Часть 3

Сейчас дни становятся все теплее. Днем солнце греет палатку, а звуки птиц, ищущих себе пару, грозят довести тебя до безумия. Ночью они тоже поют, и ты скучаешь по прочным глиняным стенам своей хижины, которые блокировали хотя бы часть звуков извне. Теперь ты едва защищена от ветра и дождя, которые то и дело бьют по палатке, а убежать от раскатистой песни весны и влюбленных птиц некуда. Кёниг лишь удовлетворенно похрапывает, пока ты размышляешь о своей странной судьбе в его уютной постели, удивляясь, как это странно, что он никогда не отпускает тебя, когда спит. Если у Кёнига ранний совет, ты проводишь утро, завтракая в постели и изучая странные пергаменты, которые дал тебе переводчик. Старик был весьма оскорблен, но не потому, что ты попросила, а потому, что ты проявила интерес к документам, которые, судя по всему, имели для него наименьшее значение. Тебя не волнует, что это «всего лишь» путеводители, ведь они заполнены римскими буквами и цифрами и обычно иллюстрированы изображениями колонн. Ты не понимаешь ни слова из того, что в них написано, и как эти странные бумажки вообще могут быть для кого-то путеводителем, но тебе нравится обводить пальцем буквы и картинки. Кёниг явно понял твое увлечение ими: сегодня утром он покинул тебя с очередной улыбкой, которая говорила о том, что он считает тебя просто прелестью в этом плане. Он пытался объяснить тебе, что буквы обозначают города, а цифры — расстояния между ними, но для тебя они так и остались причудливыми клочками бумаги. Изредка мимо проходят мужчины; ты слышишь, как лязгают их снаряжение, гремят и шуршат. Слышен мягкий стук сандалий по грязи, но ты не обращаешь на это внимания, потому что всегда полагала, что здесь ты в безопасности. Пока ты остаешься внутри палатки, никто тебя не тронет, даже если в данный момент они увидят тебя, поскольку заслонка оставлена приоткрытой на миг. Единственный раз, когда его люди видят тебя, — это когда Кёниг выводит тебя на прогулку в лес, чтобы ты позаботилась о своих естественных потребностях. Все видят, что твои руки никогда не связаны, на лице нет синяков, а твоя осанка по-прежнему остается осанкой гордой, несломленной женщины. И все смотрят на тебя одновременно с голодом и удивлением. Видимо, ты еще более соблазнительная добыча, потому что тебя еще не испортили. Особое отношение к тебе было проявлено однажды, когда ты проходила мимо римского солдата, наказывающего свою рабыню — женщину, которая разделила твою судьбу и явно переживала худшее. Вторая половина ее лица была неузнаваема, но мужчина продолжал избивать ее, а ты в ужасе глядела на то, что какой бы поступок она ни совершила, чтобы разгневать этого мужчину, то наказание было слишком жестоким. — Римляне очень тупые, — сказал Кёниг, находясь рядом с тобой, даже не бросив взгляда на эту ужасную сцену. Казалось, всем было наплевать на то, что происходит с этой бедной женщиной, но ты никогда бы не ожидала такого комментария из уст Кёнига. Когда ты поинтересовалась у него, что он имел в виду, он лишь пожал плечами и сказал, — Этот человек ссыт на свою удачу. Ты задаешься вопросом, неужели единственная причина, по которой тебя до сих пор не изнасиловали, заключается в том, что ты для него что-то вроде талисмана удачи. От одной этой мысли у тебя закипает кровь, но какой-то далекий, нежный голос внутри тебя напоминает, что Кёниг — не римлянин. Он не разделяет римских обычаев, даже если сражается с ними и за них. Возможно, в его стране к рабам относятся по-другому. Возможно, там считается возмутительным и оскорбительным для богов бить женщину, свободную или нет. Какими бы ни были его причины не избивать и не насиловать тебя до смерти, то, что Кёниг нашёл тебя первым, было огромной удачей. Ты свалилась прямиком к его ногам, когда он одержал победу, поэтому, конечно, его люди позволили ему взять тебя как свою: ты явно была даром богов. Но теперь, по прошествии времени, ты понимаешь, что ни в коем случае не будешь в безопасности, если забредешь за пределы этого шатра. Кёниг может защитить тебя только тогда, когда он рядом или когда ты надежно спрятана в его личном пространстве. Однако это ложное чувство безопасности, потому что вскоре ты узнаешь, что для этих солдат отсутствие глаз — это отсутствие ума. Теперь, когда ты на виду, сладко и аккуратно сидишь на кровати, а между твоими бровями образовалась маленькая морщинка от изучения необычного пергамента, ты как свежий скот на рынке, даже внутри палатки. Ты замечаешь, что вместе с тобой здесь находится кто-то еще, только когда слышишь звук чавканья и оборачиваешься. В дверях стоит довольно крупный солдат, ест яблоко и смотрит на тебя так, словно ему хочется скорее откусить от тебя кусочек. И ты благодаришь всех богов и звезды над тобой, всех духов и Мать под тобой, что он не успевает сделать и шага, как меч пронзает его грудь. Кёниг убивает своего человека так непринужденно, что все мысли о том, что он пал на нежную сторону гигантов, мгновенно исчезают. Он даже выкручивает меч внутри крупного человека от того, что тот посмел бросить на тебя взгляд. И тебе, наверное, стоило бы посочувствовать ему… Но ты этого не делаешь. Совсем нет. Яблоко падает в грязь и откатывается в сторону, а мужчина опускается на порог внешнего мира и безопасного чрева шатра, как подношение духам-покровителям — или тебе. Ты поднимаешь взгляд на Кёнига, глаза расширены только потому, что ты вновь потеряла дар речи, но на этот раз из-за странной, неловкой благодарности. — Не трогать, — говорит он, даже не моргнув — это звучит как суровое предупреждение. — Не трогать, — соглашаешься ты шепотом. Кёниг лишь кивает, вытирает свой гладиус о плащ мертвого солдата и уносит тело в лес.

