты ни любопытствовала. Да, это незаконченная работа, но все равно глупо, что взрослый мужчина так скрытно относится к куску дерева. Только сейчас ты начинаешь понимать, что, возможно, статуя Великой Матери не украдена. Ее не купили, и он не делал ее. Он вырезал ее сам. Потрясенная, ты забываешь присматривать за ним, пока моешься и натираешься в ручье. Ты никогда не думала, что он скульптор или даже плотник, но, видимо, некоторые солдаты проводят свой досуг не только за траханьем, выпивкой и азартными играми. Когда ты моешь волосы, твои руки встречаются с кожаным шнурком ожерелья, и ты вспоминаешь свою клятву. Сердце замирает: прекрасный день, первое лето, а ты вынуждена расстаться с самой прекрасной вещью, которую когда-либо дарил тебе Кениг. Ты бросаешь на него взгляд: он так спокойно вырезает маленькую фигурку, с его фирменной улыбкой, которая всегда проявляется в его глазах, теплых и веселых, как будто он просто охотник или рыбак, отдыхающий от трудного дня. Ты снимаешь с себя ожерелье и отпускаешь его с угрюмым вздохом. Духи жадно принимают его, унося под воду, как только ты отпускаешь его. Течение уносит его далеко вниз по течению, и ты обнаруживаешь, что твой подбородок дрожит, и не от холода. Ты отдавала свою лунную кровь Матери много-много раз, но этот дар бесконечно ценнее. Но главное, что человек, за которого ты молилась, жив и радостно свистит на том берегу. И ты не нарушаешь клятвы… А вот Кёниг — да. Когда ты поднимаешься из воды, он украдкой бросает на тебя взгляд. Точнее, он смотрит на тебя так, словно ты специально попросила его никогда не отрывать от тебя глаз. Ты не обращаешь внимания на обожаемое чудовище и поднимаешься из ручья с гордостью королевы, но тут же лишаешься всего этого, заметив, что там, где ты оставила свою одежду, лежат цветы. Сумасшедший великан действительно сорвал для тебя цветы. Это странный поступок, ведь в твоей стране цветы собирают только дети. Обычно люди дарят цветы богам. Или, в основном, Великой Матери… Это потому, что Она ценит их. А еще ты замечаешь, что твое старое платье лежит не там, где ты его оставила. — Где оно? Он разводит руки в стороны и пожимает плечами, так плохо притворяясь невинным, что ты не знаешь, то ли отпихнуть его, то ли поцеловать. Ты отчаянно пытаешься прикрыть свое женское достоинство от его испепеляющего взгляда — попытка, которая, конечно же, заставляет твои сиськи сжиматься еще сильнее, чем раньше. Кениг даже не знает, куда смотреть, когда на всеобщее обозрение выставлено так много твоей сладости. Этот человек так глуп, так ребячлив и просто невероятен: он прячет твое платье в тот момент, когда ты уязвима и погружена в свои мысли. Ты оглядываешься вокруг, потом вверх и замечаешь, что он перебросил платье через сосновую ветку, расположенную гораздо выше твоей досягаемости. Конечно. — Ты хулиган, — обращаешь ты к нему свой обвиняющий взгляд, руки медленно сжимаются в кулаки. Ты даже не злишься: тебе просто… жарко, и досадно, и стыдно, что приходится стоять здесь при ярком дневном свете, мокрая и собирающаяся устроить очередную истерику голая. Ты начинаешь подозревать, что ему, вероятно, нравится, когда ты устраиваешь скандал. Может быть, это заставляет его член напрягаться: смотреть, как ты топаешь на него ногой, особенно если ты делаешь это без одежды. — Хулиган? — его глаза улыбаются тебе, словно он сын самого Небесного Отца. — Это тот, кто… кто мучает людей, — пролепетала ты, немного более драматично, чем собиралась. Он разражается хохотом и долго смеется — то ли потому, что ты только что назвала его именно так, как он есть, то ли потому, что ты назвала его мучителем за глупую шутку. — А… Ну, ты симпатичная, — говорит он, пережив то, что явно не было шуткой. Как будто то, что ты красивая, является каким-то оправданием для этого глупого, детского трюка… Он смотрит на тебя так, словно ты всего лишь собственность. Его глаза метались между твоим пухлым лицом и блестящим сексом между ног, когда ты благословенно убрала руки с дороги. Затем он замечает, что чего-то не хватает, что над твоей грудью больше не висит ожерелье. Он делает шаг, поднимает руку, и впервые в жизни ты даже не мечтаешь уклониться от его прикосновения. Он касается твоей обнаженной шеи с немым вопросом и короткой болью в глазах. Боги, не может же он думать, что ты избавилась от него, потому что презираешь его? — Река забрала его, — быстро и с искренним сожалением объясняешь ты. Это ложь, но ты не можешь сказать ему настоящую причину его исчезновения. Ты не можешь признаться, что тебе пришлось пожертвовать ею ради его безопасного возвращения. Мне очень понравилось, — шепчешь ты, глядя ему прямо в глаза, и в животе у тебя тяжело от лжи и ужасной, сладкой правды. Кениг на удивление быстро приходит в себя и медленно кивает, ласково поглаживая тебя по щеке, чтобы утешить. — Не волнуйся. Я могу сделать тебе новую, — твердо обещает он, и ты прикусываешь губу, чтобы не разрыдаться прямо у него на глазах, — с волчьими когтями, если хочешь? — Не знаю… Звучит опасно. — Ха. Я убил своего первого волка, когда мне было пятнадцать. Сердце разрывается в груди — в песнях бардов никогда не рассказывается о том, что кто-то настолько глуп, что хочется обнять его, пока он не перестанет говорить глупости. — Не сомневаюсь, — дрожат губы в шепоте улыбки. Кёниг впитывает каждую крошку твоей ласки, словно благословение Матери: его плечи расправляются каждый раз, когда он чувствует, что ты ценишь его или восхищаетесь его силой. Он еще больше гордится, когда представляет небольшую резьбу, над которой он работал. Теперь ты абсолютно уверена, что он сам сделал статую Великой Матери. Ведь то, что ты видишь, очень похоже на эту статую, только гораздо более детализированную. Грудь и бедра на этой статуэтке более пропорциональны, и ты можешь поклясться, что статуэтка, которую он только что дал тебе, пытается изобразить тебя. У нее твои волосы и твое лицо, или же он попытался изобразить слегка надутое лицо какой-нибудь другой неблагодарной женщины. Но ты не можешь избавиться от мысли, что, возможно, смотришь в свои собственные глаза. — Для тебя, — говорит он над тобой, и ты глотаешь слезы уже бог знает сколько раз за сегодня. Он даже подмигивает тебе, невероятно игриво, словно эта статуя маленький милый секрет, о котором знаете только вы двое. — Это… я не знала, что ты… э-э… Спасибо, — запинаешься ты, как дурочка. Ты не можешь спросить, ты ли это — не можешь задать простой вопрос, потому что услышать его невозмутимый, гордый ответ будет означать, что ты не сможешь сдержать себя, чтобы не поцеловать его. Ты начинаешь чувствовать себя… почти идолом для поклонения. Он заваливает тебя подарками и цветами, кормит виноградом и вином, приносит тебе окровавленную добычу и просит благословить его меч. Он чтит твою чистоту и уважает твое желание, чтобы тебя не трогали и не грабили. Кто же ты еще, если не богиня? Даже Мать в его сумке не привлекает такого пристального внимания. Он даже вырезал для тебя новую статую. Из тебя. Твои чувства обостряются, когда ты понимаешь, насколько верны твои подозрения. Ты думаешь о том, как он постоянно держит тебя за сиськи, словно призывая удачу и изобилие, когда сжимает их каждый день и каждую ночь. Это почти как ритуал. Или о том, как он старается одеть тебя в изысканную одежду, не просто чтобы показать тебе все, а чтобы ты почувствовала, что его ценят. Как он защищает и укрывает тебя, позволяет — нет, требует, — чтобы ты ехала на его лошади, пока он изнуряет себя в дороге. Выбор ожерелья теперь кажется испытанием, чтобы доказать, являешься ли ты истинной богиней, которая предпочитает дар из кости, крови и янтаря жалким блестящим побрякушкам мужчин. И то, что все это время он не прикасался к другим женщинам; нет, потому что у него нет других богинь… Только ты. Только ты.