***

Ты не знаешь, не утратил ли он часть той благосклонности, которой пользуется у римлян после убийства одного из их солдат. Подозреваешь, что нет. На самом деле ты даже уверена, что его репутация от этого только возросла. Он просто показал всем, что его приз нельзя трогать: на тебя нельзя даже смотреть. Римляне, наверное, уважают такие вещи. Однажды утром прибывает несколько повозок, везущих различные припасы для солдат. Есть и много других предметов, совершенно не связанных с войной, но имеющих отношение к удовольствиям, азартным играм и торговле. Ты полагаешь, что Кёниг выбирает себе если не первых солдат, то своих любимчиков из прибывшего в изобилии груза, потому что он с мальчишеским азартом подносит тебе свои трофеи. Для себя там почти ничего нет: только толстый, тяжелый плащ из темной шерсти с пышным мехом на плечах. Он похож на то, что носил бы северный король, и ты очень даже рада за него, но остальные вещи, которые он несет, явно подобраны специально для тебя. Здесь есть платье, пара сандалий, костяной гребень, несколько фруктов и большое круглое медное блюдце. Оно служит зеркалом, пока ты переодеваешься в платье — римское, выкрашенное в океанский синий цвет, — только чтобы порадовать Кёнига и отвязаться от него. У тебя болит сердце, когда ты видишь, как он радуется тому, что ты принимаешь его подарки. Он держит перед тобой мутное, неровное зеркало, когда ты надеваешь платье, и ты чувствуешь себя непривычно смиренной: ты даже не уверена, правильно ли ты его надела. Костяной гребень молочно-белого цвета с вырезанными на нем двумя лошадьми — напоминает тебе о подношении, которое так и не было сделано, чтобы задобрить Великую Мать, потому что оно не смогло бы предотвратить приход Титана в твои земли. Это еще одно странное предзнаменование: черные лошади теперь превратились в белых, но предзнаменование чего именно, ты сказать не можешь. А потом… он преклоняет колени. Кёниг падает к твоим ногам и начинает надевать римские сандалии, завязывая шнурки вокруг твоих икр так нежно, что тебе кажется, будто ты сделана из глины. Сандалии не такие, как он носит: они сделаны для женщин, видимо, поэтому они такие скромные и нежные. Завязки доходят до верхней части твоего икры, и когда он заканчивает с тобой, довольный тем, что теперь облачил тебя в римское одеяние, он ласкает твое бедро и прижимает поцелуй над коленом. И он смотрит на тебя так, будто ты — все, что угодно, только не его пленница. Он смотрит на тебя так, будто ты королева. Он смотрит на тебя так, будто он здесь раб. — Тебе нравится? Мягкое урчание застает тебя врасплох, как и нежная ласка, которой он одаривает твою ногу. Он даже не пытается провести рукой вверх и забраться под платье; он просто любуется тобой с земли, выглядя при этом немного глупо, скрючившись у твоих ног. Ты напряженно сглатываешь и киваешь. А что еще ты должна сделать? Он улыбается глазами и дарит тебе еще один поцелуй. Он прижимает его к той чувствительной части, где твоя икра встречается с внутренней стороной колена. Для этого он даже приподнимает свой капюшон, и ты наконец-то чувствуешь его дыхание, когда его губы встречаются с твоей кожей, горячие, но нежные. Ты борешься с желанием отстраниться от него, и, несмотря на то, что это всего лишь мягкий поцелуй, прикосновение возлюбленного, поцелуй оставляет на твоей коже ощущение жжения. Затем он стягивает с тебя платье, как раб, который просто украл маленький поцелуй у своей госпожи. Перед таким почтением ты слабеешь и молчишь, но затем игривость возвращается, когда он поднимает один палец, как бы говоря тебе, чтобы ты не говорила ни слова, потому что у него только что появилась идея. Ты со странным любопытством смотришь на него, когда он ползет на четвереньках и нащупывает что-то под кроватью. Ты чуть паникуешь, опасаясь, что он может заметить, что ты тоже там рылась: перебирала его вещи и бросала туда украшения, не заботясь о том, чтобы вернуть их в то же положение, в котором ты их нашла. Но его это, кажется, не волнует и не замечает. Сначала он пытается предложить тебе золотой кулон, тот, на котором изображены три диска. Это уже слишком, и ты качаешь головой, боясь, что расстроишь его, отказавшись от подарка. Далее он пытается предложить тебе более изящное ожерелье: полное милых филигранных бусинок, но ты снова качаешь головой. Ему так хочется подарить тебе какую-нибудь безделушку, что ты наконец поднимаешь руку и проводишь кончиками пальцев по кожаному шнурку, на котором висит несколько кусочков янтаря. На нем также изображены когти какого-то животного: возможно, лисы. Он выглядит очень довольным твоим выбором и надевает твою новую вещь тебе на шею. На этот раз ты сама потянулась к медной пластине и поднесла ее к шее, чтобы посмотреть, как ты выглядишь в своем странном римском платье и скромном, но могущественном новом ожерелье. — Sehr schön, — говорит Кёниг позади тебя, пока ты рассматриваешь шаткое изображение. Он очень, очень счастлив — ты никогда не видела его таким счастливым. Похоже, он тоже считает это украшение самым красивым, самым привлекательным; как будто золото и бусины были для него просто валютой. Как будто было очевидно, что тебя заинтересуют кости и морское золото, а не золото людей. Затем он достает что-то из-под своей туники: еще один кожаный шнурок, на котором висит большой кусок кости. Он преподносит ее тебе, словно хочет показать, что вы теперь очень похожи. — Что это…? — спрашиваешь ты, пытаясь определить, откуда взялась кость — от лося или оленя. — Медвежий член, — гордо говорит он, вертя ее перед тобой, как будто это самая естественная вещь в мире для мужчины — носить на шее кость пениса медведя, — Делает мужчину сильным в бою и в постели. — Не думаю, что тебе это нужно, — шепчешь ты, глядя на него снизу вверх. Это твоя первая шутка в его адрес, и он смеется. От души. — Kleine Fee. Ты видела меня только в бою. Он кладет его обратно под тунику, как будто это теперь его секретный амулет. Ты и вправду не считаешь, что ему нужна еще какая-то удача на войне или в любой другой… сфере. Он похож на человека, который может целый день ублажать женщин. От этой горькой мысли у тебя на сердце становится тяжело. Тебе интересно, сколько женщин у него уже было, когда ты отказывалась раздвинуть для него ноги. — Мы можем попробовать, насколько хорошо это работает в постели, — предлагает он, такой же веселый, как и всегда. Ох… Ох… — Я… я голодна. Думаю, мне нужно что-нибудь съесть, — придумываешь ты отговорку из воздуха, одновременно упираясь руками в его грудь, чтобы удержать его на расстоянии. Как будто ты сможешь съесть свой завтрак после того, как он говорит подобные вещи… — Hungrig? Я могу тебя накормить, — предлагает он, все еще пребывая в самом счастливом расположении духа. Затем он срывает тебя с места и несет к столу. Сегодня он щедр как никогда: тебя сажают к нему на колени, а он начинает кормить тебя виноградом. И ты не думала, что он действительно, по-настоящему накормит тебя. Но именно это он и делает. Ты получаешь целую трапезу: спелые фрукты, толстую горсть хлеба, тонкий ломтик жирного, вкусного сыра. Вино, чтобы запить все это, а затем еще несколько виноградин. Он нежно держит их на губах, пока ты не приоткроешь рот, чтобы он мог протолкнуть их на язык. Он с полным удовлетворением наблюдает за тем, как ты съедаешь все, что он тебе предлагает. Он даже делает тебе несколько толчков коленом, а время от времени лапает твои сиськи: просто сжимает их и играет с ними, пока ты ешь. Совершенно очевидно, что этому мужчине очень, очень нравится твоя грудь. Возможно, именно поэтому он носит с собой статую Великой Матери… К своему ужасу, ты понимаешь, что кусок резного дерева не является идолом поклонения для этого человека, а просто развратное изображение, которое он, вероятно, откапывает и смотрит на него, когда хочет погладить свой член. Боги… Этот человек еще хуже, чем ты думала. Ты снова начинаешь дуться, и он притягивает тебя к себе, видя, что ему каким-то образом удалось вызвать твое недовольство. Не понимая, чем это могло быть вызвано, он дает тебе еще один толчок и пытается найти причину твоей внезапной смены настроения. — Ты теперь сыта? — Да, — еще больше хандришь ты, понимая, что очень хотел бы, чтобы он продолжал кормить тебя, даже если ты наелась. Чтобы он просто… снова проделал эту штуку с виноградом. Только еще несколько штук. — Gut. Нам скоро нужно уходить. — Зачем? Он пожимает плечами, — Чтобы сражаться. Лагерь собирается в такой спешке, что ты оказываешься под солнцем практически мгновенно. Ты держишься как можно ближе к Кёнигу, не приклеиваясь к нему, видя, что новое платье и прическа, которую ты сделала с помощью гребня, высоко ценятся среди измученных войной, охваченных похотью солдат. Кто-то издаёт протяжный свист, за которым следует несколько резких комментариев, которых ты, к счастью, не понимаешь, но все взгляды отсекаются, когда Кёниг перестаёт готовить своего коня, встаёт во весь рост и обхватывает пальцами рукоять своего гладиуса. После этого ты не получаешь ни одного взгляда, даже косого. Все ведут себя так, будто тебя вообще не существует. Сначала армия движется в медленном темпе, оставляя за собой тяжелое облако пыли. Это прекрасный день для путешествий, потому что на небе нет ни единого облачка. Все, кажется, хорошо проводят время, кроме рабов, и только Кёниг бдительно следит за окружающей обстановкой, постоянно поворачивая голову из стороны в сторону, рука не покидает меча. Ты получаешь лошадь — его лошадь — и множество ненавидящих взглядов от других женщин, ни одну из которых ты никогда раньше не видела. Пленные девушки из других деревень, полагаешь ты, и все они теперь ненавидят тебя, потому что ты скачешь на сильном черном жеребце, а они вынуждены маршировать в облаке пыли со связанными руками и ногами, покрытыми мозолями. Их похитители не особо задумываются о том, чтобы накормить или напоить этих бедных женщин, в основном потому, что они слишком заняты тем, что смеются друг с другом и от души пьют вино из своих мешков. Ты задаешься вопросом, кормили ли эти мужчины этих женщин хоть одной виноградиной за время своей кампании. Кёниг же, напротив, марширует рядом с тобой, словно он твой слуга. Он предлагает тебе свой бурдюк с водой, еще свой бурдюк с вином, и по мере того, как марш продолжается, в твоем животе начинает образовываться неловкий узел. Он ведет себя так странно. Ты не можешь найти никакой другой причины его поведения, кроме той, что он просто не имеет полного представления о римских обычаях, потому что приехал из другого места. (Горы, сказал он, когда ты его спросила.) Только сейчас ты замечаешь, что у него есть слуги, но он использует их только для того, чтобы собрать вещи или поставить палатку. У других высокопоставленных офицеров и командиров слуги всегда с ними, они удовлетворяют все их потребности. Кёниг — единственный, кто ведет себя как пехотинец: сам наливает себе вино, сам получает пайки и припасы, без посторонней помощи зажигает масляные лампы и никому не позволяет прикасаться к своим доспехам и мечам. Слуга, которого он использует чаще всего, — это переводчик, раб, который явно отвечает за то, чтобы обучать Кёнига всё большему количеству твоих слов. Он также служит переговорщиком, когда Кёниг готовится к очередной битве. Ты наивно хотела забыть о причине, по которой эти люди вообще здесь находятся, и когда на следующий день ты видишь, как Кёниг надевает свои полные доспехи, завязывает мечи на поясе и уходит искать свой щит, тебе хочется разрыдаться или закричать. Ты отворачиваешься, пока он одевается, и отказываешься бросить на него хоть один добрый взгляд в то утро. Ты стоишь, скрестив руки на груди, когда он наконец готов и снова заводит старика в палатку. Вскоре римлянин стоит рядом с ним, а Кёниг делает шаг и падает перед тобой на одно колено. — Он просит вас благословить его, — говорит старый переводчик — устало и скучно. Ты на секунду замираешь и смотришь на Кёнига, который снова стоит у твоих ног, склонив голову, опираясь на один локоть, поставленный на сильное колено. Благословить его…Для того чтобы он пошел на убой в другой клан? Дать свое благословение на то, что он оставляет народ без отца, без детей и без крова? Это что, какая-то шутка? — Мои слова… верны? Мастер просит, чтобы вы дали ему свое благословение на предстоящую битву. Ты прикусываешь губу от разочарования. Тебе хочется накрыть рукой голову этого гордого воина и отправить его прочь со словами о могуществе и удаче, но даже от одной мысли о таком желании тебя начинает тошнить. — Я ничего такого не сделаю, — холодно произносишь ты и заслуживаешь грустный, растерянный взгляд Кёнига, который поднимает голову и смотрит на тебя с ужасом и мольбой. Этот человек ни у кого ничего не просит, и все же вот он, в полном доспехе, вооруженный до зубов и снова похожий на Бога Войны, просит о добром слове или двух. Ты отворачиваешься, но не потому, что отказываешь ему, а потому, что не можешь находиться под этим беззащитным взглядом. Римлянин вздыхает позади тебя, и по грохоту снаряжения Кёнига ты слышишь, что он уже встал и собирается уходить. Ты снова оборачиваешься, чтобы встретить его удаляющуюся