***

Он так хорошо знает твой язык, что переводчик вам практически не нужен. Кёниг отсылает его прочь после того, как ты шепчешь ему на ухо, что он тебе не нравится. Это очередная ложь, потому что на самом деле тебе не нравится то, каким обеспокоенным он выглядит, когда вынужден находиться в компании тебя двоих. Тебе не нравятся его глубокие вздохи и усталые взгляды, которыми он провожает и тебя, и твоего предполагаемого возлюбленного, который всегда настаивает, чтобы ты сидела у него на коленях, даже если в палатке есть другие люди. Ты не хочешь причинять бедняге неудобства, поэтому придумываешь причину, по которой Кёниг может его прогнать. Совершенно очевидно, что ты могла бы попросить у него луну и звезды, и он нашел бы способ дать их тебе. Когда ты спрашиваешь его, почему, ради всех богов, он хочет держать у себя римского раба, он отвечает, что это его забавляет. Ты всегда считала это странным поступком, потому что никогда не видела, чтобы Кениг проводил время со своими солдатами. Он не играет с ними в азартные игры, не ест с ними, не охотится с ними. Отделяя себя от них, он поддерживает иллюзию себя как ходячего, сражающегося мифа, который заставил полмира встать на колени, и чьи причуды заключаются в том, чтобы держать в своем шатре римского раба, а теперь еще и иноземную фею. Ты начинаешь понимать, что это происходит потому, что он не чувствует себя своим. Он даже не хочет принадлежать. Он не старается быть римлянином, хотя по закону, как ты полагаешь, он гражданин или, по крайней мере, свободный человек. Ты задаешься вопросом, не является ли это его единственной слабостью: быть таким непохожим на всех остальных. Ты ходишь с ним по лагерю и выходишь из него, как свободная женщина. В лес, к ручью, а однажды — к океану, недалеко от того места, где ты собирали моллюсков. Если долго идти по берегу, можно оказаться возле своей старой деревни. Ты проводишь там весь день, собирая розовые и белые ракушки, и хихикаешь, когда Кёниг окунается в дрожащее море. Он даже скидывает капюшон, прежде чем войти в пенящиеся волны. Когда он выныривает, тебе приходится затаить дыхание, потому что его лицо — полная противоположность тому, что ты ожидала увидеть. У него суровые черты, несколько заметных шрамов над губой и на переносице, один над левым глазом, а нос сломан не менее двух раз. Он выглядит злым, опасным и страдающим, это правда, но вам совсем не страшно. На самом деле ты смущенно мокнешь, пока он хмурит брови и смотрит себе под ноги, в остальном гордый и счастливый в своей коже, но теперь вдруг обеспокоенный тем, что тебе может не понравиться то, что видишь. — Уродливо? — он спрашивает прямо, с такой отстраненной, но острой болью, что тебе перехватывает дыхание. Его вид мог напугать тебя в первую ночь, это правда, но сейчас ты считаешь его красивым. Возможно, в грубой форме… Но все равно красив. — Нет, — медленно качаешь ты головой, не отрывая от него взгляда. Кёниг вдыхает воздух так, словно его помиловали за ужасное преступление, и у тебя замирает сердце: неужели именно поэтому он так цеплялся за этот капюшон? Чтобы скрыть старые шрамы и казаться более грозным для друзей и врагов? Он как никогда силен, когда идет к тебе, не одетый, пахнущий морским бризом и солью, словно только что родился оттуда, порожденный океаном и ветром. Ты должна молиться Матери, но знаешь, что это не поможет. Это гнилая шутка — хотеть человека, который истребил твой народ, тех, кого ты раньше называла другом, соседом и родственником. Тебе кажется, что ты предаешь память всей своей деревни, желая переспать с врагом. Врагом, который поклоняется тебе; который смотрит на тебя как на богиню, когда ты откидываешься назад, чтобы посмотреть, как ночное небо оживает индиго и звездами. Враг, который учит тебя их именам на своем языке… Он указывает тебе на голову Змеи и улицу Кузнеца, а затем на гвоздь, скрепляющий небо. У тебя есть свои собственные имена для звезд, но тебе нравится, когда он представляет их тебе, неуклюжий и взволнованный. Когда он показывает тебе длинный член героя, которого твой народ называет Охотником, твои щеки разгораются. Ты пытаешься повторить это имя на его языке (каким бы развратным и грубым ни был северный герой), и он становится счастливее, чем когда-либо, когда слышит, как ты произносишь его слова. — Кениг, — спрашиваешь ты, когда он покажет тебе все известные ему звезды, — почему ты сражаешься…? Он поворачивается и недоуменно смотрит на тебя, и ты формулируешь вопрос по-другому. — Чего ты хочешь? — …Чего я хочу? — Да. В этой жизни. Его брови нахмуриваются, когда он начинает думать, и твоя любовь к нему только растет. Неужели никто никогда не спрашивал его об этом раньше? Неужели он даже не задумывался об этом… Он хватает горсть травы и вырывает ее из земли, рассеянно и глубоко задумавшись. Некоторое время он возится с ней, потом отбрасывает в сторону, глядя куда-то вдаль, на щедрое море. — Я хочу… детей, — говорит он, — я хочу иметь дом. Кёниг поворачивается и смотрит на тебя, так сурово, что это заставляет опираться на землю под собой. — Дом. Richtig*? — Да, — шепчешь ты, — Дом. Но это не может быть… Не может. Просто слишком безумно, что жестокий, бессердечный гигант все это время искал дом. Что человек, который отрубает головы и выплевывает плоть своих врагов, — это просто тот, кто потерял свой дом и с тех пор жаждет вернуться. Слишком дикая мысль, что Титан хочет создать семью и иметь много детей. — Разве у тебя нет дома где-нибудь в Риме…? — Это всего лишь дом. Он возится с травой, затем снова поворачивается к тебе с искренним любопытством. — Ты хочешь детей? — Я… я не знаю. — Fee. Ты была бы хорошей матерью, — определяет он прямо здесь и сейчас, говоря это так непринужденно, что у тебя не остается выбора, кроме как поверить. Ты хочешь сменить тему, и быстро, теперь уже сама дергая себя за траву, потому что стесняешься. — Кёниг… Что такое Fee? — Fee — это… Это маленькие женщины? Живут на деревьях. Или в цветах. Или повсюду, — он неопределенно жестикулирует вокруг тебя. — Ты имеешь в виду фей, — шепчешь ты, и он пожимает плечами. Если ты так говоришь. Но вы знаете, что говорите об одном и том же: о маленьких любопытных духах земли, живых и диких. Твоё сердце горит: оно пылает, пока не останется ничего, кроме сладкого расплавленного золота. Обычно такой огонь разгорался в твоей груди, когда какая-нибудь старая королева рассказывала добрую историю у костра в начале года. Обычно ты испытывала такое волнение, когда слышала, как дудочник играет для леса в весеннюю пору, убаюкивая коварных духов, чтобы они вернулись на деревья и не забрались к ягнятам и козлятам и не сделали им плохо. Ты чувствовала себя такой живой только тогда, когда гуляла по пляжу в середине лета с отчаянной болью между ног, потому что чувствовала себя такой одинокой и в то же время такой, такой живой. — Они сказали, что ты Титан, — шепчешь ты, задавая очередной тихий вопрос в эту ночь из ночей. Тебе кажется, что ты ведёшь беседу веков, пусть даже неуклюжую и простую. Ночное небо усыпано звёздами, море шепчет свои тайны, и между вами так много недосказанного, которое наконец-то выплеснулось на берег. Кёниг вырывает ещё больше высокой травы, но только потому, что ищет нужные слова. — Нет. Никакого титана. Только король, — качает он головой, словно сожалея, что вынужден разочаровать тебя, — я был сыном короля. До прихода Рима… Его постигла та же участь, что и тебя, — очень, очень давно. Ты задаёшься вопросом, где сейчас его люди и живы ли они вообще, остался ли он последним великаном, последним оставшимся человеком из его народа с гор. Если руины его гордого дома уже превратились в грязь, пыль и землю, если голова его отца осталась гнить на римском копье, а его богатства и достояние увезли в Рим в качестве трофеев и обменяли на вино, шлюх и рабов. Можно только представить себе ярость и отчаяние, когда будущее и мечты высокого мальчика разбились в пыль, в кровь, слезы и крики, в сказку, которую никто никогда не расскажет. — Из тебя получился бы отличный король, — говоришь ты, говоря это от всего сердца. Всё его лицо озаряется улыбкой; в глазах всё еще плещется печаль, и теперь ты знаешь, насколько глубоки её корни. Но римлянам так и не удалось убить его волю к жизни. — Если бы я был королем… я бы выбрал тебя своей королевой, — тихо говорит он, и ты благодаришь ветер за то, что он осушил выкатившуюся слезу. Судьба сотрясает твою грудную клетку, как погремушку, ветер крадет твои слезы, словно долгожданный подарок. Он рассказывает тебе свою историю под защитой огромного звездного неба. Это лишь обрывки, но ты понимаешь достаточно из его неуклюжих слов. Он рассказывает, как его привезли в Рим в качестве раба, как продали в ямы и как он там возвысился и прославился. Он сражался на великих аренах, о которых ты слышала столько жутких историй; он сражался до тех пор, пока не смог купить себе свободу. Он забыл о своем народе, о своей мести, о том, что он король. Не зная, что еще делать, он снова взял в руки оружие и стал тем, что ненавидел больше всего: римским солдатом. Он рассказал тебе о женщине, которая может видеть то, что еще не произошло. Он спросил эту провидицу, есть ли для него в этой жизни что-то еще, кроме смерти; он готов отдать любые подношения, лишь бы обрести вместо нее жизнь. Он уже отдал деньги и подношения всем богиням плодородия Рима, но безрезультатно. Он вырезал статую Венеры, чтобы привлечь любовь, но это не помогло. Он столько раз хотел бросить ее в море. Пока женщина, которая видит, не сказала ему, что он найдет то, что ищет, в своем следующем походе. Когда он пообещал, что вернется, чтобы убить ее, если она солжет, старая женщина лишь посмеялась над ним. На следующий день он был уволен из своей старой части и отделен от тех, кто говорил с ним на одном языке. Все боялись восстания, во главе которого встанет великан, поэтому ему предлагали деньги и шлюх, даже должность в политике и, наконец, место в элитном подразделении с лучшим жалованьем. Ему сказали, что войска вот-вот отправятся на суровую границу: в новый поход, чтобы принести славу Риму. Он сразу же выбрал последний вариант. Он поворачивается и смотрит на тебя. Бескровная, тонкогубая, дрожащая ты. — Она сказала, что ты будешь красивой. Как фея. Ты слышишь далекий гул моря, бесконечно мягкий. Ты чувствуешь, как ветер внезапно проносится по полю, наполняя плащ северного короля, который проделал весь этот путь только ради тебя. Даже звезды ждут твоего следующего шага. — Я… — начинаешь ты, уже задыхаясь, — ожерелье… Кёниг, мне очень жаль. Я должна была отдать его Матери. — Матери? — Богам. Чтобы ты не погиб в бою. Понимание осеняет его лицо, прогоняя все сомнения и смятение. Он так же доволен, как и в тот день, когда подарил тебе все эти подарки, если не сказать больше. — Ты приносишь жертвы ради меня? — Да, — шепчешь ты. И не можешь сдержаться: из твоей груди вырывается всхлип, когда падают первые слезы, — прости меня. Мне очень понравилось… Мне так жаль… Кёниг тут же поднимается, подходит к тебе и опускается на колени. Он прижимает тебя к своей груди, и вскоре твое заплаканное лицо оказывается у самого его сердца. — Никогда не говори «прости», — целует он твою голову, снова и снова, — никогда не говори «прости»… Ветер окружает вас обоих, мягкий и теплый, пока он качает тебя взад-вперед. Ты обнимаешь его со всей силой, на которую способна маленькая фея, а затем поднимаешь подбородок, чтобы посмотреть на него. Ты, наверное, самое жалкое существо, которое он когда-либо видел, — можешь поклясться, что ни одна женщина не чувствует себя такой слабой, как ты сейчас. Кёниг нежно прижимает твое лицо к себе, и в его глазах появляется выражение охотника, который наконец настиг свою добычу. Теплый, милосердный, любящий. — Fee… Я все еще чувствую твой вкус, — говорит он. — Я все еще чувствую тебя, — шепчешь ты в ответ. Сбитый олень, — но я не… я не люблю кусаться. — Кусаться…? — Зубы. — Ja. Я заметил. Это не имеет значения. Все это не имеет значения. Сейчас ты позволила бы ему кусать тебя везде и всюду. Ты готова убить его за это, лишь бы он прикоснулся к тебе губами… Ты смеешься с остатками слез в глазах, а твой гигант улыбается тебе в ответ, так трогательно, что вам кажется, будто это первый день всей твоей оставшейся жизни. — Тебе нравится ванна?