спину. Напряженную и уже измученную. Он хватает ранец, в котором хранится его Мать, но останавливается и смотрит на него так, будто это просто обычный предмет, а не могущественная сущность. Затем он со вздохом кладет его обратно на стол. Ты с ужасом смотришь, как он уходит на войну, не взяв с собой свой амулет, идол, судьбу, источник удачи и радости — что бы ни представляла собой статуэтка для этого человека. Проходит совсем немного времени, и ты жалеешь, что не благословила его. Тебе кажется неправильным, что он ушел без него. Ты его пленница, но он кормил тебя, одевал, согревал. Он практически не причинил тебе вреда, разве что обнимал тебя по ночам и пару раз лапал за сиськи, что ты совсем не считаешь опасным… Самое меньшее, чем ты могла бы отблагодарить его — это приложить руку к его голове или мечу перед тем, как он уйдет. Просто маленький жест, даже не настоящее благословение… Достаточно было бы и мелочи, которая помогла бы ему идти в бой с чуть более легким сердцем. Ведь как бы ты ни ненавидела этого человека, на самом деле ты не хочешь его смерти. Ты не желаешь, чтобы он шел в бой и думал, что ты желаешь ему зла. Ты не желаешь, чтобы Кёниг стал беспечным только из-за того, что чувствует себя несчастным от мысли, что его маленькая рабыня презирает его. Потому что ты его не презираешь. Он тебе просто… не нравится. И он все еще твой похититель. Почему он должен заслуживать твоего благословения? Но образ того, как он прорубается сквозь своих врагов с печалью и мрачностью во взгляде, идя на копье только потому, что ему надоела жизнь и ему хватило с лихвой трудных, беспечных, неблагодарных женщин, заставляет твое сердце обливаться кровью. Он мог бы взять с собой Мать, раз уж не получил от тебя пожеланий, но он предпочел оставить даже Ее. Как будто его вера подвела его, как будто те немногие вещи и люди, на которых он когда-либо возлагал надежды, теперь покинули его. Наступает ночь, и луна пересекает небо медленно, так медленно, пока ты ждешь его возвращения. Старый римлянин смотрит на тебя косо каждый раз, когда ты выглядываешь из-за заслонки, и вздыхает. Твой охранник — слабый старик, но ты считаешь, что если бы тебе удалось сбежать, усталый раб просто последовал бы за тобой из лагеря и сообщил бы Кёнигу, в каком направлении ты ушла, дабы он мог выследить тебя, когда вернется. Немногочисленные римляне, оставшиеся охранять переносной гарнизон, скорее всего, схватят тебя и возьмут в качестве своей игрушки еще до того, как ты успеешь ступить за пределы валлуса, и даже если Кёниг вернется за тобой, к моменту его возвращения ты превратишься в кровавую кучу. И дело даже не в осторожности, которая удерживает тебя в палатке. На самом деле ты вообще не думаешь о бегстве. В темноте ночи ты лезешь в его ранец и вытаскиваешь статуэтку Великой Матери. — Дорогая Мать… Великая Мать. Пожалуйста, позволь ему одержать победу. Пожалуйста, пусть он вернется домой невредимым. Даже если он потерпит поражение, пожалуйста, пусть на нем не будет ни царапины, когда он упадет. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Ты импровизируешь молитву на ходу, думая о том, что можно предложить Ей, находясь в плену и не имея доступа к большинству ресурсов, к которым ты обычно прибегаешь. — Я дам тебе свою следующую лунную кровь. Я дам тебе янтарь и лисьи когти… Твое сердце болит, зная, что ты только что пообещала ожерелье, которое Кёниг дал тебе в качестве оберега. Но это маленький подарок за его благополучное возвращение, и ты возобновляешь свою молитву, снова и снова сжимая Мать между ладонями и прижимая Ее ко лбу. Ты не совсем веришь, что Она тебя слышит, ведь не так давно ты желала смерти этому человеку? Ты возвращаешь Мать в ранец и расхаживаешь по палатке, собираясь сойти с ума. Когда появляются первые лошади, ты почти выбегаешь наружу, чтобы посмотреть, видишь ли ты или слышишь его приближение. Солдаты маршируют в лагерь: снаружи стоит такой грохот и шум, что ты понимаешь: это самый неподходящий момент, чтобы выйти наружу и показать себя выжившим, у которых явно поднялся боевой дух и члены после недавней битвы. Ты ждешь, ждешь и ждешь, думая о том, не находится ли твой бог среди раненых, которых несут в какую-нибудь другую палатку, где лечат раненых. Ты отправляешься и садишься на кровать; ты поднимаешься и садишься на стол. Затем ты идешь, прижимаешь ухо к ткани палатки и пытаешься прислушаться, как лиса. Заслонка, к счастью, наконец откидывается, и ты спешишь встретить того, кто прибыл. Это, конечно же, Кёниг — тяжело дышащий, выглядящий слегка напряженным, но в основном невредимым, и ты совершенно забываешь о себе, когда бежишь к нему. — Ты ранен! Он снимает шлем и вдыхает воздух, а его глаза тают в чистой любви, когда он видит тебя. — Нет. Ни царапины. Ты проглатываешь свое облегчение — конечно же, никто не сможет добраться до этого человека. Твои страхи были глупыми и нелепыми. Но в самой глубокой пропасти своего сердца ты трижды благодаришь Мать. Ты обещаешь как можно скорее доставить ей свою жертву. — Ты волнуешься за меня? — спрашивает он, снова так взволнованно, что тебе приходится впиваться ногтями в ладонь, чтобы не пойти, не схватиться за него и не заплакать от радости. Ты не киваешь и не качаешь головой, а лишь смотришь на него взглядом, который, должно быть, похож на взгляд испуганного оленя. Твой великан подходит и обнимает тебя так крепко, что тебе даже нечем дышать. Затем он поднимает тебя в воздух, и ты ничего не можешь сделать — ты даже не хочешь ничего делать, кроме как быть там, в его крепких объятиях. Ты так радуешься тому, что он жив и не пострадал, что в твоих глазах появляются слезы, а он видит их и улыбается. — Не волнуйся, маленькая Fee. Ich könnte dich niemals verlassen, — его голос гортанный и пересохший; видимо, он перекричал свое горло на поле. Ты едва не говоришь, что сожалеешь о том, что не даровала ему свое благословение, но, видя, как он доволен, торжествует и ликует, заставляешь себя закрыть рот и крепко зажмуриться. Достаточно того, что ты всю ночь читала за него молитвы, от которых у тебя болели колени и язык. Кёниг возвращает тебя на землю и уходит, только чтобы вернуться с большой добычей. Два раба вносят небольшой, но тяжелый мешочек с монетами, крошечный ларец, наполненный медом, два флакона с ароматическими маслами, три великолепных кувшина с молоком, прекрасный бронзовый меч — все это лежит у твоих ног. — Für dich, — говорит он, выбрасывая рукой по широкой дуге жест, что все это теперь твое. Ты смотришь на все эти потрясающие, роскошные, необыкновенные подарки, снова собранные