***

Ты со вздохом опускаешься в теплую, почти слишком теплую воду. Рабам пришлось трудиться большую половину вечера, чтобы нагреть такой большой водоем, и ты даже представить себе не можешь, откуда у Кенига взялась эта маленькая глиняная ванна. Это самая большая глиняная ванна, которую ты когда-либо видела; она слишком мала для такого великана, как он, но в самый раз для такой волшебницы, как ты. Ты с наслаждением моешься, чувствуя себя королевой всей земли. Кто-то даже налил в ванну ароматические масла, и ты плачешь от счастья, когда сладкие ароматы окутывают тебя. Ты задаешься вопросом, испытывала ли когда-нибудь жена какого-нибудь вождя такую роскошь и тепло. Кёниг улыбается самой довольной улыбкой, когда видит, как ты ценишь очередной его подарок. Он так балует тебя, что ты грозишься превратиться в перезрелую виноградину, слишком мягкую, сладкую и сочную, не способную больше оставаться целой. Но, видимо, за это приходится платить, поскольку он наблюдает за тобой из другого конца палатки, сидя в кресле и откинув тунику, чтобы показать эрекцию между ног. Это самый большой член, который ты когда-либо видела, и он уже стоит высоко и гордо, как солдат, собирающийся на войну. Твои губы сами собой раздвигаются, а между ног разливается жар, такой быстрый, что у тебя перехватывает дыхание. Похоже, ему нравится твое внимание и благоговение, потому что его член несколько раз подрагивает только от твоего пристального взгляда. Жемчужно-белое семя вытекает из кончика, когда он сжимает его в крепком кулаке и делает несколько неторопливых движений. — Кёниг? У тебя перехватывает дыхание, а у него — нет: он тяжело дышит в кресле, широко раздвинув мощные бедра, поглаживая толстое орудие между ног, а тебе хочется упасть в обморок в ванной. — Когда же закончится пытка? Он мрачен, мрачен и терпелив, а ты не знаешь, как ответить на такой вопрос. Ты даже не знаешь, куда смотреть. — Хм? Тебе нравится мучить мужчин? — Нет, — шепчешь ты, щеки горячие, а пизда нелепо мокрая. — Нет, любишь. Маленькая хулиганка, да? — Кёниг… — Я покажу, что бывает с хулиганками. Он отпускает себя и поднимается со стула. Твой разум теперь бесполезен: все, что ты можешь делать, это смотреть на то, что у него между ног, указывающее на тебя, как дорожный знак. Он подходит к тебе — член и взгляд одинаково тяжелы — и снимает с себя тунику. Затем он жестом просит тебя подняться из ванны. По его мнению, ты провела там достаточно времени, и вода действительно стала неприятно прохладной — но если ты сейчас пойдешь к нему, то не сможешь с ним бороться. Не тогда, когда ты в таком довольном, расслабленном, мурлыкающем состоянии. Возможно, в этом и заключалась вся идея… Ты медленно поднимаешься, затем осторожно выходишь, опираясь на край ванны и его плечо, и все равно чуть не падаешь на него, пытаясь удержаться на ногах. Он держит тебя вверх, пока ты пытаешься избежать орудия убийства между его ног, но твой гигант не так стыдлив, как ты: он хватает тебя за задницу и направляет к себе. Ты встречаешься с его грудью, задыхаясь, ведь теперь между вами зажата вся его длина. — Подожди, я… я еще мокрая, — пытаешься ты пропищать, но бесполезно. Он срывает тебя с места, несомненно, намереваясь отнести на кровать. — Я вылижу тебя дочиста, — он смотрит на тебя так, словно ты уже попалась в ловушку, поймана и истекаешь кровью: такое маленькое слабое существо в его руках, пытающееся вымолить пощаду с последним предсмертным вздохом. Ты цепляешься за него, это точно. — Только… не кусаться. Пожалуйста? — шепчешь ты, когда он укладывает тебя на кровать. — Не кусаться, — дает он свое доблестное обещание, сопровождая его уверенной улыбкой. Боги… Если бы он раньше избавился от этого дурацкого капюшона, твои ноги превратились бы в пудинг. Они были бы так же далеки друг от друга, как две деревни к востоку и западу отсюда. Эта улыбка позволила бы ему проникнуть во все, что находится между ними. Может, и хорошо, что он не так умен… — О боги… — задыхаешься ты, когда он сдвигается с места и опускается для поклонения. Сначала на тебя падает его дыхание, а затем ты чувствуешь его губы все еще улыбающиеся, после чего забытое богами чудовище дарит тебе поцелуй. — О… После твоих стонов наступает внезапная тишина, а затем ты слышишь, как солдаты разражаются хохотом за пределами вашей палатки. Несомненно, они греются у костра, делясь историями о войне и женщинах, а теперь, после нескольких недель ссор, они услышали из палатки своего героя первые стоны о сдаче. Твои щеки разгораются, когда один из солдат произносит торопливую фразу и упоминает имя Кёнига, после чего веселая команда снова разражается хохотом. Боже, забери римлян и их глупые, непристойные шутки… Ты пытаешься сосредоточиться на тепло освещенном бордовом потолке, пока Кениг продолжает, не обращая внимания на то, что происходит снаружи. Они могли бы войти в палатку и изо всех сил попытаться оторвать его от твоей пизды, но ты сомневаешься, что им удастся заставить его сдвинуться хоть на дюйм. Он просто опьянен твоим вкусом. Ты удивляешься, что его подбородок уже покрыт твоими соками, потому что его поцелуи открыты и голодны, он даже пытается просунуть в тебя свой язык. Он совершенно не стесняется того, что находится там, внизу, и одобрительно стонет, когда ты крутишь бедрами. Ты так застенчиво, как только можешь, поглаживаешь его лицо, и это заставляет его мурлыкать и урчать от блаженства. Шума, который он издает, достаточно, чтобы заставить тебя петь, настолько грязно, что это вызывает свист снаружи. Черт… Они, наверное, думают, что он трахает и причиняет тебе боль своим членом, пугающая перспектива, да, но тебе придется перейти этот мост, когда ты до него доберешься, и они не могут быть более неправы. Если бы они только знали, что их чемпион делает со своей рабыней, лижет и сосет свою непокорную женщину, как голодная собака… — Тебе нравится рот? Как голодно, как томно он спрашивает, нравится ли тебе то, что он с тобой делает. Это не безумная похоть пьяного мужчины, который был несколько ночей назад; это трезвая, яростная жадность, за которой стоит четкая цель. Твои пальцы находят его волосы и слабо дергают за них, но не для того, чтобы подбодрить его, а чтобы получить поддержку от чего-то относительно стабильного. — Да… Да, просто… — Gut, — ухмыляется он в твои складочки, грубая щетина скребет тебя до восхитительной сырости, — мне это тоже нравится. Когда я вылижу тебя достаточно, я тебя трахну. Твои пальцы обвиваются вокруг его волос, заставляя его непроизвольно дернуться. Боги, заставьте его замолчать… Просто