с заботой только для тебя. Ты помнишь, как до того, как тебя притащили в этот шатер, в нем не было ни одной монеты: ни бронзы, ни золота, ни молока, ни меда. Ни прекрасных платьев, ни краденых, душистых масел. Сколько семей ему пришлось убить, чтобы принести все эти прекрасные товары для тебя? — Мне не нужна твоя добыча, — шепчешь ты на грани слез. — Что…тебе нужно? — улыбка в его глазах меркнет, и это пронзает твое сердце, полное боли, — Еще морского меда? — Нет, я… — Рабов? — Нет, — ты делаешь шаг вперед. Если бы только вы двое могли встретиться в другое время, в другом месте… — Я просто… я хочу свободы. — Что ты будешь делать со свободой…? Наконец-то ты видишь, каким бывает Кёниг, когда спорит. Он не может понять твою логику; он не может понять, что еще он должен сделать, чтобы удовлетворить тебя и сделать счастливой. — Твой вождь мертв, — прямо говорит он, отчего твоя голова становится в два раза меньше для твоего гнева и боли. — Можешь не напоминать мне об этом, — не менее тупо отвечаешь ты. Потому что чья это вина? Этот человек — толстомордый, толстозадый идиот. — У тебя нет мужа. Нет деревни. — Да, я знаю. — Почему злишься? — Потому что ты бесишь, — почти кричишь ты. Он смотрит на тебя, потерянный и растерянный, не зная, как тебя успокоить или снова порадовать. И это, должно быть, сбивает его с толку: некоторые подарки работают, некоторые — нет. Иной раз ты смотришь на него влюбленно и мило, а иной раз дуешься и плачешь. Ты, к счастью, перестала плакать, но теперь вдруг решила на него накричать? Он подходит к тебе, похоже, придя к выводу, что ты, должно быть, хочешь, чтобы он либо приласкал, либо трахнул тебя. Он пытается поднять руки, чтобы прикоснуться к тебе, но ты отталкиваешь его. — Не смей, блядь, снова меня лапать! Он быстро отстраняется, теперь уже совершенно не смущаясь. Если ты даже не хочешь, чтобы тебя обнимали, то что же ему делать? Это противоречит всем законам этого мира: он прибыл, триумфальный и радостный после битвы, явно благосклонный ко всем богам, выше и ниже, и благосклонный в полной мере. Единственный, кто не дарует ему благодеяния — это ты. Его голова склоняется набок — так всегда бывает, когда ему любопытно или он напряженно думает. Затем его глаза загораются пониманием, и ты понимаешь, что сейчас услышишь еще больше глупостей из этого безмозглого рта. — Ты не хочешь, чтобы я сражался? — Мне… все равно, что ты делаешь, — насмехаешься ты. — А. Ты ненавидишь римлян? — Да, я ненавижу римлян. Я хочу, чтобы они все умерли. Я ненавижу их глупые битвы и глупые походы. И тебя я тоже ненавижу, — твой дух поднимается вместе с твоими словами, твой голос набирает громкость и силу, когда ты выплескиваешь на него все свое разочарование. И он шокирован. Не от первого твоего заявления, не от второго и даже не от третьего. Именно последнее высказывание явно вонзает кинжал прямо в его сердце. Он делает шаг назад, едва не опрокидывая кувшин с молоком, когда отстраняется от тебя. Затем он бормочет что-то под нос, что-то на своем собственном грубом языке. Слова заглушаются маской, когда он чешет затылок и выходит из палатки, даже не сняв свои окровавленные доспехи. Его имя — имя, которое звучит для тебя так чуждо — так и не сходит с твоих уст. Зато следующие слова звучат. — Подожди, я не… я не это имела в виду. Не все. К тому времени он уже вышел из палатки, а ты остаешься со своими прекрасными подарками, горькой печалью и сожалением. Ты вздыхаешь и смотришь вверх, надеясь, что сможешь увидеть небо и прошептать в ночной воздух свои расспросы. С какой стати вы двое должны были так встретиться? Почему он должен быть таким толстомордым и таким… таким? Ты успокаиваешь свое колотящееся сердце и начинаешь раскладывать по полочкам то, что он тебе принес. Ты никогда не любила беспорядок и делала все возможное, чтобы эта палатка не была захламлена. Ты пробуешь немного молока, которое он тебе принес, и вдыхаешь сладкий аромат этих масел; ты окунаешь мизинец в банку с медом и пробуешь. Золотистая жидкость в паре с молоком на вкус напоминает пищу богов. Ты кладешь клинок на стол, где Кёниг обычно хранит свои мечи, и устраиваешься ждать его. И ждать приходится долго, так долго, что в конце концов ты удаляешься на кровать, в одиночестве и с тяжелым сердцем. Когда Кёниг наконец возвращается, ты замечаешь, что он уже выпил. И не одну: вероятно, он выпил целый кувшин вина в одиночку. С проклятиями и вздохами он снимает доспехи и позволяет им упасть на землю с грохотом, от которого ты вздрагиваешь под мехами. Он что-то очень шумно ест, при этом шлем тоже бросает куда-то на землю, громко отрыгивает и снова вздыхает: так протяжно, что у тебя начинает гореть сердце. Избавившись от туники и сандалий — процедура, которая занимает у него больше времени, — он с тяжелым вздохом заползает на кровать. Сердце подкатывает к горлу, когда до тебя доносится запах вина, а его руки становятся неловкими и грубыми, когда он забирается под один мех и тянется к тебе. — Кёниг… Твой шепот резко обрывается, когда ты прижимаешься к знакомой широкой груди. Он рычит на тебя за то, что ты не спишь — или на себя за то, что разбудил тебя пьяной возней. — Я не… Я не… — слабо начинаешь ты и прочищаешь горло, когда он прижимается к твоей шее, прислушиваясь к тому, что ты пытаешься сказать. — Я не ненавижу тебя, — наконец шепчешь ты. Он с ворчанием прижимается к твоей спине и зарывается лицом в маску на твоей шее. Рука вокруг твоего центра все крепче и крепче сжимается, и ты спешишь похвалить его дары. — Мед очень вкусный. А масла… — Fee… Du machst mich verrückt. Он говорит сквозь стиснутые зубы, усердно пыхтя в твои волосы. Ты с облегчением слышишь в его голосе печаль, а не злость, но именно его тело заставляет тебя выгнуть спину и подставить попу для встречи с его пахом. Самая большая ошибка в твоей жизни, конечно, потому что все тело позади тебя становится напряженным. Он делает жесткий толчок бедрами, мгновенно сталкивая свой член с тобой. Его яйца встречаются с твоей попой, тугие и тяжелые: ты легла в постель в своем нелепом римском платье, потому что тебе было холодно, но ты все равно чувствуешь их. Ты чувствуешь его всего. — Кёниг… Нам… Нам нужно поспать… Ты звучишь как течная сучка, совсем не похожая на женщину, которая хочет прекратить, во что бы ни вылилось это жаркое объятие. Кёниг издает звуки, о которых ты даже не предполагала, что мужчины могут их издавать, и от этого твоя киска становится еще более влажной, чем когда-либо: тугая, пульсирующая и постыдно нуждающаяся. Ты пытаешься напомнить себе, что сейчас неподходящее время