свяжите ему язык или что-нибудь еще, заставьте его замолчать. Пожалуйста… — Я буду всю ночь издеваться над тобой с помощью члена. Я знаю, тебе понравится. А? Он болтает в твоей пизде всякую ерунду, и ты уже не слышишь мужчин снаружи. Ты даже не видишь фонарей. Ты в утробе наслаждения, что забавно, потому что между ног у тебя взрослый мужчина, который проводит языком по твоей щели, пока ты не вздрагиваешь и не плачешь на кровати. Да, если это утроба, ты никогда не захочешь ее покинуть… И он не красноречив: ты даже не понимаешь, что он пытается с тобой сделать. Возможно, он и сам этого не знает. Он не пытается выведать у тебя, что тебе нравится: он просто делает то, что ему хочется, и это всё. Он пробует каждую вещь. Он просто счастлив быть там, внизу, теребить и кружить языком по твоему узлу, пока ты не сможешь больше терпеть. Ты оказываешься в опасной близости и поднимаешься на полпути, чтобы оттолкнуть его голову, потому что это уже слишком; это слишком много удовольствия за один раз. Он хрипло смеется и борется с твоими слабыми попытками заставить его остановиться, проклятый ублюдок. Ты слишком слаба, чтобы сопротивляться ему, а он уже слишком много знает и повторяет пытку, пока твои бедра не вздымаются. — Gut… Вот так…? — спрашивает он снова, так желая доставить удовольствие, что тебе приходится подавить всхлип. — Да… Да, именно так, — вздыхаешь ты, пытаясь сохранить целостность. — Веди меня, маленькая фея, — требует он, возбужденный, как молодой, горячий новобранец. Видимо, для него нет ничего страшного в том, чтобы его дергали за голову, толкали и тащили только ради женского удовольствия. Это не отнимает у него ни капли силы, чтобы хоть на мгновение стать твоей игрушкой. Твой острый язычок полностью покинул тебя, это ты смиряешься, направляя его в нужное место, и дергаешься, когда он лижет тебя так, как ты хотела. Достаточно того, что ты устраиваешь беспорядок на его кровати и стонешь, как оплаченная женщина, давая всем в этом лагере почувствовать, как это звучит, когда гигант издевается над своей феей по полной программе. Но неужели он не может держать свой глупый влюбленный рот на замке… Он шумит так сильно, что ты и чувствуешь, и слышишь его. Его стоны хриплые, нуждающиеся и лишенные; они отдаются эхом где-то в глубине твоей души, где-то в твоем самом чувствительном, ноющем месте, как раз перед тем, как он находит его, нужное место, и проталкивает в тебя свой язык. — Подожди… — задыхаешься ты, судорожно сжимаясь на кровати. Какого черта он думает, что он… — Подожди, я… И тут ты кончаешь прямо ему в рот, с выгнутой спиной и дрожащими бедрами, с такими развратными звуками, вырывающимися из твоего рта, что за окном наступает полная тишина. Что бы ни думали те солдаты о том, что произойдет здесь сегодня ночью, они явно не ожидали услышать это… Как и последующие крики, такие мерзкие и развратные, что Кёниг не отстраняется, пока ты не сожмешься и не выплачешь всю свою порцию. Он наслаждается твоим пиком до последней дрожи, но ты едва успеваешь перевести дух, как он покидает тебя. Он даже не дает тебе шанса погладить его голову в знак благодарности за то, что он только что сделал с тобой. Его рот оставляет тебя пустой и холодной, когда он поднимается, наблюдая за тобой, словно ты — его лучшее завоевание. Его член настолько тверд, что торчит наружу, неподвижный, как скала, и настолько пугающий, что ты на мгновение перестаешь дышать. И он не позволяет твоему задыхающемуся, шокированному состоянию пропасть даром: он хватает этот конский член, подносит его к твоим покрасневшим, намокшим половым губам и проталкивает головку внутрь. Больше, чем просто головку. — О боги, о черт… Твои ноги совершенно бесполезны, они падают в сторону, когда он с легкостью входит в тебя. Он с любопытством смотрит на тебя, наклоняя голову, когда слышит, как ты ругаешься, впервые в его присутствии. Его это не просто забавляет, он входит еще глубже, радуясь тому, что заставил тебя произнести непослушное слово своим членом. Ты чувствуешь, как растягиваешься: ты чувствуешь каждый гребень, каждую вену, всю его толщину, заполняющую тебя целиком. Ты не можешь ничего сделать, кроме как трепетать глазами, когда он берет тебя, наконец, как свою собственную. И, наверное, это какая-то злая шутка Матери-Земли и Отца-Неба, что он продлевает блаженство, которое только что подарил тебе своим ртом. Твое тело не перестает получать удовольствие, оно приветствует его беспомощным хныканьем. Даже твоя пизда начинает сжимать его так, словно это лучшее, что есть в этом мире. И он видит это. Он чувствует это. — Ja, малышка. Пора трахаться. Он продолжает свой путь внутрь, одна массивная ладонь ложится по обе стороны от твоей головы, когда он наклоняется над тобой. — Einfach so*… Доверься мне. Ммм? Ты только киваешь, совершенно безмолвная и прирученная, ожидая, что он подарит тебе еще больше подарков. Мать знает, что этот человек — твоя погибель: твое сердце и душа готовы вспыхнуть, когда ты смотришь на него. Ты хочешь его всем своим существом, ты так сильно желаешь его любви и похвалы, что готова расплакаться. — Ты хочешь член? — Да, — поднимаешь ты на него глаза, точно сияющие звезды, — да, да, да… — Я дам тебе. Не волнуйся. Ты всхлипываешь, когда он отстраняется, вытаскивая длинный, восхитительный член почти полностью. Он тут же возвращается, когда ты хнычешь от потери. Он такой хороший, такой большой… Он заполняет тебя полностью, каждая частичка тебя, которая была пустой и незаполненной, каждое маленькое пространство, которое нуждалось в любви, теперь принадлежит ему и заполнено любовью. — Verdammte*… Götter, du bist zu eng*, — хрипит он и смотрит вниз, словно проверяя, правда ли, что он наконец-то в тебе. Он никогда не сможет войти в тебя полностью: вы оба, вероятно, знаете это. Но он старается изо всех сил. — Что это значит? — ты задыхаешься, нетерпеливо ожидая, что он перестанет двигаться. — Слишком маленькая… Для меня… — сетует он. Или хвастается. — Любая женщина слишком мала для тебя, — хандришь ты под ним, думая о том, были ли у него женщины, способные полностью принять его. Женщины, которые не были «слишком маленькими». Кёниг поднимает на тебя глаза и улыбается, обнажая ряд белых зубов, губа со шрамом придает его ухмылке чистый и милый вид, несмотря на то что он грозный человек. Глупый горный великан… Он просто гордится тем, что не может поместиться в тебя. Твоя нижняя губа выпячивается, и член внутри тебя немедленно отзывается пульсацией. Ты чувствуешь — он чертовски рад тому, что ты снова на него злишься. В его