или способ, что ты не хочешь, чтобы это произошло вот так: когда тебя окружает запах вина, крови, грязи и пота, когда он скоро всадит свой член тебе между бедер и извергнет свое семя на кровать, даже не успев его вставить. Ты не хочешь его, когда он пьян, и ты не хочешь его, когда он явно еще немного зол на тебя. Ты кладешь слабую руку на его руку — ту, что сейчас обвита вокруг твоего центра, как узы. — Пожалуйста, я серьезно… — Не время для сна, малышка, — прохрипел он тебе в плечо, маска сдвинута в сторону, а рот жарко дышит на твою кожу. Его голос нежен, но тело — нет: оказывается, он только и ждал малейшей зацепки, чтобы получить разрешение взять тебя. К несчастью для тебя, стоны и трение бедер о его бедра — это больше, чем просто подсказка. — Göttin der Erde… Gib dich mir. Он бормочет странные, хамские слова у тебя на плече, оставляя тебя бездыханной после очередного тесного толчка бедрами. То, как он говорит, похоже на заклинание или пение. Ты не хочешь ничего, кроме как отдаться ему, и боишься, что какая бы ни была связь между вами, какие бы оковы ни сковывали ваши души, он также наделил его способностью слышать твои мысли. Должно быть, он услышал их или почуял изменения в воздухе, потому что он переворачивает тебя на спину и просовывает колено между твоих ног. — Meine Königin… Ich werde dich sehr glücklich machen, — бормочет он еще больше заклинаний тебе в шею, широким бедром заставляя твои ноги еще больше раздвинуться. Ему даже не нужна сила, чтобы раздвинуть их: они сами тянутся вперед и в стороны. — Ах, почему ты не можешь говорить как нормальные люди… Ты со вздохом выпускаешь свои глупые мысли в ночной воздух, и твой свирепый великан слегка поворачивает голову, оказавшись теперь прямо рядом с твоей щекой. — Нормальные? Was ist das…? Твои губы растягиваются в маленькую дрожащую улыбку — ты просто не можешь ничего с собой поделать. Он полулежит на тебе, спрашивает, что значит слово «нормальный», и при этом пахнет так, будто только что сгорел целый винный дом, заставляя твои губы и сердце трепетать. Твой тихий смех заставляет его немного приподнять голову, пьяные полуприкрытые глаза теперь прикованы к тебе. — Противоположность тебе? — невинно предлагаешь ты и пытаешься не рассмеяться, но это бесполезно. Ты начинаешь хрюкать, потом хихикать, а то, как он рычит, только усугубляет ситуацию. — Ты маленькая…я сойду с ума из-за тебя, — шепчет он, пьяный настолько, насколько может быть пьяным человек с разбитым сердцем. Твое собственное сердце, кажется, открывается потоком. — Тогда сходи с ума, — шепчешь ты в ответ. И боги… Он воспринимает твой вздох как разрешение на абсолютное безумие. Он заползает на тебя сверху и обеими руками разрывает твое платье посередине, обнажая твою грудь перед ним и холодным ночным воздухом. В его взгляде есть тяжесть, от которой твои соски становятся твердыми; это взгляд обещания, как раз перед тем, как он снизойдет. Он набрасывается на тебя, как голодный человек, пожирает, лижет и сосет твою грудь, пока ты не содрогаешься и не стонешь на кровати, пока твои руки не начинают жадно обхватывать его голову. — Я заставлю тебя кричать сегодня ночью, — грубо набрасывается он на твои сиськи — ты чувствуешь слова на своей коже. Ты до смерти боишься, что этот мужчина проглотит тебя еще до того, как доберется до главного события, которое, без сомнения, заключается в том, чтобы насытить потребность наполнить тебя мощным семенем. Он не то чтобы ласкает тебя, нет: он пожирает тебя так, словно твое тело — это целый пир, и щедрые поцелуи почти превращаются в укусы, когда он добирается до твоих бедер. — Нет-нет зубов, Кёниг, — пытаешься прохныкать ты, находясь где-то на грани напряжения и похоти. — Fee… Я обещаю, что буду трахать тебя как король. Я буду трахать тебя, пока ты не заплачешь. Твоя голова пустеет от его слов; от ужаса, любви и похоти. Нет времени разбираться, стоит ли тебе бояться, потому что он подхватывает твои бедра, хватает тебя, как партнера по борьбе, и притягивает к своему лицу. — Подожди, что ты… Твои слова обрываются, когда он упирается носом в твою киску и вдыхает твой мускус, как божественный ладан. Неважно, что ты все еще прикрыта облегающим платьем, которое он только что разорвал в клочья: ткань настолько тонкая, что он может практически обнюхивать тебя через прозрачную нить. Теперь от этого никуда не деться: он чувствует, насколько ты влажная. Он практически чувствует вкус. — Кёниг… Ты не можешь понять, зачем ему понадобилось совать туда свое лицо, поэтому ты мяукаешь и пытаешься оттолкнуть его — очень слабо — но он неподвижен, приклеен к твоему запаху внизу, пыхтит в твою теплую, влажную киску с резким дыханием и голодными стонами. Ты лежишь в его власти, платье разорвано в клочья, грудь вздымается, бедра раздвинуты настолько, насколько это возможно. Бесполезно даже пытаться рассуждать с голодным великаном между твоих ног, лишенным киски воином, который вот-вот наконец-то возьмет свое. Тебе следовало бы лучше знать, чем шутить и играть с мужчиной, который может разорвать тебя пополам — либо руками, либо членом — и мама ошиблась: ты совсем не умная, раз дразнишь такого зверя. Зверя, чьи зубы сейчас обнажены над твоим самым уязвимым местом, защищенным лишь тонкой вуалью, пропитанной твоей влагой. Кёниг высовывает язык и прижимает его к твоему платью, к твоему пульсирующему женскому достоинству, и твои слова превращаются в протяжный, развратный стон. — А-ах… Ты слабо откидываешься на кровать, голова кружится, хотя ты не выпила ни капли вина. Его широкое тело почти дрожит там, между твоих ног. — А-ахх… Ты хочешь член, ja? Я чувствую его вкус, — ворчит он, как всегда прямолинейно. Мысль о том, что эта штука будет входить в тебя дюйм за дюймом, заставляет твою киску крепко сжиматься. Боги, ты хочешь его, но он никогда не поместится, никогда… Если только он… Если только не поэтому он там, внизу, жарко пыхтит в тебе, пытаясь уговорить тебя раскрыться своим ртом. Возможно, он все-таки не такой уж и тупой… — Пожалуйста,— умоляешь ты, чтобы он любил тебя, пробовал тебя на вкус, брал тебя, и твоя гордость плавится в медь и золото, скапливаясь где-то внизу, внизу, внизу… — Не волнуйся, — говорит он прямо в твою киску, как человек, опьяненный чем-то гораздо лучшим, чем вино, — Я дам тебе член. Всю ночь. Он приподнимает платье носом, как собака, забирается под твой испорченный наряд, словно это его убежище на ночь, и направляется к своему пухлому призу. Скоро между его ртом и твоей бедной, пульсирующей киской, жаждущей быть вылизанной и любимой жестоким великаном, не будет ничего. Великан, который приносит тебе молоко, мед, виноград и золото во всех его проявлениях… Но как раз тогда, когда ты окончательно забыла, что у зверей есть зубы, он вонзает их в тебя. Он вонзает их в твою внутреннюю часть бедра, пробуждая тебя от сна резкой, томительной болью. Этот гребаный идиот действительно кусает тебя, причем сильно. — Ты, блядь,— иди к черту! Теперь ты отталкиваешь его уже всерьез, используя его плечи, чтобы оттолкнуться от него. Его зубы грозят проткнуть и разорвать кожу, потому что он так неохотно отпускает их, и ужасы поля боя просачиваются в твою кожу; безопасное тепло утробы превращается в удушающую тьму. Твои пинки обладают достаточной силой, чтобы заставить его подняться из-под твоих ног, а явная боль в его глазах вызывает у тебя желание одновременно обнять и ударить его. Ты делаешь последнее и бросаешься на него с кулаками, даже не пытаясь попасть в цель или причинить боль; ты просто хочешь, чтобы он перестал заставлять тебя бояться. Конечно, он воспринимает твое затаенное дыхание и ярость, переполненную похотью, как сигнал к тому, чтобы уйти, — и он именно так и поступает, но не раньше, чем отбивается от тебя и твоих кулаков в слишком драматичной манере. В другой ситуации это выглядело бы забавно, особенно когда он такой же твердый, как и всегда, член торчит высоко к небу только от того, что ему удалось попробовать немного твоей любви. Пьяный и слегка шатающийся, он чуть не падает, когда хватает тунику с земли, как будто его палатка — это место казни, где его скоро закидают камнями. У входа в палатку он останавливается, запрокидывает голову назад и рычит. Гортанный, рокочущий гнев эхом отдается в сторону богов, как яростное проклятие, и ты абсолютно уверена, что весь лагерь уже проснулся. Каждый солдат поблизости, должно быть, замирает от испуга, думая, что на них идут либо медведи, либо галлы. Ты прижимаешь руки к груди и оберегаешь свой мягкий живот, впитывая всю его ярость и разочарование, а затем смотришь, как он, пошатываясь, уходит в ночь, голова тяжело свисает между ссутулившимися плечами. Ты остаешься затаив дыхание, испуганная и одна в темноте, размышляя о том, что, черт возьми, только что произошло… И проводишь следующие мгновения в шоке. Вскоре холод и ужас исчезают, переплавляясь в нечто более приятное. Ты вся дрожишь и мокрая, но целая и невредимая, по крайней мере, внешне. И самое странное, что ты понимаешь, что скучаешь по нему. Тебе не хватает его присутствия, его тела, тебе не хватает его тупости и шуток. Ты чертовски скучаешь по нему. По человеку, который чуть не изнасиловал тебя. Своим… ртом. Ты сворачиваешься калачиком в мехах и пытаешься уснуть с колотящимся сердцем, в итоге всю ночь думаешь о нем. Ты думала, что он будет всю ночь долбить тебя своим нелепо длинным членом — а разве не в этом заключалась его угроза? — но чего ты никак не ожидала, так это того, что великан-варвар, который зубами разрывает людям горло, захочет вылизать и поставить тебя на колени, чтобы ты покорилась. Тебе и в голову не могло прийти, что Кёниг захочет зарыться лицом между твоих ног, да еще и с нетерпением. Возможно, в своем полувозбужденном, полуиспуганном состоянии ты неправильно поняла его глупые слова. Что, если он хотел заставить тебя кричать и плакать от удовольствия, а не от боли? Горящий синяк на бедре напоминает тебе, что ты, скорее всего, ошибаешься, но ты все равно время от времени просыпаешься от чуткого сна и в отчаянии оглядываешься вокруг, только чтобы увидеть, что его нет. Ты чувствуешь себя настолько опустошенной, что на мгновение задумываешься, не покинул ли Кёниг лагерь совсем, не бродит ли он вдали, навстречу каким-то другим приключениям, измученный тобой, войной и римлянами. Однако самая невыносимая мысль в твоей голове — это не то, что он бросил тебя ради своих собак. Это мысль о том, что он бросил тебя. Что с него наконец-то хватит. Потому что ты понимаешь… Кёниг никуда не уходил. Он просто ушел развлекаться с какой-то другой женщиной. Возможно, он вернется утром, но его терпение лопнуло; наконец-то все закончилось, ваша маленькая глупая игра. Трудная девушка-рабыня, которая даже не дает ему вылизать свою киску, больше его не развлекает. Перед самым рассветом твоя воля ломается; она раскалывается пополам. Ты почти слышишь это. Звуки плача заглушаются кроватью, на которой теперь есть и его запах, и твой: оба ваших запаха соединяются, смешиваясь в чудесную дымку любви и отчаяния.

***

Кёниг возвращается, когда рассвет уже превращается в полноценный день. Он заходит в палатку так же, как и вышел: со сгорбленной осанкой и нетвердыми ногами, но пылкой бодрости прошлой ночи уже нет. На самом деле ты никогда не лицезрела его таким слабым. Драматические вздохи, лапанье и издевательства превратились в пронзительную тишину. Его мышцы потеряли свою силу, голова тяжело висит между некогда гордыми плечами, а глаза опущены вниз, словно он надеется, что на небе не будет такого яркого шара. Он волочит ноги, входя в палатку; он даже не смотрит в твою сторону, когда идет и опускается в свое кресло. Ты так рада его видеть, что чуть не спрыгиваешь с кровати и падаешь прямо к его ногам. Тебе хочется целовать его бедра, хватать его за руки и смотреть на него сверху, умиляясь и обожая, как хорошая маленькая рабыня. Ты хочешь хныкать и умолять, чтобы он мог дарить тебе любовные укусы везде, где захочет. Вместо этого ты огрызаешься на него, голос наполнен ядом. — Тебе было весело насиловать женщин прошлой ночью? На его маске остались листья, а на голенях и коленях — грязь. Даже его руки немного заляпаны, а гордую красную римскую тунику тоже не мешало бы постирать. Он окидывает тебя усталым взглядом, а затем вздыхает. — Был? — Был ли ты с женщинами, — ты произносишь каждое слово медленно, словно говоришь с ребенком. Яд на твоем языке грозит выплеснуться наружу в виде пены. И ты почти говоришь: «С другими женщинами». Почти. Кёниг поднимает голову и смотрит на тебя, слегка наклонив голову. Он снова проявляет любопытство, такое, очень большое любопытство. Он явно сбежал от солнца в свою палатку, а не ищет твоего благосклонного присутствия, что не должно вызывать у тебя такого хмурого настроения… Но то, что ты только что сказала, сумело скрасить весь его день. — Meine Fee… Она ревнует, — замечает он куда более веселым тоном. — Нет. Вовсе нет, — поспешно говоришь ты, отводя подбородок от его глупых обвинений. — А вот и да, — говорит он с несдерживаемым восхищением. — Уверяю тебя, я не такая… Твои щеки разгораются, а нервозность внутри живота скачет, как змея. Как ему всегда удается