глазах мелькает озорство — проклятый ублюдок — как раз перед тем, как он опускается вниз, чтобы атаковать твою шею. Твои груди оказываются под твердой грудью, когда он прижимается к твоему уху и дарит тебе много любви и маленьких укусов. Он начинает медленно трахать тебя, и теперь тебе некуда бежать, некуда скрыться от его рта, зубов или члена. — Кёниг, ты обещал… — Aber*… Тебе так теснее? Последовавший за этим задыхающийся смех заставляет тебя моргнуть. Конечно, он чувствует, как ты сжимаешься вокруг него каждый раз, когда он слегка покусывает тебя. — Боги, я ненавижу тебя… — шепчешь ты ему на плечо, подумывая о том, чтобы укусить его в ответ. Кёниг снова смеется тебе в шею — твои угрозы ненависти давно утратили пугающий характер и теперь больше похожи на признания в любви. И, возможно, так оно и есть. Он занимается с тобой любовью жестко и хорошо, и тебе становится неловко от того, что ты вот-вот снова кончишь от его члена. Ты должна была отомстить, показав ему, что у тебя тоже есть зубы, но вместо этого ты прикусила губу, пытаясь приглушить хотя бы некоторые из грязных звуков, которые пытаются вырваться наружу. Он не слишком груб, по крайней мере пока, и ему нравится слушать плохо заглушаемые хныканья, которые следуют за каждым его толчком. Ты думала, что он будет драть тебя, как животное, но, похоже, он довольствуется тем, что занимается с тобой любовью, покусывая и ощупывая тебя со всех сторон. Он смакует каждый толчок, как смаковал виноград, которым ты его кормила: медленно и пристально, со страстью, а не с жадностью. Ты сжимаешь его всеми силами, пока он снова подводит тебя к краю. Его ворчание только усугубляет ситуацию: он даже не пытается вести себя тихо и прилично, и это доводит тебя до безумия. Почему он должен быть таким шумным? Почему он должен трахать тебя так, чтобы все слышали, как тебе хорошо? Каждый солдат в этом лагере может услышать оба ваших стона — его хриплый и твой слабый, — которые сливаются воедино, пока ты не начинаешь звучать, как животные в течке… Ты такая мокрая, что некоторые мужчины, наверное, тоже слышат эту музыку. Ты никогда не знала, что твоя пизда может быть такой голодной и жаждущей, и уж тем более для такого мужчины, как он. Ты сжимаешь его в объятиях, когда волны приближаются, и богатые стоны превращаются в жалкие крики, когда его член раскрывает тебя. — Опять? — он удивленно улыбается, гладя тебя по шее. Волны обрушиваются на тебя прежде, чем ты успеваешь сказать ему, чтобы он заткнулся. Шум, который ты издаешь, на этот раз еще более непристойный, и ты едва успеваешь заметить его сонный, победный взгляд, прежде чем твоя голова падает назад. Ты зажмуриваешь глаза, пытаясь принять самый мощный оргазм и самый мощный член в своей жизни, не видя при этом глупого, счастливого лица своего влюбленного гиганта. — Nein, — он хватает тебя за челюсть огромной, но нежной рукой, — открой глаза. Он даже не дает тебе спокойно кончить, но ты делаешь то, что тебе говорят, и обнаруживаешь, что он наблюдает за тобой, как грозовая туча или бог. Он следит за каждой твоей дрожью, каждым хныканьем, каждым вздохом. Он видит в твоих глазах полную любовь, и ты задаешься вопросом… Так вот о чем поют барды в своих глупых песнях? …Слабость? Потому что твое сердце болит, глаза щиплет, бедра дрожат, а пизда слишком мокрая и открытая, чтобы он мог ее распахать. Если это и есть любовь, то она причиняет боль, она слишком сладко обжигает. Она оставляет тебя совершенно слабой. — Малышка очень нуждающаяся, — мягко комментирует он твое второе падение. — Это ты нуждающийся… Твой и без того слабый аргумент заканчивается вздохом, когда он напоминает тебе, кому ты принадлежите, еще одним хорошим, глубоким толчком. — Я подарю тебе ребенка, — прорычит он, то ли угрожая, то ли обещая, — если мы будем делать это каждую ночь… У тебя будет мой ребенок. — Тогда давай делать это каждую ночь, — шепчешь ты под ним, в твоем собственном мурлыканье звучит угроза. Как будто ты не знаешь, как делаются дети… К твоей тихой радости, Кениг останавливается, чтобы перевести дыхание или твои слова, ты не совсем уверена, что именно. Ты решаешь поднять ставки, просто чтобы заставить его упасть вместе с тобой. — И каждое утро тоже? — Ach, du kleine*… — он замялся, голос превратился в пыль от твоего невинного предложения. Если раньше тебе казалось, что он слишком влюблен в тебя, то сейчас выражение его лица стоит всего золота мира. Ты можешь поклясться, что твой любезный вопрос — единственная причина, по которой этот мужчина кончает на месте. Возможно, в этом виновато и твое тело: он не мог оторваться от тебя, когда ты была угрюмой и трудной, так как же он может выдержать, когда ты довольна, любима и надута? Ты видишь короткую вспышку уязвимости, смертельной хрупкости в его глазах, как раз перед тем, как он с болезненным стоном выплескивает свой груз. Звук, который он издает, — это смесь отчаяния и освобождения — даже гиганты могут плакать, думаешь ты, наблюдая за тем, как красиво он кончает. Он заботится о том, чтобы его семя отправилось глубоко внутрь тебя, зарывая свой член в тебя до упора; намерение, стоящее за этим, настолько очевидно, что ты не удивишься, если после этого первого раза у тебя будет тяжелый ребенок. После этого он падает на тебя, обессиленный и истощенный, тело его колышется от напряжения. В ночи не слышно ничего, кроме вашего удовлетворенного пыхтения: солдаты снаружи умолкли под звуки настоящего занятия любовью, даже духи ветра сегодня затихли. Ты полностью заполнена, а его член все еще внутри тебя, и он не дает драгоценному семени вырваться наружу. Ты рада, что он слишком слаб, чтобы двигаться, потому что с удовольствием оставила бы его здесь навсегда, внутри и сверху. — Тебе приятно…? — он слегка поворачивает голову, в голосе звучит беспокойство, и ты крепко обнимаешь его. — Да. Очень, — шепчешь ты, и он поднимается, чтобы посмотреть тебе в глаза. — Gut. Это так мило — быть с ним нос к носу, глаза закрыты, губы всего на волосок друг от друга. Он выглядит таким опьяненным и счастливым, даже не будучи пьяным, что ты разражаешься тоненьким смехом, а глаза наполняются счастливыми слезами, вытекающими из облегчения. Он тоже улыбается, а затем смеется вместе с тобой. Солдаты снаружи могут подумать, что это странное занятие: заставлять женщину стонать и смеяться с помощью члена. Тебя привели в эту палатку с криками, и он заставил тебя кричать снова, только не так, как они думали. Звук вашего взаимного смеха поднимается по палатке к небесам, наверняка заставляя улыбнуться даже Отца Неба.