заманить тебя в ловушку? Кёниг откинулся в кресле, теперь на его плечах красуется его обычное достоинство. Он даже скрестил пальцы на коленях с таким видом, будто разговор, который он собирается вести с тобой, в очередной раз станет его любимым делом. Ты не знаешь, почему тебе всегда кажется, что с ним тебя допрашивают исподтишка, ведь Кёниг — самый простой, прямолинейный, тупой человек из всех, кого ты когда-либо встречала. И все равно… — Трахаться с другими женщинами — это плохо? — невинно спрашивает он со стула. — Плохо? — хмыкаешь ты, — Да, если тебе нужно заставлять женщин ложиться под тебя, значит, ты грубиян. — И… уродливый? — Очень уродливый. Самый уродливый мужчина в мире. — Хм. Но кто сказал что-то о принуждении? Кёниг спокойно смотрит на тебя, пока твой желудок опускается от его слов. Ты можешь только смотреть на него, пока кажется, что мир вокруг тебя рушится, рассыпается в небытие, когда снаружи светит солнце и поют птицы. Выгнать его из палатки — и чуть не дать ему по лицу в процессе — из-за того, что ты испугалась, когда он сделал тебе пылкий укус, — сейчас кажется самой глупой затеей. Если ты была так готова раздвинуть для него ноги и стонать под его языком, то наверняка какая-нибудь другая безумная женщина тоже захочет это сделать? Наверняка в этом лагере найдется хотя бы одна женщина, которая с удовольствием ублажит этого великана, который не бьет и не принуждает женщин. Которому нравится только… кусать, сжимать и облизывать их. Ты дуешься на него, губы уже почти дрожат, а он улыбается, так широко, так широко за этой маской. Черт бы его побрал. Затем он поднимается и идет к тебе, внезапно выглядя так, будто его не мучает похмелье. Он идет к тебе с медленной целеустремленностью, и ты сглатываешь слезы, стараясь не показать ему, как они леденеют у тебя в животе. — Я не прикасался к женщинам. Только к тебе. Он возвышается над тобой, глядя на тебя сверху вниз так, словно ты действительно самое очаровательное существо на свете. Ты не уверена, стоит ли верить его словам, но что-то внутри тебя говорит, что этот человек никогда не лжет. Каким бы тупым и глупым он ни был, он — самое надежное человеческое существо, которое ты когда-либо встречала. — Прошлой ночью спал только с землей, — говорит он и начинает ласкать твои волосы. Он даже перебирает их в руке, прежде чем перекинуть через плечо. Как будто ты просто его драгоценная, глупая маленькая жена, которую слишком сильно баловали. — Это была холодная любовница, — сетует он, снова излишне драматизируя, словно бедный актер в трагической пьесе. У тебя сильно болит сердце — ты клянешься, что Кёниг — самый раздражающий человек, которого ты когда-либо видела, самый невыносимый и любящий. Ты задаешься вопросом, не потратил ли он и свое семя на холодную, твердую землю? Отдал его Великой Матери, которая иногда действительно бывает холодной возлюбленной… Но не такой холодной, как ты. Ты удивляешься, насколько безумно то, что у тебя есть власть изгнать этого великана в холодную ночь из его собственного шатра. Кёнигу пришлось столкнуться с похмельем, проснувшись с прохладным рассветом. Его рука не такая теплая, как обычно, и ты начинаешь беспокоиться, что он подхватил гнев духов ветра снаружи, который вскоре ослабит его и доведет до лихорадки. Его кожа не должна ощущаться такой холодной, не тогда, когда он почти всегда пылает. — Я знаю растение, которое может помочь, — дипломатично говоришь ты, — С твоей… головой. Он смотрит на тебя, с каждым мгновением все более и более любопытствуя. Ты надеешься, что он не раздумывает, не пытаешься ли ты отравить его, когда он слаб. Но, видимо, он не настолько умен, потому что смотрит на тебя только так, словно ты теперь целое солнце, и совсем не похожее на то, от которого у него сегодня болит голова. Ты отворачиваешься от его руки — но не слишком быстро. Ты всего лишь чувствуешь себя застенчиво. И немного неловко. — Тебе стоит что-нибудь съесть. И выпить воды, а не вина. — Тебя заботит моя голова? Боги… Его голос такой, такой мягкий. Он снова видит все твои защитные механизмы, и ты ничего не можешь с этим поделать. Ты хочешь проклясть его, но не можешь. Просто не можешь. — Просто… Съешь немного фруктов, хорошо? И мне нужен чайник, чтобы я могла вскипятить воду для трав. Ты поднимаешься с кровати и стараешься не замечать его обожающего взгляда. Он не пытается прикоснуться к тебе снова; он просто наблюдает за тем, как ты расхаживаешь по комнате и что-то ешь, словно показывая, что, когда наступает утро, люди должны завтракать. Как будто ты мать, которая пытается показать пример, или суетливая молодая жена, которая пытается помочь своему мужу. Твои губы складываются в тонкую линию, пока ты ищешь не слишком мягкий виноград и кусок хлеба, на котором еще нет плесени. Ты хватаешь несколько инжиров: ты знаешь, что они его любимые, и приносишь их ему, чтобы сказать, что ты серьезно относишься к тому, что ему нужно поесть. И чувствуешь себя глупо. Ты даже не в силах посмотреть на него. Ты испытываешь такое странное чувство, такую слабость, такое тепло внутри, и это не потому, что ты испытываешь отвращение; черт, это противоположно отвращению..... — Я влюбился в тебя, — говорит Кёниг, принимая твоё скромное подношение еды. Ты замираешь на середине, положив их на его ладони, поднятые вверх, словно довольный тем, что даешь ему, даже если это всего лишь кусок хлеба и несколько инжиров. Боги. Мать… Не делай этого со мной… — Так вот как ты это говоришь? Ты делаешь вдох и выдох, спокойный, собранный — ты не собираешься падать в обморок из-за того, что какой-то сумасшедший великан думает, что влюблен. Да, вот так… Все в порядке. Он просто снова глупый. Он просто снова разыгрывает свои маленькие спектакли. Но когда ты смотришь на него, там нет ни актёра, ни глупой игры: он просто… Кёниг. Он отвечает на твой бессильный, загнанный в угол взгляд с теплой добротой, напоминая тебе о чем-то, о каком-то римском или греческом боге… Аполлоне. Да, именно его. Лавровый бог солнца Аполлон, тот самый, которого все так любят, потому что он всегда прогоняет страх, сомнения и тьму. Он — Аполлон, хотя даже не предпочитает лук. А научил ли переводчик Кёнига правильным словам? Запомнил ли он их, чтобы в нужный момент произнести их тебе? Твои губы начинают дрожать, и ты борешься за то, чтобы не содрогнуться от вздоха. Старая провидица была не права: этот человек станет твоей погибелью. — Я схожу за растением, — шепчешь ты, широко раскрыв мягкие глаза и напряженно выпятив грудь. — Nein, — бодро отвечает он, снова полный жизни и надежды, — Не один, малышка.