***

Вы делаете это каждый вечер, а также каждое утро. Иногда вы делаете это днем, после купания в ручье. Намывшись и наигравшись в воде, вы вместе спешите на берег, но Кениг всегда быстрее вас. Он отбрасывает твое платье или держит его над головой, подальше от тебя, улыбаясь, как самый невинный человек на свете. Но он далеко не невинен: его член тяжело болтается между ног, набухая от одного только взгляда на тебя, разъяренную, взволнованную и мокрую. — Хулиган, — обвиняешь ты, совершенно влюбленная и запыхавшаяся, чем зарабатываешь еще одну атаку жаждущего любви гиганта. Ты забываешь о платье, когда он опускается на колени на траву, целует твой живот и бедра, удерживает тебя на месте для своего рта двумя сильными руками и любовью, от которой слабеет все твое тело. — Красивая, — единственное, что он произносит в ответ, прежде чем задрать твою ногу и раздвинуть тебя для своего рта. Твоя голова откидывается назад с придушенным вздохом, а капли на коже высыхают сами собой. Каким-то образом ты оказываешься на траве, а его рот приклеивается к тебе. Солнце играет в твоих волосах, танцует на твоем лице, а он дает тебе все больше и больше, пока ты не понимаешь, просто понимаешь, что если будешь делать это каждую ночь, утро и день, у тебя обязательно будет его ребенок. Он называет тебе свое настоящее имя, настоящее имя, которое дала ему мать. Ты стонешь ему в ухо, как раз перед тем, как кончить на него. Иногда это заставляет его мурлыкать, иногда — постанывать. Однажды ты услышала тихий, протяжный вой. Он более груб, когда ты стоишь на коленях. Ты робкая и мокрая, когда он приказывает тебе приподняться на локтях и показать ему свою пизду. Он вылизывает тебя спереди и сзади, лакомясь тобой до тех пор, пока твое дыхание не переходит в дрожь. Ты зажмуриваешь глаза от того, как непристойно выглядит эта сцена; ты надеешься, что римский раб не придет просить назад своих путеводителей, когда Кёниг наконец поднимается и занимает широкую позицию позади тебя. Он упирается в твое отверстие и проталкивается внутрь, толстый и жадный. Ты можешь только хныкать, когда он начинает толчки, голодные и медленные, наращивая темп и удерживая тебя на месте за бедра, когда ты приближаешься к грани очередного обморока. Ты боишься, что сошла бы с ума, если бы он продолжал делать это с тобой каждый день. Единственное, что ты слышишь, — это задыхающиеся, теплые ворчания поддержки позади тебя. — Ты сможешь. Ты сможешь. Уже взяла, малышка… Он не останавливается, даже когда ты громко кричишь, а член бьет тебя по таким местам, что у тебя почти подкашиваются ноги. Он не останавливается даже тогда, когда у тебя наворачиваются слезы, даже тогда, когда ты начинаешь говорить, как измученное животное; нет, он просто крепче сжимает твою талию и бьет тебя сильнее. Ты кончаешь со стоном, который заставил бы покраснеть римских шлюх, но твоего возлюбленного это ничуть не смущает. Он кончает сразу после тебя, с ревом, который мог бы поднять преподобных мертвецов с их курганов. После этого он снова становится нежным. Он заключает тебя в свои объятия, как самую ценную вещь, ласкает и вдыхает, нежно целует за ухом. — Ты… злой, — пытаешься ты вспомнить, как дышать, пока он дарит тебе еще больше голодных поцелуев. Ты уже знаешь, что ему нравится, когда ты так растрачиваешься, что у тебя нет сил сопротивляться и извиваться. — Ja. И ты становишься более милой, когда я над тобой издеваюсь, — шепчет он тебе на ухо, — более спокойной… Менее сложной. — А вот и нет, — ты поворачиваешься в его объятиях, глаза сияют ярче звезд и даже солнца, — сумасшедший… — Ты лишила меня меча и щита, это правда. И сердце тоже. Маленькая воровка. — Воровка? Это ты украл меня…! — И я никогда тебя не отпущу. Ты выгибаешь руку, чтобы прижаться к его лицу, и встречаешь его взгляд с такой беспомощностью, что это уже даже не смешно. Если он сейчас будет шутить или играть с тобой, ты убьешь его его же мечами. — Ты обещаешь? — Я даю клятву, — торжественно заявляет он, положив руку на сердце. Но ты сомневаешься, что он играет в какие-то игры, ты сомневаешься, что этот человек вообще способен на ложь или обман. Ты обнимаешь его так крепко, что он издаёт удивлённый и довольный возглас, после чего тебе приходится зарыться лицом в его шею, чтобы он не увидел твоих слёз. — Я влюблен в тебя, Fee, — шепчет он тебе на ухо, поглаживая твои волосы, как всегда поэтично для такого простого человека, — скажи мне. Я тоже тебе нравлюсь…? — Да, — полуплача, полусмеясь, выдыхаешь ты ему в шею, — да, ты сумасшедший великан. Ты мне тоже нравишься. Ты приподнимаешься, чтобы поцеловать его. Он голодный и передает все, что ты не можешь сказать. Ты не можешь сказать ему, что любишь его, просто не можешь. Ты не готова к тому болезненному счастью, которое оно принесет. Но он все равно всаживает в тебя нож. — Я никогда не отпущу тебя. Никогда. Не тогда, когда я наконец-то нашел тебя, малышка…

***

Наступает лето. Лагерь лениво движется к месту назначения, но когда наступает очередная битва, Кёниг отказывается сражаться. Его солдаты, конечно же, винят тебя. Ты околдовала его своей мягкостью, сделав его мягким и бесхребетным. Это неслыханно, чтобы такой воин, как он, пал вот так: от женских чар, а не славно погиб на поле боя от клинка варвара или двух. Даже яд считается лучше, чем это. Никто не понимает, что никакого колдовства не существует. Война все еще идет, на этот раз внутри его души. Не только ты мешаешь ему взять в руки оружие, но и что-то другое, что-то старое и глубоко укоренившееся, что ты сумела в нем пробудить. Что-то свирепое, что-то, что долгое время спало, что-то, что далеко от всего мягкого. Вы вдвоем тайком покидаете лагерь после того, как основная часть армии уходит. Он снова везет тебя к морю, к дикому, грохочущему берегу. Вы смеетесь и греетесь на солнце, купаетесь в море и едите первые ягоды сезона. Вы лежите на высокой траве, обнаженные, как в день своего рождения: просто слишком жарко, чтобы надеть что-то, кроме своей сияющей кожи. Кёниг начинает задавать тебе странные вопросы, прослеживая мягкую линию вашего позвоночника. Он спрашивает, в каком доме ты хотела бы жить, и пытается окольными путями выяснить, хотела бы ты жить в лесу или на холмах. Ты ценишь шум волн, а Кёнигу нравится шум ветра в деревьях, но вы оба любите крутые холмы и открытые виды равнин. У тебя возникает мысль, что в ближайшем будущем он, возможно, захочет уйти на пенсию. Он говорит тебе, что не очень хорошо ловит рыбу, но может охотиться на все, что движется. Он хорошо владеет копьем, ловушками и луком, но ему надоело охотиться на людей, которые хотят жить в мире. Арену он может понять, но войну на чужих землях — нет. И если ты начнешь обзаводиться его потомством, то римский лагерь на войне — последнее место для такой милой маленькой феи, как ты. Он спрашивает, в какой деревне ты жила раньше, и немного грустит, услышав все то, что ты ему рассказываешь. Он говорит, что это похоже на дом, из которого его забрали много лет назад. Когда ты возвращаешься в лагерь, кажется, что вы двое — совсем другой вид, два диких животных, которые пробираются от ворот обратно в стадо, обратно к людям, обратно к клеткам, прирученным и чахлым. Ворчливые, усталые солдаты наблюдают за вашей дикостью и счастьем с угрюмым отвращением. Для них твоя жажда свободы — самая грязная, самая предательская вещь на свете. Командующий войсками призывает Кенига к себе и грозит выпороть, если он еще хоть раз пропустит битву. Ему говорят, что только варвары так игнорируют приказы: по прихоти, из-за женщины или ветра. Если он не вспомнит, кто он — не безрассудный убийца своей юности, а возрожденный человек, благородный римский гражданин, то рискует снова впасть в апатию и жадность. Если это произойдет, Рим, если потребуется, под ударом кнута вернет его к нормальной жизни. Этой ночью ты признаешься ему в любви. Куда бы он ни пошел, ты пойдешь с ним. В ту ночь, когда ты лежишь в его объятиях, потные, измученные и счастливые, он произносит слова, настолько дикие, что от них сотрясается вся палатка. — Если я убью солдат, ты пойдешь со мной? Это всего лишь шепот, приглушенный, осторожный шепот, но он заставляет тебя приподняться и сесть, положив руку ему на грудь для дополнительной поддержки. — Убить солдат? Ты имеешь в виду… Убить римлян? — Да. Всех. Шок быстро сменяется неверием. Неужели такое вообще возможно? Он гигант, но все же всего лишь один человек. Но Кёниг вовсе не выглядит беспокойным, он похож на человека, который наконец принял решение, которое должен был принять много лет назад. Он похож на человека, который находится в мире со своей душой. — Куда бы нам пойти? — слабо шепчешь ты, не зная, достаточно ли он об этом думает или думает вообще. Теперь в нем говорит странник, искатель приключений, который ничего не боится, потому что он уже все потерял и нашел самое ценное, самое необходимое. Тебя. Себя… Свобода воли. — Куда хочешь. — А если тебя убьют…? — Возьмешь сокровища, коня и уедешь.

***

Твоя мать всегда говорила, что бесполезно переубеждать мужчину, если он решил встать и сражаться. Она сказала тебе, что лучшее, что ты можешь сделать, это взять меч и присоединиться к нему. Именно поэтому ты даешь ему свое благословение — полное, пламенное благословение. Оно делает его сильнее, чем когда бы то ни было: если бы он вышел туда, не имея ничего, кроме своей кожи, он бы победил. Дуб, услышавший твое великолепное заклинание, дрожит от страха, когда ты призываешь землю, огонь и ветер. Ты призываешь духов снизу, чтобы они направляли его ноги и делали их быстрыми и бесшумными, как перышко на ветру. Ты призываешь молнии с неба, чтобы они сопровождали его меч, когда он наносит удары. Ты окутываешь его яростью мертвых, и они повергают в прах его врагов, стоит им только взглянуть на него. Ты окутываешь его благословением Матери, чтобы он был неприкасаемым, неостановимым, непобедимым, когда он будет нести смерть римлянам. Это страшное заклинание; даже луна скрывается в облаках, когда слышит его. Даже владычица серебряных сумерек не осмеливается открыть римлянам, что этот великан вот-вот обрушится на них. Он поднимается с силой пятнадцати мужчин и дарит тебе поцелуй, от которого ты едва не падаешь. Он улыбается, прежде чем покинуть тебя, и не оглядывается, отправляясь совершать подвиг, о котором слагают легенды. Ты наблюдаешь за бойней с холма. На безопасном расстоянии от лагеря, но достаточно близко, чтобы видеть, как Кёниг в одиночку уничтожает целую бригаду. Растение, которое ты подмешала в «примирительное вино», которое он дал своим солдатам и командиру перед наступлением ночи, делает это до смешного легко, потому что большинство бойцов еще полусонные, когда они сгорают в своих палатках. Масло, пролитое на сухую грязь и белье, пылает теперь с помощью ветра и духов земли, когда Кёниг поджигает лагерь. Те немногие солдаты, что поднимаются навстречу ему со страхом во взгляде, уже сломлены твоими чарами, прежде чем их пронзают его мечи. Старый переводчик — единственный римлянин, которому не дали чашу с наперстянкой, потому что он был рабом Кёнига, и теперь он видит, что благословен среди людей. Бог войны стоит перед ним, направив мечи к земле, в ярости широко расставив ноги, и старому римлянину требуется некоторое время, чтобы понять, что он — единственный человек, который выйдет из этого лагеря невредимым. Каким бы ворчливым и необщительным он ни был, ты желаешь ему удачи в дальнейших путешествиях и даже произносишь быстрое защитное заклинание, чтобы окутать его, когда он отправится навстречу своей судьбе на вражескую землю. Женщины-рабыни, трезвые, растерянные и свободные, бегают по лагерю, собирая оружие, плащи, еду и ценности, прежде чем сбежать. Кениг даже не замечает их, а они не обращают внимания на разгневанного бога, протаранившего смертных, потому что слишком заняты тем, чтобы выбраться из горящей кастры. Как удачно, что из адского пламени спасаются только несколько избитых женщин и старый, немощный римлянин — все трудоспособные солдаты сгорают в своих палатках или встречают свой конец от клинка любовника. Духи ветра помогают распространять огонь так охотно, что ты начинаешь бояться, что Кёниг не успеет выбраться. Ты шепчешь молитвы в кулак, свернувшись вокруг Матери, которая уже дала тебе так много. Она также забрала все; как времена года, она жнет и сеет, но если она пожнет твоего возлюбленного сейчас, ты уйдешь в море. Мать смилостивилась и вернула его вам, невредимого и славного. Это тот же свирепый зверь, которого ты видела полмесяца назад, и тот же свирепый мужчина, который был в тебе этим утром. Ты видишь бога войны, а он — мать жизни и смерти, возможно, потому что его первые слова, обращенные к тебе, это зрелое подношение. — Я отомстил за всех, — говорит он, когда добирается до тебя, пышущий победой и пахнущий дымом, руинами и кровью. Он родился заново: он прошел к новому рассвету через огонь и смерть и вернулся в твои объятия, словно вы знали друг друга с начала времен. Ты не уверена, говорит ли он о своих павших, или о твоих павших, или обо всех, кто пал под этими римскими копьями. Ты не уверена, что это его гибель, потому что то, что ты видишь, это всего лишь гибель римского похода на ваши земли. Вы с Кёнигом очень дикие, энергичные и свободные. Если это и падение, то оно похоже на вознесение к небесам. Ты видишь в его глазах, что он чувствует то же самое, что и ты. Весь мир становится новым, когда вы отправляетесь в новую жизнь. Солнце встает и снимает годы с ваших спин. Ты омываешь его в море, целуете соль с его губ, и тебе кажется правильным, что он катает тебя по траве после того, как расправился с твоими врагами. Ты хоронишь статуи и бронзовый меч в своей старой деревне, давно заброшенной и основательно разграбленной. Старуха лежит в своей хижине, мертвая, как камень, и наконец-то выглядит счастливой: на ее лице — спокойная улыбка, а в руках — цветы. Она выглядит почти как молодая девушка, готовая встретить весну своей жизни. — Готова к приключениям, малышка? — Кениг улыбается, поднимая тебя на своего коня. Он берет направление от солнца, а ты смотришь вниз на его счастливую, золотую фигуру — твой бог, твоя жизнь, твоя любовь. Ваше новое начало.